100 великих спортсменов



жүктеу 5.04 Mb.
бет8/30
Дата01.04.2016
өлшемі5.04 Mb.
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   30
: CDO -> BOOKS
BOOKS -> Европа Америка Австралия Литературно-библиографический справочник
BOOKS -> Г. А. Дүйсенбиева Б. У. Курбаналиев Әлем әдебиеті г. А. Дүйсенбиева Б. У. Курбаналиев
BOOKS -> 100 великих художников
BOOKS -> Қазақстан мұсылмандары діни басқармасы Әбу абдулла мұхаммед ибн исмайл ибн ибраһим ибн әл-муғира әл-бұхари сахих әл-бұхари
BOOKS -> Нұрғали Қадырбаев шығарма арқауы – шындық
BOOKS -> Қазақстан Республикасы Көлік және коммуникация министрлігі
BOOKS -> Шыңғыс айтматов таулар қҰЛАҒанда
BOOKS -> Кемел ойдың алыбы
BOOKS -> Мазмұндамалар жинағЫ Құрастырған: Исмадиярова Гүлшахар Бердиярқызы Алматы 2012

ДЖО ДИ МАГГИО

(1914–1999)


Джо Ди Маггио — на поле он был легок как сандвич с огурцом. Концентрируясь на каждом движении, Джо предпринимал осознанные действия с неосознанной — и необыкновенной — легкостью. Ничего надуманного, никакой игры на публику, представьте себе, только длинные скользящие шаги по середине зеленой лужайки, и вот мячик исчезает в его раскрытой перчатке. С битой в руках, по словам Боба Феллера, «лучшего, чем он, просто не существовало»: ноги широко расставлены, бита недалеко от плеча, сильные, быстрые запястья, замах, как из учебника, и безупречный удар, проносивший биту по безупречной плавной дуге. Кейси Стенгель, видевший всех, сказал: «Джо за всю карьеру ни разу не ошибся при ударе на базу. Лишь один раз он был выведен на дополнительную базу, и то благодаря судейской ошибке». Короче говоря, по словам того же Кейси: «Рядом с ним все прочие игроки казались водопроводчиками».

Однако если все мнения о мастерстве Ди Маггио сложить концом к концу, до вывода они все же не дотянутся. С одним-единственным исключением: его 56-игровая голевая серия, являющаяся одним из великих достижений бейсбола и личным памятником самому атлету.

Все началось в 1933-м, когда Винс Ди Маггио привел на просмотр к «Тюленям» из Сан-Франциско своего младшего брата. Этот «братец» настучал 0,340, совершил максимальное в лиге число пробежек — 169 и поставил рекорд Тихоокеанской Береговой лиги, добившись результата в 61-й кряду игре.

Три года спустя Ди Маггио перешел к «Нью-Йоркским Янки», которые лишь однажды выигрывали вымпел за последние семь лет. И он не просто перешел в эту команду, он сделал ее командой-победительницей, выведя «Янки» в мировую серию уже на первом году своих выступлений. Год спустя, в 1937-м, он набил 0,346 и возглавил список лиги по числу пробежек на базу, результативных пробежек и среднему числу удара. А «Янки» вновь выиграли мировую серию. В 1938-м он добился 0,324, а «Янки» опять оказались победителями мировой серии.

Нью-Йорк — такой город, который создает человеку репутацию выше самого из высоких небоскребов. К 1939 году популярность Джо вырвалась за пределы Нью-Йорка. Его классические черты, симпатичное лицо с римским носом появились на обложках нескольких национальных изданий, включая журнал «Лайф»; его имя замелькало в заголовках ежедневных газет; а его достижения сделались предметом пристального интереса любителей бейсбольных деликатесов.

Карта поездок команды начала совпадать с картой его турнирных достижений, и в 1939-м человек, которого спортивные обозреватели называли «Клиппером Янки», «Потрясающим Джо» или просто стариной «Джо Ди», возглавил список Американской лиги по бэттингу со средним показателем 0,381 и заслужил приз самого ценного игрока. И отнюдь не случайно «Янки» в четвертый раз победили в мировой серии за те четыре года, что он провел в команде.

«Янки» финишировали вторыми в 1940-м, но не по вине Ди Маггио, который победил в бэттинге второй раз со средним показателем 0,352. Однако 1940 год следует назвать годом подготовки Джо Ди Маггио к своему величайшему году — году, в котором он был результативен в 56 играх подряд, году, в котором его имя прочно заняло место в заголовках газет, гипнотизируя страну как ни один атлет, с тех пор как Бейб Рат совершил 60 пробежек на базу за четырнадцать лет до того.

Но если 1941 год был его годом, то 1949 год был годом его триумфа. В том году Ди Маггио, измученный колющей болью в пятке, в первых шестидесяти пяти играх сезона не участвовал. А потом, одним солнечным июньским утром, после двух с лишним проведенных в домашнем заточении месяцев за зализыванием болячек, Ди Маггио вдруг обнаружил, что боль, мешавшая ему сделать столь простое дело, как наступить на ногу, вдруг исчезла. Первые три игры, в которых имя Ди Маггио было занесено в бэттинг-лист «Янки», состоялись против «Бостонских Красных Носок» на их родной площадке в Фенвей-парк. И по ходу этого сурового, растянувшегося на три игры испытания Ди Маггио нанес всего лишь четыре метких удара по базе, совершил девять пробежек и набрал еще пять очков, заново переписав легенду о Джо Ди Маггио своей битой, и ею же принес «Янки» три победы в упорной битве за призовое место.

В 1950 году, уже в более типичном для Ди Маггио сезоне, он возглавил список лиги по среднему количеству попаданий и финишировал в числе пяти лучших. Но после 1951 года, когда его статистические показатели свалились до самого низкого уровня за всю тринадцатилетнюю карьеру, он убрал свою биту в чемодан с нафталином, выразив свое мнение следующим образом: «По-моему, я достиг уже той стадии, когда ничем уже больше не могу помочь своему клубу, тренеру, товарищам по команде и болельщикам». И сказав так, он с достоинством откланялся.

История игры и почитатели по-прежнему продолжали делать из Джо Ди идола и божка, назвав его в связи со столетием бейсбола «величайшим из живущих игроков». Чары Ди Маггио не рассеивались, так как вскоре после ухода с поля, сочетая оба любимых нацией способов времяпрепровождения, он женился на легендарной кинозвезде Мэрилин Монро, с редким юмором заметив, что «так-то оно лучше, чем гонять по полю с Джо Пейджем». Брак оказался недолгим, хотя и подарил нам один из величайших анекдотов о бейсболе: когда Мэрилин вернулась из Кореи, где развлекала солдат, она принялась со вкусом рассказывать: «Джо, ты никогда не слыхал подобных оваций». И Ди Маггио ответил: «Я?.. Ну что ты, слыхал…»

Так и было — тринадцать лет и все последующие годы. Джо Ди Маггио возвел себе монумент не похвальбой и не бравадой. Игрок командный и великий, он построил памятник себе способом старомодным — мастерством, честностью и внешне незаметным, но упорным трудом.
БОББИ ДЖОНС

(1902–1971)


Одной из самых интересных сторон карьеры Бобби Джонса является проявлявшаяся им в первые семь лет невероятная нестабильность, поскольку он то ослепительно вспыхивал, то погасал, словно искрящий электрический контакт. Но Джонсу были отпущены фараоновские семь тощих и семь тучных лет во всем их единстве. Об этом и наш рассказ — о внезапной сенсации, хотя для того, чтобы она родилась, потребовалось семь тощих лет.

Джонс впервые появился на национальной сцене в 1916 году. Четырнадцатилетний мальчишка с плотным телом, покатыми мускулистыми плечами, крепкими широкими запястьями и крупным лицом молодого южного джентльмена, что как раз и соответствовало действительности, поскольку он был родом из Атланты, Джорджия. Юный Бобби (он терпеть не мог этого имени, предпочитая ему краткое «Боб») играл в гольф с пяти лет. Его семья жила как раз неподалеку от площадки для гольфа в Атланте, и мальчишка, еще не понимая, что делает, начал баловаться с мячиком, конечно старым, и клюшкой — естественно укороченной. К семи годам он уже вовсю махал клюшкой, в девять стал чемпионом клуба, а в двенадцать посылал мяч на 240–250 ярдов, набирая 70 очков.

Всего за год перед первым появлением молодого Бобби Джонса на национальной арене Грантленд Райс, тогда являвшийся ведущим спортивным обозревателем страны, стоял, наблюдая за юным чудом в компании Элии Смита и Джима Барнса, двух прежних победителей Открытого чемпионата. На глазах троицы Джонс разыграл начало, могучим ударом послав мяч на какую-то давно забытую лужайку. Проследив за полетом снаряда, приземлившегося в десяти ярдах от лунки, они заметили, как отброшенная разочарованным юношей клюшка ударяется о ствол дерева. «Как ни жаль, — вспоминал Райс слова Смита, — но из него не получится настоящего гольфера… слишком темпераментен». Райс был вынужден согласиться: «Этот единственный недостаток может оказаться слишком весомым. Если он не научится владеть собой, то никогда не научится играть в гольф так, как способен это делать». Но прошли годы, прежде чем Джонс научился управлять собой так же, как и своими клюшками.

Когда Джонс появился в Филадельфийском клубе крикета «Мерион», чтобы впервые выступить в национальном любительском первенстве 1916 года, где он произвел фурор среди публики, напомнив Джекки Куганеску своим голубым беретом, голубыми глазами и победоносной улыбкой. Однако в его манерах не усматривалось ничего привлекательного, южным привычкам соответствовал южный же темперамент, проявлявший себя, в частности, в швырянии клюшки. Его противником в первом круге был Эбен Байерс — бывший чемпион среди любителей в 1906 году, и тоже имевший привычку чуть что запускать клюшкой в дерево. Их матч превратился в состязание скорее не в меткости, а в норове, и Джонс победил потому, что, как он сказал сам: «У Байерса раньше кончились клюшки».

На следующий день он победил Фрэнка Дайера. В третьем круге, играя с действующим чемпионом, Бобом Гарднером перед колоссальным скоплением публики, которое сделало бы честь и Дню Примирения <Ранее существовавший в США национальный праздник, отмечавший перемирие между странами Антанты и Германией в Первой мировой войне, теперь — День ветеранов. (Прим. перев.)>, он держал в узде и свой характер, и меткость, пока не проиграл на тридцать первой лунке. Публика приветствовала каждый его меткий удар аплодисментами, вдруг вспыхивавшими и угасавшими. Подобная реакция стала типичной для матчей Джонса, начиная с этого круга и до финального матча 1930 года, состоявшегося в том же клубе, когда он завоевал «Большой шлем».

Несколько следующих лет Джонс продолжал бороться со своим характером как человек, казалось бы обреченный всегда становиться собственной жертвой. Однако цепочка должна была где-то окончиться, и это самое «где-то» оказалось открытым первенством Британии 1921 года. Показав поначалу среднюю, в общем-то, игру, он потратил пятьдесят восемь ударов на первые одиннадцать лунок, а потом забрал свой мяч. В боксе в подобных случаях выбрасывают на ринг полотенце; в гольфе это попросту непростительно. Особенно на открытом первенстве Британии, с его почтением к традициям гольфа, бытующим среди джентльменов. Джонсу надлежало усвоить этот урок и в свои девятнадцать лет стать мужчиной.

Но ему предстояло стать и чемпионом. И это наконец случилось в 1923-м на открытом первенстве США в «Инвуд Кантри Клуб», что на Лонг-Айленде, но лишь после того как катастрофическая двойная ошибка на семьдесят второй лунке заставила его участвовать в переигровке с крошечным шотландцем, Бобби Крукшенком. К восемнадцатой лунке на переигровке счет был равным. Наступила очередь Крукшенка, и он послал невысокий мяч, вкатившийся на неровное поле. Джонс ответил далеким ударом и попал на мягкое поле на краю неровного поля. И перед ним встал выбор: или остановиться перед водной преградой, или рискнуть и перебросить мяч через нее на край неровного поля. С дымящей в зубах сигаретой он решил рискнуть и забросил мяч на зеленое, послав его на 190 ярдов — в пределах 5 футов от колышка.

Так Бобби Джонс выиграл свой первый чемпионат. И, начиная с той поры, победы посыпались на него одна за другой. Джонс сражался только с полем.

Следующие восемь лет — «тучных лет», если вам угодно, Джонс установил эталон, так и оставшийся непревзойденным. Каждый год он побеждал хотя бы в одном из крупных американских турниров: на его счету четыре победы в открытом первенстве и пять в любительском. Столь высококачественный гольф в течение такого продолжительного отрезка времени не удавалось демонстрировать более никому.

В начале 1930 года Бобби Крукшенк сказал о Джонсе: «Он просто слишком хорош. Он поедет в Британию и выиграет там любительское и открытое первенство, а потом вернется сюда и победит в открытом и любительском чемпионатах. Он играет слишком хорошо, чтобы его можно было остановить». А потом Крукшенк подкрепил свое предсказание, заключив пари на 500 долларов, поставив 50 к 1 на Джонса в том, что тот выиграет так называемый «Большой шлем», который один из спортивных обозревателей назвал «Неприступным Четырехугольником Гольфа».

В 1930 году Британский любительский чемпионат был разыгран на историческом поле Королевского и Старинного клуба в Сент-Эндрюсе, и после восьми раундов упорной борьбы Джонс выиграл свой первый британский любительский титул. И вместе с тем первую часть «Большого шлема». Потом начались соревнования в Хойлейке, второй этап — Открытый чемпионат Британии. Особо не напрягаясь, он финишировал в двух фарлонгах от всех остальных. До цели оставалась половина пути, и пари Бобби Крукшенка начинало казаться вполне реальным.

Вернувшегося победителя приветствовали дома как истинного героя. В Нью-Йорк-Сити устроили один из патентованных парадов. Когда один из друзей Джонса поинтересовался у раздосадованного суетой полисмена о причине такого шума, тот ответил: «Это из-за какого-то поганого гольфера».

В итогах Открытого первенства США в Интерлахене возле Миннеаполиса никто не сомневался. Предоставив дело своей клюшке носившей имя «Бедовая Джейн» <В честь носившей такое прозвище Марты Джейн Канэри, героини пионерских времен, знаменитой, в частности, умением метко стрелять.>, он положил 40-футовый мяч в семьдесят вторую лунку, чего вполне хватило для завоевания чемпионского титула. Итак, из четырех титулов были завоеваны уже три, оставался всего один, и букмекер Бобби Крукшенка уже слышал шаги фортуны.

Поход за четвертым из титулов «Большого шлема» был легкой прогулкой, так как Джонс поставил рекорд в квалификационном раунде, а потом триумфально пронесся по полю; Джин Хоманс, его последняя жертва, проиграл 8 и 7. «Большой шлем» был завоеван в первый и в последний раз.

В возрасте двадцати восьми лет, не имея более непокоренных вершин, обеспечив себе место в истории, Бобби Джонс оставил игру. Бобби Джонс поднялся на самую вершину игры, оставив на память свой рекорд, который никогда не изгладится из памяти болельщиков.
ЭЛДЖИН БЕЙЛОР

(родился в 1934 г.)


Дело в том, что у папы-Бейлора были часы. Золотые часы. Карманные часы. И если быть точным — часы фирмы «Элджин». «В честь этой фирмы он и выбрал мне имя», — утверждал Бейлор впоследствии. И это было вполне справедливо, поскольку в последующие годы Элджин Бейлор работал на баскетбольной площадке с точностью часового механизма.

Однако на то чтобы стать звездой, Элджину потребуется время. Родившийся в столичном округе Вашингтон во времена, предшествовавшие интеграции рас, юный Элджин остался незамеченным восточным баскетбольным сообществом, даже невзирая на то, что мог похвастать попаданием в городскую баскетбольную сборную. И тут вмешавшаяся судьба предложила ему окольный путь — через занятия футболом.

Случилось так, что один из старых приятелей Элджина, Уоррен Вильямс, отправился в небольшой колледж в Айдахо, чтобы учиться там и играть в футбол. Когда его спросили, не знает ли он на востоке других хороших футболистов, Вильямс ответил, что знает очень сильного игрока по имени Элджин Бейлор и что лучшего найти сложно — хотя весь футбольный опыт Бейлора ограничивался несколькими играми с приятелями за клуб «Ребята Северо-запада».

Итак, Элджин отправился в столичный город Колдуэлл, Айдахо, чтобы стать одним из 485 студентов колледжа. Оказавшись там через две недели после начала предсезонной подготовки, он сразу же выгрузился из поезда под дождь. После трех дней непрерывных дождей команда перебралась в спортивный зал, где Элджин играл в баскетбол вместе с товарищами по команде. Примерно на четвертый день, согласно воспоминаниям Элджина, тренер, отнюдь не случайно оказавшийся также тренером баскетболистов, подошел к нему и сказал: «А я и не знал, что ты умеешь играть в баскетбол». Бейлор ответил: «Но вы и не спрашивали». Тогда тренер, отлично понимавший, какой вид спорта обеспечивает наличие масла на его куске хлеба, спросил у Бейлора, не предпочтет ли он в таком случае баскетбол футболу. «Отлично, — сказал Бейлор. — Буду играть в баскетбол». На этом его футбольная карьера закончилась и началась баскетбольная.

Но фортуна еще не закончила свои дела с Элджином. Во всяком случае пока. Дело в том, что однажды вечером, после завершения своего первого сезона, когда Элджин ходил по коридорам спального корпуса, до внимательного уха молодого человека донеслось не что иное, как радиорепортаж о финальной встрече 1955 года НКАА между Сан-Франциско и Ласаллем. Бейлор уселся послушать репортаж, казавшийся таким ярким и наглядным. «Я читал о Томе Гоула и Билле Расселе в газетах, но слышать рассказ об игре по радио было все равно, что видеть ее собственными глазами, — вспоминал Бейлор. — Я буквально видел, как они перехватывали броски, подбирали отскоки и забрасывали мячи. Впечатление было настолько волнующим, что превосходило любую виденную мной игру. И слушая комментатора, я сказал себе: "А хорошо было бы поиграть в чемпионате НКАА (Национальной студенческой спортивной ассоциации США)"».

Этот полет мысли привел его к следующей идее: неплохо бы перевестись в колледж, предпочтительно на Северо-западе, где играют в большой баскетбол. Он разослал прошения, и желание его исполнилось — Элджин получил согласие университета города Сиэтла. И за следующие более чем три года Элджин привел «Вождей» к рекордным 66 победам при 21 поражении, его вихляющая манера вести мяч и невероятные броски из прыжка поражали зрителей.

На третьем году выступления реализовалась и другая часть желания Элджина: играть в чемпионате НКАА. Совершая ходы внутри ходов, Бейлор продолжал удивлять, изумлять и потрясать зрителей и вывел Сиэтл в соревнование, тогда еще не носившее имени «Финальной четверки». В полуфинальной встрече с командой штата Канзас он выкинул фокус, который его бывший тренер, Эл Брайтмен, назвал «самой прохиндейской штучкой из всех, которые я видел в его исполнении. Канзасец Боб Бузер шел на него головой вперед. Элджин стукнул мячом в голову Бузера, потом обвел его и отправился прямо к корзине. Он поступил так потому, что этого требовала логика мгновения. И он был прав». Элджин еще не раз оказывался «правым», и, хотя Сиэтл уступил Кентукки в финальной серии, он был назван самым ценным игроком турнира, забросив 135 очков в пяти играх. Учитывая общеамериканскую известность, это делало его первым кандидатом на повышение в классе в 1958 году.

«Миннеаполис Лейкерс» являлись тогда слабейшим звеном в НБА, команда балансировала на грани банкротства и полной неизвестности. Нищая, ничем не примечательная команда, ничем не блиставшая в сезоне 1957/58 года, могла похвастать лишь 19 победами при 53 поражениях. Команда нуждалась в любой помощи — и в первую очередь на площадке. И помощь эта явилась в лице Элджина Бейлора, подписавшего с больной «Лейкерс» контракт на значительную по тогдашним меркам сумму в 20000 долларов.

Бейлор прибыл в тренировочный лагерь «Лейкерс». Впоследствии он вспоминал свои тогдашние впечатления: «Мне никогда в жизни не приходилось видеть сразу столько рослых людей. В колледже можно увидеть одного-двух длинных парней, но они обычно не наделены необходимыми физическими способностями. А там, в тренировочном лагере, когда я увидел этих верзил, то усомнился в том, что сумею чего-то добиться. Но уже после первой тренировки я ощутил, что ничем не уступаю им».

Нет, он был лучше. Много лучше. Начиная с самой первой игры с «Цинциннати Ройялс», Элджин стал вносить погашающие платежи — с процентом — на вложение в него 20000 долларов, забросив 25 очков. В другой игре против «Ройялс» он набрал 55 очков, показав самый высокий результат того сезона в одной игре. Похожий отчасти на св. Витта и отчасти на св. Павла, он исполнял больше вариаций на тему, чем удалось бы придумать самому Мусоргскому <Мусоргский Модест Петрович (1839–1881), великий русский композитор.>, — шла ли речь о том, чтобы доставить мяч в корзину быстрее-чем-можно-прочесть-это-слово, или молниеносным финтом приготовиться к броску, или отдать пас партнеру по команде, или разразиться каскадом обводящих движений, он проделывал все это, подергивая головой, словно черепаха, убирающая голову под панцирь, — чтобы не вышло чего нехорошего.

Но если Бейлор являлся отличной машиной по забрасыванию мячей, то на подборе он работал не менее качественно. Нападающий ростом шесть футов пять дюймов (198 см), каким бы крепким он ни был, не способен раздвигать поднимающийся вокруг лес локтей и тел, подбирая отскок за отскоком, особенно если при этом приходится иметь дело с личностями, более похожими на великанов. Но именно это и делал Бейлор: раз за разом, упорно, с силой и расчетом, точной выдержкой и интеллектом. Его партнер по команде, Джим Кребс, мог только удивляться: «Он подпрыгнет, опустится, прыгнет снова. Я видел, как он подскакивал таким образом до четырех или пяти раз. И он умел выбирать момент. Такие люди, как я, полагались на блокировку. Но "Элдж" оказывался там, где надо в нужный момент».

В конце первого года выступлений Бейлор стал четвертым в лиге по результативности, в среднем набирая 24,9 очка за игру; третьим по подбору, при среднем числе 15,0 за игру; и девятым по передачам при показателе 4,1 за игру. Теперь пришло его время.

В 1959–60 годах Бейлор поднял свою среднюю результативность до 29,6 очка за игру, а потом в сезоне 1960/61 года и сами «Лейкерс» перебрались в Лос-Анджелес. Но подобная смена сцены вполне устроила Бейлора, быстро сделавшегося одной из самых ярких звезд города звезд — при его легких движениях и способностях плеймейкера. И конечно же результативности, достигшей максимума в игре с «Нью-Йорк Никс» (71 очко) и в среднем составившей 34,8.

К этому времени его тренер, Фред Шаус, называл своего подопечного «величайшим крайним среди всех, кто когда-либо играл в профессиональном баскетболе». Но даже «величайший крайний» не мог принести Лос-Анджелесу мировое первенство, и 1961/62, 1962/63 и 1964/65 годы «Лейкерс» проигрывали в финалах «Бостон Селтикс», команде, груженной баскетбольными талантами по самый фальшборт.

На матче открытия чемпионской серии 1965 года с «Балтимор Баллетс» Элджин извернулся для совершения броска в прыжке и повалился на площадку как марионетка с перерезанными веревочками, корчась от боли. Игроки на скамейке балтиморской команды услышали отчетливый хруст. Бейлор поднялся и попытался продолжить движение, но снова рухнул, извиваясь от сильной боли. Сказались 23445 минут профессиональной беготни по паркету — он надорвал верхнюю восьмушку коленной чашки.

Ему удалили часть коленной чашки, сухожилий и связок, и очистили колено от острых частиц кальция. Врачи держались с суровостью могильной плиты, местные газеты уже заказывали некрологи, но Элджин, закованный в гипс от лодыжки до бедра, старался подобно Шалтаю-Болтаю собрать себя воедино. И вновь стать Элджином Бейлором.

Если, как сказал однажды Томас Карлайл, гениальность можно определить как бесконечную способность терпеть боль, то в качествах Элджина можно не сомневаться, ибо он сумел вернуться назад в игру. Накачанный новокаином, этот человек, который сам называл себя «сказочным инвалидом», достиг в сезоне 1965/66 года немногого, по словам комментатора Чика Хеарна, «являясь бледной тенью себя самого». Но он гнал себя вперед, восстановив хотя бы власть над телом, если не движения, которые делали его уникальным.

Теперь человек по имени Элджин превратился в часы, нуждавшиеся, чтобы их заводили на год в течение двух недель. Но тем не менее каким-то загадочным образом он сумел вернуться в следующих двух сезонах, набирая в среднем по 26 очков за игру, и однажды вывел «Лейкерс» в новую неудачную финальную серию против «Кельтов».

После следующих двух сезонов песок в склянке его часов наконец подошел к концу. Боль нельзя было уже смирить даже новокаином. И следуя правилам чести, Элджин Бейлор, проведя четырнадцать лет на паркете, ушел на покой со следующими словами: «Я не хочу продлять собственную карьеру, не имея более возможности поддерживать тот уровень, который я установил для себя». А уровень этот выдержал испытание временем.
ЭМИЛЬ ЗАТОПЕК

(1922–2000)


Представьте себе, если хотите, человека вечно недовольного, нахмуренного и насупленного, скривившегося, словно он только что проглотил какую-то гадость, язык выставлен изо рта, глаза просительно воздеты к небу, руки терзают живот на каждом вымученном шагу, и можете сказать себе, что увидели столь редкий образчик человеческой природы, как Эмиль Затопек.

Он бежал по дистанции, как написал один из обозревателей, «словно человек, терзаемый внутренними демонами». Его стиль, особенно потрясавший зрительский нерв, как будто должен был продемонстрировать, что Затопек умирал на каждом шагу. Как написал один из обозревателей, он напоминал «человека, сердце которого пронзили кинжалом».

Однако достижения Затопека были еще более удивительными, чем его стиль.

Затопек начал бегать — и гримасничать — на стадионах родной Чехословакии в достаточно зрелом возрасте — девятнадцати лет. В своем самом первом забеге на соревнованиях — на 1400 метров он финишировал с ничем не примечательным временем 4 минуты 24,6 секунды. Через несколько месяцев кованые сапоги зашагали по земле его родного отечества, и Затопек сменил шиповки на армейские сапоги, вступив в Чешскую армию, чтобы защитить свою страну от орд немецких захватчиков. Во время войны Затопек продолжал тренироваться, пробегая по утрам по меньшей мере десять миль, топая тяжелыми армейскими сапогами. А иногда и ночью — в тех же сапогах и с фонариком.

После войны, в 1945 году, Затопек решил доказать, что не тратил времени даром и проехал примерно три сотни миль на велосипеде из Праги в Берлин, пригласив себя самого на матч союзных войск по легкой атлетике. Ему велели топать восвояси и не пачкать чужие полотенца, но Затопек остался и победил на дистанции.

Его появление на международной арене состоялось в 1948 году на Лондонских Олимпийских играх, где он победил на дистанции 10000 метров спустя всего два месяца после своего первого выступления на ней и финишировал всего в полутора метрах за спиной победителя на дистанции 5000 метров на залитой дождем беговой дорожке. После этого соревнования началось его победное шествие по стадионам континента, почти всегда с рекордным временем на дистанциях от 5000 до 30000 метров.

А потом были Олимпийские игры 1952 года в Хельсинки, давшие миру самое выдающееся выступление бегуна во всей истории легкой атлетики.

Затопек начал свою серию с победы на 10000 метров, побив сразу два олимпийских рекорда — скорости и драматичности, измотав своих соперников, он выиграл у них примерно 100 ярдов.

Три дня спустя Затопек попытался установить дубль на стайерских дистанциях, не покорявшийся ни одному олимпийскому божку после финна Ханнеса Колемайнена, который выиграл золото на 5000 и 10000 метров еще в 1912 году. Обладая достаточной для этого силой и возможностями, Затопек решил развлечься во время предварительных забегов. Во-первых, видели, как он переговаривался с другими бегунами на последних кругах дистанции, причем вел, так сказать, живой монолог, во-вторых, когда становилось ясно, кто из остальных бегунов пройдет в следующий круг, он замедлял бег и позволял остальным четверым победителям обогнать себя — ну прямо коп, регулирующий дорожное движение.

Однако финальный забег оказался куда более серьезным мероприятием не только для Затопека, но и для всего мирового спорта. Так во всяком случае казалось. Одна из парижских газет вышла с заголовком: «Финал на 5000 метров? Он станет атомной бомбой Игр!»

Бегуны, собравшиеся на стартовой линии, успели добиться немалых достижений в настоящем и прошлом и им предстояло еще многого достичь в будущем. На беговой дорожке собралось едва ли не рекордное скопление талантов во всей олимпийской истории. С самого начала Затопек вместе с фаворитом из Германии Хербертом Шаде; франко-алжирцем Аленом Мимуном; Крисом Чатевеем, который впоследствии прославится как «кролик» Роджера Баннистера; и англичанином Гордоном Пири оторвались от группы, с полным безразличием к судьбе всех остальных. Круг сменялся кругом, лидерство в рыцарственной манере переходило от одного бегуна к другому, и уже казалось, что победить может любой из пятерых.

Колокол перед последним кругом прозвучал словно пушечный выстрел приступающей к сражению армии, и Затопек, с таким выражением на лице, словно боги уже успели крепко насолить ему, а теперь наконец собрались уничтожить, выдвинулся на первое место. Его примеру последовал Шаде. Потом на противоположной от финиша прямой сделал свой ход Чатевей, вышедший вперед и опередивший наседавших ему на пятки Мимуна и Шаде, отодвинув Затопека на четвертое место. На последней кривой Затопек, внешне являя собой самого утомленного, несчастного и негодующего на судьбу бегуна, понесся, в соответствии со словами одного из обозревателей, «как если бы ему в каждую шиповку подложили по скорпиону». Его красная майка раскачивалась пока за спинами остальных. Но каждый вымученный шаг выдвигал его вперед и наконец принес победу с отрывом в пять ярдов от финишировавшего вторым Мимуна и олимпийским рекордом 14:06,6.

Результат этот был и рекордом Чехословакии, и, можно сказать, дважды рекордом. С Олимпийских игр 1912 года никто не побеждал сразу на 5000 и 10000 метров. Теперь Эмилю Затопеку принадлежал дубль на обеих дистанциях, причем в обоих случаях с олимпийскими рекордами. Но он еще не закончил своих выступлений — ему предстояло добиться еще многого.

И даже очень многого. В тот же самый день, когда Затопек победил на дистанции 5000 метров, его жена Дана Затопкова завоевала золотую медаль в метании копья. С улыбкой на обветренной физиономии Затопек молвил: «В настоящее время личный зачет в Олимпийских играх семейства Затопеков составляет 2:1. Результат слишком шаткий. И чтобы сохранить свой престиж, я попытаюсь улучшить его в соревновании марафонцев». Однако на победу его рассчитывать всерьез не приходилось, так как Затопек никогда не бегал эту дистанцию.

Однако Затопек просто все хорошо просчитал, когда попытался посягнуть на беспрецедентный «хет-трик». Привыкнув к традиционным дистанциям, Затопек не смущался отсутствием или наличием публики; его тревожила только возможность существования таких стратегий бега, о которых он не знал, поскольку воды сии оставались для него неведомыми. Всегда интересным образом толковавший свой бег и соперников, Затопек решил следовать манере бегуна, которого он считал фаворитом, Джима Петерса из Великобритании, всего лишь за шесть недель до того показавшего лучший результат во всей истории марафона. Отыскав номер Петерса в утренних газетах, Затопек нашел его на стартовой линии, выделив из основного состава марафонцев, и представился. А потом держался за ним, словно хвост за кометой, поскольку Петерс с самого начала взял рекордную скорость.

Через шестнадцать миль Затопек, бежавший локоть к локтю с Петерсом, вывалив на щеку язык, повернулся к сопернику и спросил: «А не прибавить ли нам?» Взволнованный неожиданным соперничеством, Петерс смог лишь ответить: «Действительно стоит», и, изображая свежесть, прибавил шагу. Но ухмылявшийся Затопек оставался возле его плеча, ехидно спрашивая: «А нельзя ли еще быстрее?» Наконец после двадцати миль Петерс, ноги которого начинала сводить судорога, не смог более держаться вровень с Затопеком и отстал. Продолжая бег с прежней мрачной гримасой на лице, Затопек сумел сохранить скорость и вбежал на стадион, намного опередив своих преследователей. Заметившая появление бегуна на дорожке огромная толпа разразилась приветственными криками: «За-то-пек, За-то-пек», когда летучий чех закончил последний круг марафона с рекордным временем еще до того, как преследовавшие его бегуны сумели вбежать на стадион. Герой Игр 1952 года уже раздавал автографы, когда пришедший вторым Рейнальдо Горно из Аргентины пересек линию финиша. И кто же приветствовал его на финишной отметке долькой апельсина? Конечно же Эмиль Затопек.

Совершив сей неслыханный «хет-трик» на стайерских дистанциях, Эмиль Затопек поставил себя в ряд величайших спортсменов всех времен, сделавшись одновременно, по словам самого Роджера Баннистера, первым в мире человеком, пробежавшим милю менее чем за четыре минуты, «величайшим атлетом послевоенного мира» — и среди хмурых, и среди жизнерадостных спортсменов.



1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   30


©netref.ru 2017
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет