Александр александрович зимин



жүктеу 135.55 Kb.
Дата27.04.2016
өлшемі135.55 Kb.
: files
files -> Шығыс Қазақстан облысындағы мұрағат ісі дамуының 2013 жылдың негізгі бағыттарын орындау туралы есеп
files -> Анықтама-ұсыныс үлгісі оқу орнының бланкісінде басылады. Шығу n күні 20 ж
files -> «Шалғайдағы ауылдық елді мекендерде тұратын балаларды жалпы білім беру ұйымдарына және үйлеріне кері тегін тасымалдауды ұсыну үшін құжаттар қабылдау» мемлекеттік қызмет стандарты
files -> «Наркологиялық ұйымнан анықтама беру» мемлекеттік көрсетілетін қызмет стандарты Жалпы ережелер «Наркологиялық ұйымнан анықтама беру»
files -> Регламенті Жалпы ережелер 1 «Мұрағаттық анықтама беру»
files -> «бекітемін» Шығыс Қазақстан облысының тілдерді дамыту жөніндегі басқармасының басшысы А. Шаймарданов
files -> «бекітемін» Шығыс Қазақстан облысының тілдерді дамыту жөніндегі басқармасының бастығы А. Шаймарданов
files -> Шығыс Қазақстан облысының тілдерді дамыту жөніндегі басқармасының 2012 жылға арналған операциялық жоспары
files -> Тарбағатай ауданының ішкі саясат бөлімі 2011 жылдың 6 айында атқарылған жұмыс қорытындысы туралы І. АҚпараттық насихат жұмыстары
Муравьев В.А. Александр Александрович Зимин (1920-1980) // Историки России: Послевоенное поколение. М.: АИРО-ХХ, 2000. С.165-176.




АЛЕКСАНДР АЛЕКСАНДРОВИЧ ЗИМИН

1920-1980
Я не был столь близко знаком с Александром Александровичем Зиминым, чтобы иметь смелость написать о нем воспоминания. Не был его прямым учеником, чтобы, подобно Сергею Михайловичу Каштанову, воссоздать самым тщательным образом его биографию или профессионально размышлять о книге, которой достоин этот великий историк, не имевший академических чинов, но при жизни вошедший в отечественные и зарубежные универсальные и исторические энциклопедии. Но я все-таки был студентом на восходе его профессорской деятельности, слушал не частые его лекции – он в мои студенческие годы читал в Историко-архивном институте только специальные курсы. Студентом и аспирантом я бывал на его семинарах. Был свидетелем многих его выступлений с академической и вузовской трибуны, учился логике, эрудиции, мощности доказательств. Он был моим оппонентом при зашите кандидатской диссертации и вместе с другим оппонентом – его учеником и коллегой Владимиром Борисовичем Кобриным – превратил защиту в искрометный пир умов. Мои проблемы – споры в российской историографии XVIII - начала XX вв. по поводу феодализма в Древней и средневековой Руси – страстно интересовали обоих и, Бог свидетель, сквозь мои материалы и суждения они оба видели куда дальше, чем я. Мы спорили – и в споре, по колено в снегу брели к занесенной в самом центре Москвы северной стене Спасской церкви Заиконоспасского монастыря, чтобы чистить перчатками и читать надписи вязью на древнерусском и на латыни на памятных досках школярам Славяно-греко-латинской академии. Я сидел на полу у полок великолепной Зиминской библиотеки и жадно читал – ни-ни, не дай Бог, упомянуть в те годы в нашей печати – книги Георгия Вернадского или с удивлением смотрел дополнения и изменения в зарубежных прижизненных переизданиях "Очерков" Милюкова. Мы порой встречались вне Москвы, на конференциях – и улыбкой, радушием, особой шутливой колкостью, позволительной только к друзьям – он убирал дистанцию, "поднимал" своего собеседника, вызывая в душе неизъяснимый долг благодарности. Однажды ночью – срок был предельно короткий – я торопливо читал вторую или третью машинописную копию монографии о "Слове", не вполне понимая тонкости анализа Зимина, феноменальную технику вскрытия "сшивок", но осознавая, что становлюсь свидетелем и в какой-то мере соучастником грандиозного события в отечественном источниковедении. Потом мне было стыдно от отвратительной – казалось, такое уже невозможно – кампании против Зимина и последующего замалчивания того, что произошло. Нас объединила кафедра источниковедения и вспомогательных исторических дисциплин Историко-архивного института. Я пришел на эту кафедру, когда Зимина уже не стало. С длинной памятной панели, с роскошной цветной фотографией нашего знаменитого здания, Синодальной типографии 1814 года в центре они, знаменитые профессора кафедры смотрят на нас – Александр Игнатьевич Андреев, Александр Александрович Зимин, Владимир Борисович Кобрин, Владислав Крескентьевич Лукомский, Александр Лазаревич Станиславский, Александр Николаевич Сперанский, Николай Владимирович Устюгов, Лев Владимирович Черепнин...

Моя "узкая" профессия – историография. Читая лекционный курс студентам, я думаю – как же сформировать для них такой облик ученого, где была бы российская историческая наука, его поколение, мое поколение, поколение моих нынешних студентов, родившихся – уже после Зимина.



* * *

Говоря об ушедшем ученом такого масштаба и такой силы воздействия на историческую науку, какие были присущи Александру Александровичу Зимину, мы всегда склонны видеть три ситуации, три среза: до ученого, при нем, после него. Смысл работы историографа – определить феномен ученого прошлого, даже недавнего прошлого, в науке его века. Но феномен А.А. Зимина никак не укладывается в схему; всей своей научной судьбой историк как бы склонен опрокидывать все схемы. Уже обозначение времени при нем –имеет два значения: одно –до февраля 1980г., при самом историке; второе значение связано с изданием в 80-е –начале 90-х гг. его трудов. Три книги – половина – из его шеститомной серии, которую он был склонен называть "Россия на пороге нового времени" ("Россия на рубеже XV-XVI столетий", "В канун грозных потрясений: предпосылки первой крестьянской войны в России" и "Витязь на распутье: Феодальная война в России XV в.) изданы в 1982 - 1991гг. Это не была публикация творческого наследия с неизбежно присущим такому делу научно-мемориальным уклоном. В силу ряда причин, прежде всего из-за перемен в отечественной исторической науке, оказалось продолженным соучастие историка, ибо в значительной мере именно в этих работах в полный голос было заявлено то, что порой только намечалось в его работах 50-70-х гг., в том числе в трех прижизненных работах этой серии ("Реформы Ивана Грозного", "Опричнина Ивана Грозного", "Россия на пороге нового времени: Очерки политической истории России первой трети XVI в."). Кажется, острее любого последующего историографа это ощущал сам А.А. Зимин. В книге "В канун грозных потрясений", отразившей концепцию историка в том виде, в каком она сложилась к концу 70-х гг., он писал, что "взгляды автора по ряду важнейших вопросов претерпели существенные изменения"1. В обращении к читателю, которым открывается "Витязь на распутье", ждавший издания 11 лет после автора, А.А. Зимин сожалеет, что нет сил перечеркнуть сделанное им "на заре туманной юности" и переписать вышедшие тома серии "Россия на пороге нового времени" в том ключе, в каком написан "Витязь"2.



Другое замечание вытекает из первого. Велик соблазн, опираясь на такой конечный результат творческого пути ученого, мыслить в категориях результата и самый этот путь. Но это было бы, если не прямой ложью, то граничащей с нею примитивизацией процесса. Близкие сотрудники А.А. Зимина – В.Б. Кобрин, Я.С. Лурье, А.Л. Хорошкевич – подчеркивали замечательную особенность личности Зимина-историка: с годами он становился не консервативнее, как бывает часто с учеными, а радикальнее, свободнее от традиционных воззрений. С возрастом к А.А. Зимину приходила ! большая раскованность, независимость мысли. Но именно они же отдавали себе отчет в том, что начало творческой деятельности историка пришлось на время "господства созданных в эпоху сталинского засилья схем исторического развития России", что первые крупные шаги Зимина-историка несли на себе следы влияния этих схем, что его научная жизнь была все более крепнущим преодолением.

Нет пока более трудного вопроса в отношении А.А. Зимина, чем вопрос о том, в чем состоял при жизни и в чем состоит в историографическом аспекте его поразительный феномен. Проблема не может быть понята и объяснена по частям, а механическая совокупность открытий А.А. Зимина, как бы высоко мы ни отмечали частные успехи, прорывы историка, никак не открывают феномена в его цельности. Его не объясняет сам по себе огромный масштаб научной деятельности историка, охвативший три грандиозных комплекса проблем – Древняя Русь и Русская Правда, социальная и политическая история России XV- начала XVII в., русская историография XIX - начала XX в. С учетом реакций историка – выступлений в дискуссиях, разнообразных по форме откликов на труды коллег – не остается ни одной существовавшей в науке 40-х – 70-х гг. проблемы, от истории хозяйства до духовной культуры страны IX-XVIII вв. – которая не была бы в поле зрения А.А. Зимина. Частью – но только небольшой частью этого феномена – являются археографическая деятельность А.А. Зимина, открытие и публикация новых источников и строго научное издание источников традиционных, поразительная глубина прочтения исторического источника, текстологическая работа. Не объясняют целого ни новая проблематика изучения, восстановленная им после продолжительных драматических разрывов советской историографии с дореволюционной (как это произошло с публицистикой XVI в. или с историей опричнины) или впервые введенная А.А. Зиминым. И уж тем более мы не находим объяснения во внешних методологических проявлениях историка – в этом отношении А.А. Зимин просто неуловим. СМ. Каштанов, более, чем кто-либо другой знакомый с нюансами творчества А.А. Зимина и его внутренней "лабораторией", написавший обстоятельную биографию историка в подготовленной к изданию библиографии его трудов (выходит в марте-апреле 2000г.), вспоминает о мимолетном замысле А.А. Зимина написать труд по методологии истории и отказе от этого замысла из-за внутренней непредрасположенности к абстрактно-теоретическим сюжетам. Он же отмечал, что как воспитанник советской школы и советского вуза, как профессиональный историк, пишущий и печатающийся в СССР, А.А. Зимин, конечно, знал основные догмы марксизма и умел к месту применить ту или иную цитату из "классиков", хотя и не слишком грешил этим. В отличие от СБ. Веселовского, Зимин публично не оспаривал положения Маркса, но и, в отличие от Л.В. Черепнина, не пробовал и "творчески развивать" марксизм. Экономическое учение Маркса, справедливо полагает С.М, Каштанов, и даже материализм как философская система были ему чужды и не владели его умом. Он придерживался "позитивистского отношения к истории, в целом в духе дореволюционной науки, преодолев, впрочем, такие ее недостатки, как иллюстративность в подборе источников и юридический подход в трактовке экономических и политических явлений. Он всю жизнь находился в состоянии внутренней (до некоторых пор тщательно скрываемой) оппозиции к тоталитаризму и, как и многие, отождествлял с ним марксизм". Ему импонировали совсем другие кумиры – Шпенглер, Бердяев, "Вехи".

Обращение к творческой деятельности А.А. Зимина, одновременно протекавшей и в организационном центре (Институт истории АН СССР), и в политико-идеологическом концептуальном "центре" построений советской исторической науки 40-х – 70-х гг., и носившей в большей или меньшей степени маргинальный характер по отношению к этой науке, выявляет существенные различия между исторической наукой, как социокультурным явлением, и историопи-санием, как способом познавательной деятельности. История исторической науки и историография, грани между которыми усиленно пытались стереть в конце 80-х – 90-е гг., не идентичны и порою способны далеко отстоять друг от друга. Дело не только в существенном различии объекта и предмета изучения того и другого. Существенно изменяется и вся внутренняя структура понятийно-категориального аппарата. В исследовании истории исторической науки, которую нельзя в целом интерпретировать иначе, чем социокультурный феномен, иерархию понятийного аппарата возглавляют социально-политические, идеологические, организационные категории; историко-концептуальные же категории рассматриваются преимущественно в их обращении к доминантам массового сознания. К исторической науке и к ее истории в первую очередь применимы (и уместны) получившие в последние годы широкое хождение понятия "управляемая наука", "репрессированная наука", "воспитание истории" и т.п., значительно менее уместные в исследовании собственно познавательного процесса. В историографическом же дискурсе иерархия понятийного аппарата начинается с теоретико-исторических, методологических, источниковедческих категорий, а историко-концептуальная область соотносится с социокультурным феноменом исторической науки. Путаница между двумя этими сферами ведет к замещению и срыву суждений в той и другой сфере и к драматическим расхождениям как в оценке социокультурного феномена, так и познавательного процесса.

Творчество А.А. Зимина, если воспользоваться термином того времени, хронологически полностью укладывается в т.н. период "расцвета советской исторической науки" (но, вопреки тогдашнему официальному пониманию этой формулы, размышляешь о том, что ведь действительным ее расцветом и были А.А. Зимин и СБ. Веселовский, Н.Н. Воронин и Л.В. Черепнин, С.Н. Валк и А.И. Андреев, М.Я. Гефтер и К.Н. Тарновский – многих и многих можно и нужно назвать в этом, ином, познавательном контексте). На рубеже 30-х – 40-х гг., накануне появления первых работ А.А. Зимина, сложилось в основных своих звеньях то, что получило общее для 40-80-х гг. название – "марксистско-ленинская концепция исторического процесса". На смену нигилистическому социологизаторскому историосознанию короткого времени Ленина и Покровского пришел продукт синтеза формационной методологической конструкции, "управляемых" державно-патриотических идей и ценностей (соответственно, и материала исторических источников) и ритуального Большого стиля3. "Ленинско-покровский" вариант марксистской концепции сменился "сталинско-академическим". В творчестве А.А. Зимина 50-х – 60-х гг. мы обнаруживаем дань этой научной социокультуре. Но принадлежал ли А.А. Зимин всецело времени своей исторической науки и своего историописания? "Расцвет" в его официозной форме пережил А.А. Зимина менее, чем на десятилетие. Выношенные же А.А. Зиминым к концу 70-х гг. идеи и контуры общей концепции становления российского социума в XV - XVII вв. живы – мало того, ведут к новому знанию.

Первые существенные шаги творческой деятельности А.А. Зимина в рамках утвердившейся в 30-е гг. формационной схемы и разрабатывавшейся в ходе дискуссии о периодизации истории СССР конца 40-х – начала 50-х гг. несут на себе и наиболее яркий отпечаток этой схемы. Более того, в ходе этой дискуссии он был склонен к радикальным даже в рамках такой схемы умозрительным решениям, например, вынося время генезиса феодализма на Востоке Европы за хронологические рамки Киевской Руси4. Докторская диссертация, исследование публицистики и общественных идей XVI столетия являли, скорее, компромисс как, с одной стороны, с советской исторической наукой, так и с наукой европейской: А.А. Зимин далеко вышел за традиционные "русскоцентристские" рамки и размышлял о И.С. Пересветове и его современниках в одном ряду со взглядами других европейских идеологов сильной монархической власти, в общеевропейских же рамках видел такие явления, как распространение "реформационного движения", развитие гуманистических , тенденций и др. Но вот уже "Реформы Ивана Грозного" (1960) и в особенности "Опричнина Ивана Грозного" (1964), означали полный, окончательный, бесповоротный разрыв не только А.А. Зимина, но и исторической науки в целом с совсем недавней "сталинистской" интерпретацией царя и царствования, и были, по-видимому, началом новой для А.А. Зимина дороги. Куда и к чему – не здесь ли подход к пониманию феномена историка? Не менее принципиально другое – от чего же он уходил.

Советская марксистско-ленинская историческая концепция и в своей первой, "ленинско-покровской", и в своей второй, "сталинско-академической" редакции пренебрегла предостережением такого весомого оппонента, по идеологическим и политическим причинам причисленного к первостепенным противникам, как П.Н. Милюков. "Если бы, – писал Милюков, – все человеческие общества проходили одни и те же ступени развития в одном и том же порядке", то "тогда было бы нетрудно по известным признакам определить, на какой ступени стоит Россия и какие предстоит ей пройти в будущем"5. Но подобное представление, считал Милюков, изначально страдает органическим пороком – в нем нет истории. "Россия пережила моменты развития, пережитые и Европой, но по-своему. Так, образование государства есть ступень, одинаково пережитая и Россией, и Европой", но процессы эти шли "при совершенно различных условиях" и с "разнообразными результатами"6.

Это предостережение Милюкова, направленное в равной мере как против славянофильского мессианизма и изоляционизма, так и против свойственного западническому мышлению преувеличения мысли о единых законах и порядке европейского исторического развития, осталась втуне. Марксистско-ленинская историография унаследовала от последних и противоречиво свела воедино не только некоторые общие идеологические черты, почти неузнаваемо переосмысленные в сцеплениях новой, иной историософии (мессианистская идея коммунизма, идеологический пуризм и некоторые другие, восходящие к славянофильству и глубже, к идеологическим построениям московских книжников XVI века; представление о том, что движение именно в этом направлении есть проявление единого всемирно-исторического закона – идея, восходящая к западничеству и глубже, к европейской рационалистической парадигме), но от российской историографии европоцентристского толка – определенную, "посаженную" на экономистскую почву систему доказательств.

Другой существенной чертой этой науки, вытекающей не только из идеологических посылок, но и имманентно присущей идее социально-экономической организации и обусловленности исторического процесса стало стремление представить последний более оформленным и сместить начальные грани общих и частных процессов на более раннее время. Недостаточность источников, исключение из сферы анализа духовных и ментальных факторов оставляли достаточно широкое поле для подобных построений и гипотез – но оставляли место и для исследований. Это явление хорошо отразила цепь дискуссионных проблем, сформировавшихся в историографии российского феодализма в 40-е – 70-е гг. и решавшихся многими исследователями в науке этого времени, как правило, завышенно (заглубленно по хронологическим показателям): социально-экономический характер Древней Руси и время генезиса феодальных отношений; социально-экономическая основа процессов централизации, приведших к образованию Российского государства; время складывания (особенно, время завершения складывания) всероссийского рынка, время появления и формирования абсолютной монархии (и характер монархии, ей предшествовавшей) и др.

Оказалось, что в подобной ситуации в марксистско-ленинской концепции отечественной истории легко размещались (и даже обставлялись некоторыми аргументами) многие догадки и "наброшенные сверху" (выражение В.О. Ключевского по адресу исторической концепции С.М.Соловьева) идеи российской "органической" (преимущественно, гегельянского толка) историографии. Их, введенных как незыблемые фундаментальные положения, оказалось немало. В их числе, например, мысль Н.В. Станкевича об особо благоприятном географическом положении Москвы как центра русских земель; мысль СМ. Соловьева о Москве, как лесном укрытии от Орды; общая идея русской органической и позитивистской историографии XIX в. о Москве как центре и средоточии сил национального сопротивления (от Карамзина до Милюкова); знаменитая соловьевская портретная галерея безликих московских князей (занятых одной думой, осторожно ступающих шаг в шаг за предшественниками), через деятельность которых реализует себя неотвратимая историческая необходимость; оценка СФ. Платоновым опричнины как орудия борьбы с боярской аристократией и др. Немаловажную роль в сохранении этого комплекса идей играли стоящие за ними и находившиеся в противоречии, не разрешенном ни русской либеральной, ни марксистской историографией, два фактора – идея великодержавия и идея пути от монархии к гражданскому обществу. Это противоречие всегда оставляло вилку для маневра как политико-идеологических "верхов", так и исследовательских "низов". Историческая наука вновь оказывалась не тождественной историографии.

С.М.Каштанов нашел замечательное определение тому стремлению, которое приходит к А.А. Зимину в середине 60-х гг., отметив его, как стремление преодолеть традиционализм в понимании важных явлений русской истории, издавна привлекавших к себе особое внимание русской научной и общественной мысли. "Переизучение" всего комплекса проблем социально-политической истории России XV - XVII вв. в последующих (включая и те, что вышли после кончины историка) монографиях привело к поразительным результатам. Историк уходил не только от современной ему науки, но, прежде всего от законсервированных ею, идеологически и политически актуальных для этой марксистской науки построений русской дореволюционной историографии. Линия развития для него как бы пролегла от классической науки XIX - начала XX вв. (вот почему А.А. Зимина настойчиво интересовал именно этот период в российской историографии) к современности, минуя крайности марксистско-ленинской интерпретации русской истории (что вовсе не означало невнимания к работам своих талантливых современников – тому свидетельством является богатство рецензий А.А. Зимина). Впервые в дореволюционной и советской "россике средневековья" оказалась сформированной альтернативная, построенная на иных основаниях, концепция исторического процесса и доказана самая возможность существования строго научной альтернативной русской истории. Сменились сами основания, когда оказался поставлен вопрос о цене, заплаченной страной и ее обществом за ту или иную форму развития, о "точках выбора" истории и причинах победы той или иной тенденции. "Официально-государственный" и "москво-центристский" характер подходов был решительно заменен историей людей, общества и "полицентричным" подходом.

Это было сделано А.А. Зиминым до появления в нашей науке понятий "историческая антропология" и "антропологически ориентированная история", "альтернативная история" и "точки бифуркации"... В его трудах мы не найдем этих терминов. Но не Зимин ли был в числе тех, кто привел нас к этим, казалось бы импортированным понятиям?


___________________

1. Зимин АЛ В канун грозных потрясений: Предпосылки первой крестьянской войны в России. М., 1986. С. 6.



2. Зимин АЛ Витязь на распутье: Феодальная война в России XV в. М., 1991. С. 6.

3. См.: БордюговГ., Бухараев В. Национальная историческая мысль в условиях советского времени // Национальные истории в советском и постсоветских государствах. М., 1999. С. 27 - 37.

4. См.: Вопросы истории. 1950. № 8; см. также: Данилова Л.В. Изучение истории средневековой России//Очерки истории исторической науки в СССР. М„ 1985. Т. V. С. 122.

5 .Милюков П. Н. Очерки по истории русской культуры. Пг„ 1918. Изд. 7-е. Ч. I. С. 139.

6. Там же. С.ЗЗ. А.М. Сахаров, впервые обративший внимание на этот ход рассуждений П.Н.Милюкова, считал, что эти посылки были направлены против учения марксизма о закономерности смены общественно-экономических формаций, тем самым резко сузив смысл, который сам П.Н. Милюков вкладывал в это размышление о более, чем столетней истории концептуального поиска российской историографии (См. Сахаров A.M. Историография истории СССР. Досоветский период. М., 1978. С. 216 - 217).

В А Муравьев



©netref.ru 2017
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет