Алексей Алексеевич Тяпкин Анатолий Сергеевич Шибанов Пуанкаре Жизнь замечательных людей



жүктеу 5.29 Mb.
бет2/30
Дата28.04.2016
өлшемі5.29 Mb.
түріКнига
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   30
: books
books -> -
books -> Білместікпен жасалған көпқұдайшылық (ширк) кешіріледі ме?
books -> Сайтының кітапханасынан иманның алты тірегі
books -> «ТӨрт қАҒида» түсіндірмесі Шейх Солих әл-Фәузан
books -> 8 зертханалық жұмыс Желілік хаттамаларды оқу №1 бөлім Жұмыстың мақсаты
books -> Европа Америка Австралия Литературно-библиографический справочник
books -> 100 великих спортсменов

Глава 1

ДЕТСТВО




Семья Пуанкаре

Говорят, что дома — это портреты своей эпохи. В таком случае дом на улице Гиз в Нанси — одно из немногих исключений. Построенный ученым советником и врачом лотарингских герцогов, он выглядел ровесником XIX века, воплощением его буржуазной умеренности и рационалистичности: крепкий, массивный, без архитектурных излишеств, с претендующим на монументальность порталом. Лишь стертые ступени каменной лестницы, потемневшие стены да проржавевшие решетки балконов выдавали его почтенный возраст. Фронтон был украшен лепным изображением сосуда с огнем. Неизвестно, какой смысл вкладывал архитектор в эту эмблему, но волею судеб он сделал весьма удачный выбор, отметив возвышенным символом священного горения именно это здание. Здесь 29 апреля 1854 года родился Анри Пуанкаре, член Академии наук и Французской академии. Об этом возвещает мемориальная доска, установленная Ассоциацией бывших лицеистов Нанси, Меца, Страсбурга и Кольмара.

Дом принадлежал деду Анри, Жаку-Никола Пуанкаре, родом из Нёвшато. В 1817 году он перебрался в Нанси со своими сестрами и престарелыми родителями. Несколько лет спустя, женившись на Катрин Роллен, Пуанкаре обосновался в приглянувшемся ему старом здании бывшей гостиницы «Мартиньи», когда-то принадлежавшем лекарю властителей Лотарингии. Фармацевт по профессии, Жак-Никола содержал на первом этаже аптеку и фармацевтическую лабораторию; второй и третий этажи были отведены под жилые помещения. Здесь родились его дочь Клеманс и сыновья Леон и Антони.

Любому из нескольких десятков тысяч жителей Нанси ничего не стоило проникнуться чувством глубокой причастности к истории. Достаточно было пройтись по неровным, словно выщербленным поступью времени плитам мостовой, вглядеться в облицованные грубым камнем причудливые фасады, в серые скульптурные украшения на красноватых стенах с высокими, узкими окнами, в углубленные, словно вдавленные в толщу стен тяжелые резные двери. За каждым углом, за каждой колонной здесь притаилась сумрачная седая старина. С XII века Нанси был резиденцией лотарингских герцогов. Текли столетия, бушевали войны, сменялись правители независимой Лотарингии, а вокруг герцогского дворца разрасталась паутина узких, кривых улочек, закладывались тесные кварталы Старого города.

Массивные крепостные стены и бастионы, надежно защищавшие горожан от внешней опасности, не смогли устоять против внутреннего напора быстро растущего города. Прорвав линию городских укреплений, на юг устремились широкие, прямые улицы. Особенно интенсивное строительство развернулось при последнем из лотарингских герцогов, бывшем польском короле Станиславе Лещинском. Так, рядом со Старым городом незаметно вырос Новый город, упорядоченный, с правильными рядами светлых, богато украшенных зданий, с просторными площадями и скверами. В 1766 году после смерти Станислава Лещинского Лотарингия была присоединена к Франции, а Нанси стал административным центром департамента Мёрт и Мозель.

Богатая железной рудой Лотарингия была одной из первых провинций, на которые упала тень буржуазной цивилизации. Нанси обрастал промышленностью, обзаводился ткацкими, суконными, бумагопрядильными фабриками, стекольными, кожевенными и пивоваренными заводами. На север, до пригородов Меца, и на восток, до самого Страсбурга, тянулись разработки железной руды и каменной соли. На всю Францию славились перчатки и шляпы, изготовленные в Нанси. Но город стойко берег свою старину, свою историю. В неповторимом сочетании его архитектурных форм и стилей смешались наслоения всех минувших эпох. Восемнадцатый век оставил о себе память в виде центрального ансамбля из непрерывно переходящих друг в друга площадей — Станислава, Карьер и Королевской. Это был типичный образец барочного градостроительства, с причудливыми аркадами, решетками и фонтанами. С площади Станислава по короткой прямой улице можно спуститься к другой площади, далеко не столь обширной и пышной. Почтительно расступившиеся дома освободили пространство вокруг готического кафедрального собора, неистово устремившегося к небу, словно его своды и подпружные арки, отталкиваясь от земли неведомыми силами, вытягивают каменные стены ввысь, как резиновые. А с Королевской площади можно сразу перенестись в XV век, пройдя к самому любопытному зданию Нанси, по крайней мере по внутренней отделке, — к церкви кордельеров. Украшают город семь триумфальных ворот, сооруженных в различное время. Но основная его достопримечательность — это готический дворец лотарингских герцогов, в котором разместился музей археологии. Недалеко от его стен, в центре Старого города, стоит дом семьи Пуанкаре. Дочь и младший сын Антони со временем покинули родное гнездо, обосновавшись в других городах. С Жаком-Никола остался лишь старший сын Леон, родившийся в 1828 году.

Никто бы не угадал в респектабельном и всеми уважаемом докторе Леоне Пуанкаре того романтически настроенного молодого человека, которого чуть было не пленил мятежный дух морского бродяжничества. А сколько беспокойства доставило отцу юношеское увлечение сына! Во сне и наяву грезил Леон морскими путешествиями, упивался экзотикой дальних странствий. Но мечты сына пришли в разлад с планами Жака-Никола. Должен же кто-то унаследовать его дело, принять из его дряхлеющих рук аптеку и лабораторию. Почему бы Леону на испытать себя на столь почетном и благородном поприще, как медицина? Что же касается этих безрассудных увлечений, то кто не переболел ими в детском возрасте? Напрасно Леон, готовясь поступить на флот, тайком проходит медицинскую комиссию. Непреклонность отца ему так и не удалось сломить. И вот, сдав экзамены в Страсбурге, он отправляется в Париж, чтобы закончить профессиональное обучение.

Сменив капитанский мостик своей мечты на кабинет врача и кафедру профессора, Леон Пуанкаре с исключительным усердием и добросовестностью исполняет свой долг, слывет опытным и знающим специалистом. Быстрый и подвижный, он успешно совмещает всепоглощающие обязанности практикующего врача с лабораторными исследованиями и лекциями на медицинском факультете. Правда, редко ему удается вовремя пообедать, а ужинает он, как правило, поздним вечером, после десяти. В плотно сколоченном распорядке его дня, казалось бы, не найти ни единой щели, ни одной лазейки. Тем не менее в течение многих лет он успешно ведет научные работы в области гигиены. Одновременно в числе немногих энтузиастов Пуанкаре занимается экспериментальными исследованиями по неврологии, которые только еще начинали разворачиваться в те годы. Недаром племянник Раймон, сын Антони, впоследствии дал ему прозвище Вавит, то есть «скорый на руку».

Дух дальних странствий тихо тлеет под грудой пепла. Но раз в год доктор Пуанкаре откладывает в сторону даже самые неотложные дела, обрывает напряженный ритм своей многотрудной жизни и с небольшим саквояжем исчезает в потоке пассажиров, отбывающих из Нанси. Леон возвращается к романтическим мечтам своей юности: кочует по дорогам Европы, Азии или Африки, пересекает границы стран и континентов, прислушивается к тишине заброшенных селений и к шуму больших городов. А через три-четыре недели, бодрый и деловитый, он вновь появляется в многолюдных университетских аудиториях, возобновляет свои кропотливые исследования, продолжает недописанные научные работы, наносит визиты к заждавшимся пациентам. «Господин Пуанкаре непоседа, — улыбаются его коллеги и знакомые, — ни одного лета не может провести без путешествия».

Семья Леона Пуанкаре размещалась на втором этаже обширного дома. Третий этаж занимали Жак-Никола с супругой и его сестра Элен, одинокая женщина, строгая, подтянутая, неукоснительно следящая за своими несколько старомодными туалетами. Элен, или тетя Минетта, как ее называло младшее поколение, всем сердцем привязалась к семье Пуанкаре, жила ее заботами и интересами.

Когда Леону Пуанкаре было 26 лет, у него родился сын — Анри. Мадам Пуанкаре вопреки бытовавшему тогда обычаю сама стала кормилицей своего сына. Невысокого роста, крепкая и подвижная, Евгения Лануа весь день проводила в хлопотах. Все в доме безоговорочно признавали за ней верховное хозяйственное начало. Унаследовав от многих поколений своих предков, сельских жителей, привязанных к земле и к хозяйству, практическую сметку и недюжинный организаторский талант, она, словно искусный дирижер, руководила небольшим, но слаженным коллективом прислуги, поддерживая в доме строгий порядок. Вся ее жизнь была посвящена исключительно воспитанию детей — сына Анри и дочери Алины.

Алина была на два года младше Анри. Тем не менее с детских лет она стала его ближайшим другом и непременным участником придумываемых им игр и развлечений. На всю жизнь сохранились между ними узы нежной дружбы. Впоследствии, уже после смерти брата, Алина Бутру написала для внуков свои воспоминания, не предназначенные для печати. Некоторые страницы этих воспоминаний все же попали в сборник, посвященный 150-летию основания в Нанси лицея, носящего имя Анри Пуанкаре. Они позволяют воскресить некоторые события из раннего детства выдающегося французского ученого.



Дома и на прогулках

Профессия врача, как и профессия аптекаря, не располагает к позднему пробуждению, поэтому дом оживает очень рано. После завтрака, предоставленные самим себе, Анри и Алина бродят по полутемным коридорам и переходам. Их день начинается с традиционных утренних визитов из двери в дверь, из комнаты в комнату. Вот дедушка в своем кабинете застыл над письменным столом. Он настолько поглощен работой, что не слышит их легкого перешептывания за спиной. Зато бабушка, стоит им появиться на пороге ее комнаты, откладывает в сторону рукоделие и радостно зовет их к себе. Переплетая Алине косичку, она строго и вместе с тем ласково укоряет Анри за то, что он слишком невнимателен за столом и плохо ест. Долго они у нее не задерживаются, их утренняя прогулка только еще начинается. В соседней комнате тетя Минетта, как всегда, испуганно вскрикивает, когда раздается скрип отворяемой двери. Но тут же лицо ее смягчается умилением, она всплескивает руками и, заливаясь тонким смущенным смехом, обнимает и целует детей в лукаво блестящие глаза. Интереснее всего там, откуда доносится шум уборки, производимой служанкой Фифиной. Проворно работая тряпкой и метелочкой из перьев, переставляя, встряхивая и наводя лоск, она затевает с ними оживленный разговор, весело подтрунивая над своими любимцами. Но они уже хорошо знают ее слабости, и, уступая их настойчивым просьбам, Фифина запевает старинную, протяжную и мелодичную песню, которую сменяет какая-нибудь бесхитростная, но непременно назидательная история.

Первый этаж для детей закрыт, ни в аптеку, ни в лабораторию их не пускают. Весь остальной дом — от широкой каменной лестницы с колоннами до просторной террасы на втором этаже, заставленной цветами, — в их распоряжении. Анри и Алина знают немало укромных уголков, надежных пристанищ для своих игр. Но больше всего привлекает их комната, в которой отец принимает и консультирует пациентов. Взрослые не любят, когда там появляются дети, поэтому нужно соблюдать максимум осторожности. Влекомые страхом и любопытством, прокрадываются они к заветной двери и украдкой, пока никто не видит, проскальзывают в полутемное помещение. Окно еще закрыто шторами, и приходится некоторое время постоять неподвижно, пока глаза не привыкнут к полумраку. Постепенно они начинают различать диковинные, непонятные инструменты из стекла, фарфора и металла, таинственно поблескивающие на столе и на полках. Здесь осколок недоступного их пониманию мира, в котором царит какой-то высший смысл вещей и их назначений. Самое волнующее и загадочное ожидает их в кабинете отца, примыкающем к приемной. Взявшись за руки, Анри и Алина неслышными шагами подходят к полуоткрытой двери. В углу, словно жутковатый страж неведомой тайны, холодно и торжественно взирает на них пустыми глазницами скелет. Минута-другая проходят в немом оцепенении, и дети опрометью кидаются в коридор, к спасительной суете дома.

Пока Анри был маленький, его водили гулять в соседний парк. Со временем прогулки становились все продолжительнее. Вспоминая нескончаемые проселочные дороги своего детства, Евгения Лануа с удовольствием совершала с детьми длительные вылазки за пределы их района. Сначала они гуляли втроем по лабиринту тихих улиц Старого города, сопровождаемые сенбернаром Томом. Потом продолжили свой маршрут за развалины бывших городских укреплений, спускались к неторопливой реке Мёрт, на левом берегу которой раскинулся город Нанси. Интереснее всего было бродить вдоль марно-рейнского канала, наблюдая, как, выстроившись гуськом, медленно проплывают тяжело груженные баржи, словно увязнув бортами в темной маслянистой воде. Нередко они уходили на тот берег Мёрта, в живописный зеленый пригород Мальзевилль, который чем-то напоминал мадам Пуанкаре родные места. Много лет спустя сюда приведут Анри прогулки с друзьями-лицеистами.

Иногда детей уводил из дому дед, Жак-Никола. Каждый раз они выслушивали от него какую-нибудь историю из прошлого их семейства. Чаще всего это были рассказы о героической жизни прадедов, один из которых, известный под прозвищем «старина Пуанкаре», отличился во время революционных войн республики. Другой был участником наполеоновских походов и, пройдя с императором пол-Европы, сгинул где-то в заснеженных равнинах России. Но однажды, пригласив детей в очередной раз на прогулку, дед вопреки обыкновению не повел их старыми улицами к реке, а, загадочно улыбаясь, усадил в экипаж. Анри и Алина сгорали от любопытства, гадая, что бы это могло значить. Но на все их вопросы дед либо отмалчивался, напевая фальшивым голосом какой-то игривый мотив, либо так хитро отшучивался, что еще больше нагнетал таинственности. Наконец где-то в пригороде экипаж остановился, и они сошли у невысокой, в рост человека, ограды, за которой сгрудились темные кусты. На огороженном участке ровными рядами стояли плодовые деревья. Только теперь раскрылась мучившая их тайна: дед приобрел в пригороде Нанси сад. С тех пор они часто бывали здесь вместе с ним. Бродя по участку и придирчиво осматривая фруктовые кусты и деревья, дед рассказывал им о том, как созревают плоды. Или же посвящал Анри, поймавшего бабочку, в таинство превращения гусеницы в куколку, а невзрачной куколки — в нарядный павлиний глаз. Нередко, держа в руках цветок и обрывая лепестки, он подробно объяснял его строение. Ботаника была давним увлечением старого аптекаря, и Анри был крайне удивлен, впервые узнав об этом. Все свое свободное время Жак-Никола проводил за изучением и описанием флоры Лотарингии. По-видимому, беседы с дедом были первым непосредственным прикосновением Анри к тайнам живой природы, первым его «научным» познанием окружающего мира.

Удивляет и тревожит родственников необычная рассеянность маленького Анри. От этого недостатка ему никогда не избавиться. Со временем о рассеянности знаменитого Пуанкаре будут рассказывать целые легенды, а пока что она выливается в невинные детские проступки. Записи Алины сообщают о том, как однажды он машинально унес с камина украшенные лентами подвязки своей двоюродной бабушки. Весьма щепетильная тетя Минетта была ужасно расстроена исчезновением одной из интимнейших частей своего туалета. Чтобы утешить ее, в поиски включился чуть ли не весь дом. Наконец пропажу обнаружили в рабочей корзине бабушки. Кто виновник переполоха — ни у кого не вызывало сомнений. Уже не раз попадался Анри на таких неумышленных проделках. Пришлось ему признать свою вину и просить прощения, хотя он и сам не мог бы объяснить, как все это произошло.

Бывали случаи и посерьезнее. На одной из прогулок, идя вслед за матерью и сестрой, Анри не заметил, как они вступили на узкий мостик, переброшенный через ручей, и, погруженный в свои мысли, забрел в воду. Сопровождавший их сенбернар Том, не зная, за кем ему последовать, растерянно метался по берегу. Лай собаки заставил мадам Пуанкаре обернуться. Взору ее предстала удручающая картина: беспомощно озираясь, Анри стоит по пояс в мутном потоке, а рядом с ним барахтается верный Том.

Анри — всеобщий любимец в доме. Но родственники приходят к единодушному мнению, что присматривать за этим тихим и послушным ребенком нужно не меньше, чем за иным сорванцом. Рассеянность может довести его до беды. И как только сочетаются в одной и той же голове живость и подвижность ума с полной невнимательностью к практическим мелочам? Никому еще невдомек, что рассеянность Анри лишь оборотная сторона другого свойства его натуры, что свидетельствует она о врожденной способности почти полностью отключаться, отвлекаться от окружающей действительности, глубоко уходя в свой внутренний мир.



Болезнь

Однажды ранним зимним утром, заглянув в детскую комнату, мадам Пуанкаре поправила сползшее одеяло на кроватке маленькой Алины, раздвинула шторы на окне и, склонившись над спящим Анри, обеспокоенно нахмурилась. Разметавшись, с мелкими бисеринками пота на лице, с прилипшими ко лбу влажными прядями волос, мальчик тяжело дышал во сне. Так началась болезнь, на несколько месяцев свалившая Анри в постель.

Внимательно осмотрев сына, Леон Пуанкаре изрек диагноз: дифтерия. В доме потянулись тревожные, томительные дни. Состояние Анри внушало самые серьезные опасения. Он не мог глотать даже жидкую пищу, и она текла обратно через нос. Когда же миновала непосредственная опасность со стороны дифтерии, пришла новая беда: болезнь осложнилась параличом ног и мягкого нёба. Анри превратился в немощного узника, прикованного к постели, с печатью молчания на устах. На бледном, прозрачном лице его выделялись лишь темные подвижные глаза, казавшиеся теперь особенно живыми и выразительными.

Силы очень медленно возвращались к измученному болезнью организму. Паралич ног отступил быстрее, чем паралич гортани. Шли месяцы, а Анри по-прежнему был бессловесным. Не на шутку встревоженные родственники начали опасаться, что он навсегда останется немым.

Анри рано начал говорить — около девяти месяцев. И сейчас все происшедшее с ним представлялось ему каким-то глупым недоразумением, чьей-то досадной оплошностью. Он стал особенно внимательным к звуковой стороне жизни, текущей совсем рядом, за дверями комнаты. Жадно ловит он малейшие шумы, пытаясь угадать по ним происходящие события, фиксирует случайные обрывки разговоров. Слух стал единственным связующим звеном между ним и остальной частью дома. Вслушиваясь в обращенные к нему нежные и участливые голоса, Анри пробует потихоньку повторять отдельные слова и фразы. Ведь, кажется, чего проще: сложить губы и немного напрячь гортань на выдохе. Но неподвижны онемевшие голосовые связки. Он стал вместилищем невысказанных звуков. Они такие же узники его немощной телесной оболочки, как и он сам. Анри заточен со звуками наедине, лишившись их, стал к ним ближе. Он бережно перебирает их, сортирует, любуется ими, как скупец любуется золотыми монетами, лежащими без употребления в сундуке. Вот, например, звук «а». Мысленно произнося его, Анри видит белое поле, белое до голубизны. Звук «э» — желтый, с зеленоватым оттенком. При звуке «и» воображению его рисуется красная с желтизной плоскость. Откровенно черный звук «о» дополняет цветовую гамму. Краски и звуки смешиваются в его сознании, вереница звуков и вереница красок. Звонкие детские голоса возносят в безоблачную синеву июньского неба торжественно-трогательные звуки католического гимна, и колышутся празднично-яркие одеяния прихожан. Это всплывает в памяти Анри картина процессии, прошедшей по улицам Нанси в праздник тела господня. Среди нестройной толпы детей он видит Алину, несущую эмблему голубя. Процессия проходит мимо, медленно удаляется. Постепенно стихают звуки, тускнеют краски, и Анри незаметно для себя погружается в дремотное забытье.

Много лет спустя психологи, обследуя гениального ученого, отметят у него нечасто встречающуюся особенность — красочное восприятие звуков. Каждый гласный звук ассоциируется у Пуанкаре с каким-нибудь цветом. Обычно способность эта, если она имеется, сильнее всего проявляется в детском возрасте. У Анри она сохранилась, хотя и в ослабленной форме, до конца жизни.

Исследователи жизни и творчества Анри Пуанкаре нередко обращались к вопросу: повлияла ли болезнь, перенесенная им в пятилетнем возрасте, на последующее его интеллектуальное развитие? Вряд ли стоит искать какой-то скрытый механизм непосредственного воздействия дифтерии на умственную деятельность. Но хочется отметить одно обстоятельство, связанное с особенностями протекания болезни, которое могло сыграть большую или меньшую роль в становлении личности этого выдающегося ученого.

Лишенный в течение девяти месяцев основного средства общения между людьми, Анри поневоле вынужден был размышлять и одиночестве, вести сам с собою нескончаемый диалог. Болезнь разом переключила его на напряженную внутреннюю жизнь. После этого многомесячного опыта, получив привычку к самостоятельному размышлению, к длительному умственному усилию, он уже не боялся оставаться наедине с собственными мыслями, а с годами стал даже предпочитать уединенность. Без этой способности не представишь себе ученого-мыслителя, теоретика, для которого привычны состояние внутренней сосредоточенности, глубокая погруженность в мир своих дум. Болезнь могла существенно стимулировать развитие у Пуанкаре этой склонности, уже заложенной в его натуре, ускорить становление аналитической способности его мышления.

Когда пришел конец вынужденному затворничеству, Анри стала посещать добрая фея в лице его маленькой сестры. Исхудавший, с обвязанной шеей, сидел он на кровати, обложенный подушками, а рядом стояла Алина, не отрывая от него преданного взгляда. Очень скоро они научились изъясняться на примитивном языке знаков. Придуманная Анри нехитрая система сигнализации не только позволяла им понимать друг друга, но и превратилась в своеобразную игру, внесла новый интерес в их общение.

К счастью, самые худшие опасения не оправдались: Анри обрел способность говорить. Но очень долго не проходила физическая слабость. Мать доверила вставшего с постели сына заботам младшей сестры, преданного и чуткого попечителя. Взявшись за руки, неторопливо прогуливались они по коридорам, комнатам, террасе, заново осваивая некогда привычные маршруты. Все заметили, что после болезни Анри очень переменился не только внешне, но и внутренне. Он стал робким, мягким и застенчивым. Не участвуя больше в шумных играх и возне своих сверстников, он предпочитал общество Алины. Это еще больше привязало их друг к другу. Интересы Анри переключились теперь на игры иного рода, требующие активной работы мысли, сообразительности.



Лето в Арранси

В знойном предполуденном мареве дилижанс бодро катит среди величественных холмов Лотарингии. Сквозь замутненное слоем пыли стекло мягко просеивается солнечный свет. Щелкает кнут, поскрипывают рессоры. Ничто уже не напоминает холодный серый рассвет, когда, наспех глотнув обжигающий кофе, они спешили из гостиницы, боясь опоздать на утренний дилижанс. У невыспавшейся Алины, покорно державшейся за руку матери, покраснели глаза и нос. Сырой туман, который ветром нагнало с Мозеля, вызывал во всем теле неприятный озноб. Хотелось поскорее забраться на мягкое сиденье и забыться желанным сном под мерное цоканье копыт. Внутри дилижанса пахло сеном и старой кожей. Как только они выехали за пределы города и колеса перестали грохотать по неровным камням мостовой, словоохотливая соседка завела нескончаемый монолог, поверяя мадам Пуанкаре свою обличительную философию дорожных неурядиц. Но Анри быстро потерял нить ее рассуждений, провалившись в мягкую дремоту.

Взбодренный коротким сном, Анри испытывает прилив радостного возбуждения, освежающего чувства новизны. Он заговорщически поглядывает на Алину, явно сникшую от недолгой, но утомительной поездки. Прибыв вчера поездом в Мец, они устроились на ночь в гостинице, чтобы с утра продолжить свое путешествие к Сен-Прива. Дилижанс уже приближает их к последнему пересадочному пункту, где они встретятся с дедушкой, Луи-Евгением Лануа. Еще издали Анри увидел его коренастую фигуру рядом с бричкой. В стороне стояла длинная крестьянская телега. Под шумные приветственные возгласы все рассаживаются в бричке, а багаж перекладывают с дилижанса на повозку. Минута-другая, и небольшой караван сворачивает на выбеленную солнцем проселочную дорогу.

Живописная деревенька, раскинувшаяся амфитеатром над излучиной реки, открылась сразу во всю ширь. Дедушка кивает им головой и сдержанно улыбается. Анри и сам уже понял, что они у цели своего путешествия. Оставив в стороне скопление деревенских домиков с возвышающейся над ними церковной колокольней, бричка после нескольких поворотов въезжает в сад и по обсаженной елями аллее подкатывает к просторному старому дому с крытым двором. Примыкающая к дому башня с серыми мшистыми стенами придает всему строению вид средневекового поместья. Это и есть Арранси — родовое имение семьи Лануа.

Среди встречающих Анри узнает кузена Луи, своего сверстника, его сестру Люси и их мать, тетю Одиль, которые уже прибыли из Лонгюйона. Приехал и другой кузен — Роже. Что ж, тем лучше: веселее пройдет время. Возглавляет эту нестройную галдящую толпу бабушка, Эфрази Маршаль, хозяйка Арранси. Своим живым, открытым нравом она являет полную противоположность деду. В результате сильного падения в раннем детстве Луи-Евгений почти полностью лишился слуха и по этой причине казался порой сумрачным и замкнутым. На самом же деле трудно было найти человека более кроткого и мягкого, чем этот скромный, молчаливый труженик.

Усадьба в Арранси с громадным старым домом и многочисленными хозяйственными пристройками предоставляла почти неограниченный простор для игр съехавшихся сюда на летний отдых детей. Но больше всего привлекало их обширное чердачное помещение. По-настоящему здесь было три чердака, возвышавшихся друг над другом. Когда на улице сеет мелкий, тоскливый дождик, хорошо отсиживаться в укромной тишине под высокой покатой крышей. Сколько здесь было рассказано смешных и страшных историй! Но еще интереснее пуститься в раскопки среди ненужного старого хлама, заполняющего чердак. Каких только не находили они нелепых вещей и предметов, которые, как правило, никогда не выбрасываются в сельском доме, а отправляются за ненадобностью на чердак и лежат там, забытые всеми, пока внизу сменяются поколения владельцев. Однажды они обнаружили огромный сундук, набитый старой одеждой. С тех пор молодые обитатели Арранси ввели в обычай импровизированные костюмированные представления. Из сундука со смехом и возгласами удивления извлекались старые панталоны и мятые сюртуки, дорожные плащи и шляпы. Даже взрослые, отложив повседневные заботы, включались в детскую забаву. Тогда весь дом в течение вечера предавался шутовству и веселью.

Центром этого тесного маленького мирка была бабушка. Хозяйственные хлопоты, управление имением заполняли ее рано начинающийся трудовой день. Анри дивился тому, как энергично, со знанием дела решала она любые вопросы, с которыми обращались к ней то садовник, то работники ферм. Особенно поразило его и врезалось в память на долгие годы умение бабушки производить в уме сложные расчеты. Он еще не подозревал, что такая же способность проявится впоследствии у него самого. Вечерами, отойдя от дел, бабушка с удовольствием присоединялась к веселящейся компании детей, охотно поддерживая все их начинания. Нередко можно было слышать, как она распевает вместе с ними старинные лотарингские песни.

В ясную, солнечную погоду детей выпроваживали в сад, окружавший старый дом. Вся компания располагалась где-нибудь на солнцепеке, на прогретом слое опавших сосновых игл. Анри порой несказанно удивлял своих кузенов, не привыкших к его рассеянности, недоуменно спрашивая: «А мы уже завтракали?» Но было удивление и иного рода, когда, подражая деду, он брал в руки цветок и с важным видом начинал объяснять его строение срывающимся от возбуждения детским голоском.

Чтобы преподать городским детям практический урок сельских работ, каждому из них выделили в саду небольшой участок земли для обработки. Но вскоре обнаружилось, что надел Анри в отличие от других густо зарос сорняками, как будто его ни разу не касалась рука человека. «Ты ленишься, Анри? Тебе должно быть стыдно, — увещевают его взрослые. — Посмотри, какие хорошие участки у всех остальных». Анри невозмутимо обосновывает свою точку зрения: «Зачем немилосердно рвать дикорастущую траву, если она создана наряду со всем остальным — водой, землей, воздухом?» И уже не столь уверенно поясняет удивленным родственникам: «…К тому же в ней столько красивых и интересных насекомых».

Первые уроки

Как опытный врач, Леон Пуанкаре опасается, что ослабленный болезнью Анри не сможет вовремя занять свое место на школьной скамье. («Вчера он чуть не упал с лестницы, — встревоженно сообщает ему жена. — Опять сильное головокружение».) Но, как образованный человек, превыше всего ценящий блага просвещения, профессор Пуанкаре не хочет затягивать с началом обучения сына. Посвященный в эти сомнения Альфонс Гинцелин, давний друг семьи Пуанкаре, предлагает свои услуги: он мог бы заняться обучением Анри в домашних условиях. Вопрос был решен без долгих колебаний. Гинцелин широко образованный и эрудированный человек, инспектор младших классов лицея, прирожденный преподаватель. Кому же еще, как не ему, доверить начальное образование сына? К тому же он их сосед, живет совсем рядом, и Анри не придется далеко ходить на занятия.

Так Анри появляется в доме Альфонса Гинцелина. Он уже умеет читать, писать и немного считает. Полный глубочайшего внимания, юный ученик сидит за столом, положив руки на тетрадь.

— Ну-с, дорогой мой Анри, — почему-то очень довольный, произносит мсье Гинцелин, прохаживаясь по комнате и потирая руки, — с чего же мы все-таки начнем? С чего вообще все начинается?

— С «до потопа», — не без иронии произносит Анри, восприняв последний вопрос отнюдь не как риторический.

Это предложение весьма развеселило преподавателя.

— Великолепная идея! — живо откликается он. — Именно с этого нам следует начать.

Порывшись на книжной полке, Гинцелин извлекает том в сафьяновом переплете.

— «Земля до потопа. Луи Фигье», — с удивлением читает Анри название и имя автора лежащей перед ним книги.

А мсье Гинцелин, расхаживая из угла в угол, уже рассказывает ему о том, как ученые изучают живой мир прошлого по ископаемым остаткам организмов и животных. Перелистывая красочно иллюстрированную книгу с рисунками гигантских доисторических чудовищ, Анри внимательно слушает рассказ о знаменитом естествоиспытателе Кювье, который по одной лишь кости вымершего животного мог восстановить весь его облик.

— Замечательные исследования Жоржа Кювье создали палеонтологию как науку, — заключает свой урок Гинцелин.

Только сейчас Анри с удивлением обнаружил, что не записал в тетради ни единой строчки. Но рассказ мсье Гинцелина произвел на него большое впечатление.

Следующее занятие больше походило на беседу. Анри успел кое-что прочитать в той книге, которую ему вручил преподаватель, и сразу же начал задавать вопросы. Пришлось Альфонсу Гинцелину пуститься во все тяжкие и объяснять своему любознательному ученику, как изменялся на Земле мир живых существ в результате неведомых катастроф.

— Не раз потрясалась жизнь на нашей планете страшными событиями. Бесчисленные живые существа становились жертвой невиданных по силе потопов, оледенений, землетрясений и навеки исчезали с лица земли. Те остатки, которые находят в древних слоях пород, — следы гигантской гекатомбы. Но каждый раз жизнь возрождалась заново. На суше и в воде расселялись оставшиеся в живых существа, возникали совершенно новые виды организмов и животных. Так считают вслед за Кювье многие ученые.

Тут Гинцелин немного помедлил, раздумывая. Вправе ли он умалчивать о другой точке зрения? Конечно, вряд ли семилетний мальчуган, даже не в меру смышленый и начитанный, постигнет весь драматизм разногласий между двумя научными школами. Но оставлять его в неведении он не хочет, не хочет заведомо искажать истину, представляя неискушенному уму одно из возможных решений вопроса как единственно приемлемое. Стараясь говорить как можно проще, не вдаваясь глубоко в подробности, Гинцелин поведал Анри о раздорах между французскими биологами.

— Взгляды Кювье оспаривал вслед за Ламарком не менее великий ученый — Жоффруа Сент-Илер. Он не признавал теорию катастроф, отрицал скачкообразный характер развития живого мира на Земле. По его мнению, между различными формами живых существ можно усмотреть преемственность, связь, даже между такими далекими и непохожими друг на друга, как ползающие рептилии и владыки воздушного царства — птицы. Многие из исчезнувших видов животных, некогда населявших земной шар, являются родоначальниками ныне живущих видов, утверждает Жоффруа. Тридцать лет назад в Парижской академии между ним и Кювье разгорелась яростная дискуссия. С обеих сторон было высказано в адрес друг друга немало едких критических замечаний и колких намеков. Эхо полемики разнеслось по всей Европе. Несомненно, Этьенн Жоффруа Сент-Илер, которому Бальзак посвятил в знак восхищения его гением одно из лучших своих творений, крупнейший ученый и выдающаяся личность. Но одолеть Жоржа Кювье ему было не под силу. Правда, победа Кювье тоже не выглядит весьма убедительной. Во всяком случае, так считает член Парижской академии, президент Общества акклиматизации животных Изидор Жоффруа Сент-Илер, вопреки мнению большинства упорно придерживающийся взглядов своего отца.

Не мог еще Альфонс Гинцелин знать, что правы окажутся все-таки Ламарк и Жоффруа Сент-Илер, предшественники Чарлза Дарвина, а не Кювье. Не мог он догадываться о том, что Жоффруа, проповедовавшего идею единства живой природы, постигла судьба пророка в своем отечестве. И конечно же, никак не мог он предполагать, что много лет спустя самые нежные узы свяжут его ученика с одной из представительниц прославленного семейства Жоффруа Сент-Илер. Так же, впрочем, как не ведал этого сам Анри, впервые услышавший знаменитую фамилию. В данный момент его заботило нечто другое: опять он ничего не записал в своей тетради.

К концу одного из следующих уроков, уже собираясь уходить, Анри решил спросить Гинцелина, нужно ли ему приносить с собой тетрадь.

— М-да, тетрадь, — преподаватель задумчиво перелистал ее чистые страницы. — А знаешь ли ты, мой мальчик, как создавалась письменность? Нет? В следующий раз мы обязательно об этом поговорим.

Идя на очередное занятие, Анри на всякий случай прихватил с собой злополучную тетрадь, но так ею и не воспользовался. Урок за уроком проходил он своеобразный курс обучения. У Гинцелина широкий охват наук и проблем: биология, география, история, правила грамматики. Не обошли они своим вниманием и четыре действия арифметики. Учитель не без удивления убедился, что Анри неплохо считает в уме. А ученик, мысленно производя сложение и вычитание целых чисел, вспоминал свою бабушку из Арранси. Вот кто поразил бы мсье Гинцелина своими способностями к устному счету! Но, чем бы они ни занимались, к каким бы вопросам ни устремлялось их внимание, Анри редко приходилось брать в руки перо или карандаш. С него не спрашивали письменных заданий, не загружали его рутинной, но неизбежной, казалось бы, на первых этапах обучения работой. Постороннему наблюдателю могло показаться, что учитель просто беседует со своим учеником о всякой всячине, насыщая его всеядную любознательность своей уникальной эрудированностью.

Чем объяснить столь необычную манеру преподавания? В неумении Альфонса Гинцелина никак не обвинишь. Судя по дошедшим до нас сведениям, он хорошо знал свое дело: имел навыки и вкус к преподаванию начальной математики, написал учебник арифметики, интересовался естественными науками, был автором сочинения «География Мёрта» и пробовал даже свои силы на литературном поприще. Быть может, по договоренности с родителями он щадил не окрепшего еще после болезни Анри? Или, как опытный и незаурядный преподаватель, Альфонс Гинцелин имел свою особую точку зрения на процесс обучения? Платон говорил, что «уроки, которые внедряют в душу людям насильственно, не остаются в ней. И потому, когда даешь детям уроки, не прибегай к насилию; сделай лучше так, чтобы они учились играючи; таким образом ты лучше узнаешь, кто к чему расположен. Детей нужно подвозить к месту сражения на конях, чтобы они без устали вступали в рукопашную». Быть может, следуя подобным предостережениям, Гинцелин старался избежать малейшего давления или принуждения, чтобы не угнетать первые ростки любознательности, не подавлять робкие еще побуждения к истине и красоте?

Сейчас уже трудно найти ответы на эти вопросы. О правильности любого метода преподавания судят по его конечному результату. А первые уроки действительно благотворно сказались на развитии Анри Пуанкаре. С кем-нибудь другим этот рискованный и спорный педагогический эксперимент мог бы окончиться весьма плачевно, привив вкус к поверхностному усвоению знаний, к дилетантизму худшего толка. Но Анри такая опасность не грозила. Напротив, столь широкое энциклопедическое образование, видимо, как нельзя более соответствовало его умственному складу. Конечно, вряд ли оно могло быть сколько-нибудь полным и систематическим. Зато Гинцелин полностью выполнил одну из важнейших задач подготовительного курса обучения — пробудил в Анри неутолимую жажду новых знаний.

Много позднее выявится еще один неожиданный итог этих занятий, не предвиденный даже самим преподавателем. Преподнесенный Анри опыт усвоения знаний почти без фиксации на бумаге, с минимумом письменной работы, попав на благодатную почву, вырос в глубоко своеобразную, резко индивидуальную манеру. Во всяком случае, послужил тем первотолчком, который помог определиться природной склонности Пункаре. На всю жизнь останется у него если не отвращение, то, по крайней мере, пренебрежение к писанине, к процессу графического закрепления своих знаний. Эту его черту не смогли исправить все последующие годы учебы.

При том методе обучения, который избрал Альфонс Гинцелин, основная нагрузка ложилась на слуховую память ученика. От природы великолепная слуховая память Анри еще больше окрепла и обострилась от этих упражнений, которые послужили для нее целенаправленной тренировкой. Подход Гинцелина, быть может совершенно случайно, оказался сугубо индивидуальным подходом, весьма благоприятным для таких натур, как Анри Пуанкаре.

Под влиянием ли Гинцелина или по собственному побуждению, но Анри пристрастился к чтению научно-популярной литературы. Вместо волшебных сказок Шарля Перро, столь любимых всеми в этом возрасте, вместо похождений отважных принцев и прекрасных фей его влекут к себе страницы с описаниями грандиозных космических процессов, с эпизодами из далекого прошлого живого мира, со сценами из быта диких, отсталых племен. Книги проглатываются им с невероятной быстротой. Раз прочитав книгу, он больше к ней уже не возвращался. Но понравившиеся места без особых усилий запоминаются им почти наизусть. В любой момент он мог сказать, на какой странице и в каком абзаце излагаются те или иные сведения. Анри с увлечением просматривает номера популярного в ту пору во Франции журнала «Вокруг света», прослеживая прогресс в освоении Африканского континента.

Игры с географической картой дают простор его неистощимому воображению. Пестро раскрашенный рулон бумаги словно раздвигает его умственный горизонт. Анри убеждается, что путешествовать можно, не только обращаясь к услугам специального агентства, как его отец, но и мысленно. И это не менее увлекательно. Вдвоем с Алиной они водят пальцами по карте, обсуждая маршруты поездок из Нанси в Париж. Анри испытывает приятное волнение от перевоплощения много раз слышанных им названий — Шампань, Нормандия, Эльзас, Лангедок — в цветные, резко очерченные пятна на бумаге. Карта представляется ему своеобразным кодом, ключом к постижению окружающего мира.

К концу года Гинцелин в качестве поощрения предложил Анри прочитать полный комплект «Естественной истории», заранее зная, какое удовольствие он доставляет этим своему ученику. Сияющий и счастливый, приносит Анри домой пять увесистых томов. Просмотрев их, Леон Пуанкаре отложил в сторону том, посвященный анатомии и физиологии человека, а остальные вручил сыну. Это был, пожалуй, единственный случай, когда он вмешался в процесс обучения, внес свои коррективы в действия преподавателя. Анри с головой углубился в чтение, поглощая страницу за страницей, главу за главой, том за томом.




1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   30


©netref.ru 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет