Алексей величко политико-правовой статус византийских императоров



жүктеу 0.53 Mb.
бет1/3
Дата27.04.2016
өлшемі0.53 Mb.
  1   2   3
: Upload
Upload -> Выдающийся русский флотоводец с. О. Макаров
Upload -> Приложение 1 к Требованиям к ведению реестра членов
Upload -> Литература и культура на рубеже XX-XXI веков в диалоге с
Upload -> Статья Рекомендации по исследованиям рецептора эпидермального фактора роста человека второго типа (her2) при раке молочной железы
Upload -> Алексей величко византийские императоры и Православное вероучение
Upload -> Н. А. Ганина мифология власти у рюгенских славян

Алексей ВЕЛИЧКО

ПОЛИТИКО-ПРАВОВОЙ СТАТУС ВИЗАНТИЙСКИХ ИМПЕРАТОРОВ

Историческое и идейное изменение их полномочий


Конец формы

Мы знаем, какой страх внушает злым ваша почтенная власть и какую заботливость вы оказываете о церковном мире. Посему и молим Бога сохранить надолго вашу власть, которая обычно покровительствует благочестию, царствует над вселенной мирно, судит каждого подданного справедливо, покоряет поднятые руки врагов и заставляет повиноваться вашим скипетрам.



Из послания Халкидонского Собора
императорам Валентиниану
III и Маркиану

Как глаз прирожден телу, так миру – царь, данный Богом для устроения того, что идет на общую пользу. Ему надлежит печься обо всех людях как о собственных членах, чтобы они успевали в добром и не терпели зла.



Агапит Диакон (VI в.)

Становление императорской власти в Риме




Камея с портретом императора Августа
13 января 27 года до Р.Х., победив конкурентов, диктатор и полководец Октавиан (27 до Р.Х. – 14) сложил с себя чрезвычайную власть, но сохранил общее управление делами Римского государства. Никакая должность, по римскому праву, не предусматривала таких полномочий, и тогда Октавиан принял титул «император», или – неофициально – princeps («первый среди равных», «человек выдающихся нравственных качеств»), должный, по его мнению, легитимировать новое положение дел. Так рождалась императорская власть. А 29 мая 1453 года во время осады Константинополя погиб последний самодержец Священной Римской (Византийской) империи Константин XI Палеолог (1448–1453). С их именами связаны начало и окончание целой исторической эпохи развития человечества, полутора тысячелетней эры римского монархизма, под нежной и заботливой опекой которого зарождалось и распространялось по миру христианство.

Было бы совершенно неверным полагать, будто императорская власть образовалась искусственно, исключительно в силу неуемных амбиций отдельных римских вождей, силой и репрессиями похоронивших вековые республиканские традиции. Нет, объективные обстоятельства вели Рим к единоличному правлению. Действовавшая на тот момент система власти, основанная на принципе коллегиальности и высокой политической активности римских граждан, уже не обеспечивала мир в государстве. Республика могла существовать до тех пор, пока ее территория ограничивалась относительно небольшой по площади Италией. Но для государства, широко раскинувшегося вокруг «римской лужи» – Средиземного моря, требовалась фигура стоящего над всеми единоличного правителя, который бы мог обеспечить справедливость и законность.

Переход от республики к империи был далеко не случаен. Еще до Октавиана Рим познал Мария (157–86 до Р.Х.) и Суллу (138–78 до Р.Х.), Цезаря (100–44 до Р.Х.) и Помпея (106–48 до Р.Х.), Красса (115–53 до Р.Х.) и Антония (83–30 до Р.Х.), откровенно претендующих на единоличную власть. И, что симптоматично, население, не говоря уже об армии, в целом было на стороне этих узурпаторов. Даже позднее, при тирании отдельных принцепсов, как это было, например, в годы правления императора Калигулы (37–41) – ужаса сената и аристократии, никто не думал о возврате к республиканским временам. Всем было очевидно, что та эпоха безвозвратно канула в Лету.

Хрестоматийно звучат слова императора Гальба (68–69), произнесенные им в день усыновления молодого аристократа Пизона, в котором он желал видеть своего будущего преемника: «Если бы огромное тело государства могло устоять и сохранить равновесие без направляющей его руки единого правителя, я хотел бы быть достойным положить начало республиканскому правлению. Однако мы издавна уже вынуждены идти по другому пути»[1]. Или, как лаконично высказался один историк, «без единовластной воли верховного правителя Римская империя неизбежно бы распалась»[2].

Итак, верховная, императорская власть была установлена. Но взять власть в Римском государстве – полдела. Перед Октавианом и его преемниками встал весьма актуальный вопрос: какова должна быть их правоспособность, то есть какими правами и обязанностями они должны быть наделены. Право было для римлян объектом поклонения, а потому представить себе, что некий правитель Римского государства, тем более такой герой, как Октавиан, мог действовать вне сферы правового регулирования, было совершенно невозможно. Но никакого заранее составленного плана или теоретической доктрины на этот счет не было; более того, можно с уверенностью сказать, что никто из числа первых римских императоров и их современников не мог предугадать, какое содержание в скором времени получит единодержавная власть. Справедливо замечают, что все ассоциации, которые вызывает у нас слово «император», были для Октавиана совершенно чужды. Он несказанно удивился бы, увидев своих преемников через несколько десятков лет, не говоря уже о более позднем времени[3].

Все происходило эмпирическим путем проб и ошибок, зачастую вообще без какого-либо философского осмысления событий, и лишь гораздо позднее, при помощи новой путеводной звезды – христианского вероучения. Неслучайно первые императоры Рима то принимают на себя отдельные полномочия, то отказываются от них по субъективным соображениям. Например, Октавиан принял от сената титул pater patriae («отец семейства»), но категорически отказался от dominus («господин»). А император Септимий Север (193–211) в 199 году вернул этот титул и, более того, наградил свою жену, Эмессу Юлию Домну, званием mater castrorum («мать лагерей»)[4].

Замечательно также, что, не находя привычных аналогий в списке республиканских должностей, императоры нередко шли по пути принятия крайне неопределенных титулатур, должных, тем не менее, подчеркнуть их особый статус. Это никоим образом нельзя отнести к фантазиям дорвавшихся до власти нуворишей или необразованных солдат. Просто носители императорского венца и их современники пытались в чувственно-неопределенных выражениях передать то главное и пока еще непонятное, что несла в себе идея императорства Священной Римской империи. Этого государства-эйкумены, объявшего собой весь цивилизованный мир.

Так, императора Калигулу величали «сыном лагерей», «отцом войска», «цезарем благим и величайшим» и однажды едва не нарекли царем[5]. Неудовлетворенный старыми величаниями, не адекватными величию его власти, император Домициан (81–96) велел прибавить к своей титулатуре dominus et dues («господин и бог»). А император Траян (98–117) добавил термин optimus («наилучший»)[6]. В последующем эта традиция прибавлять к имени императора несвойственные рациональному римскому уму «неправовые» титулатуры получила широкое распространение – соответствующие примеры ждут нас впереди.

Но чтобы императорская власть смогла стать не только правовым и легитимным политическим институтом, но и по-настоящему единоличной, верховной, ей пришлось пройти длинную дорогу исканий. Как мы увидим, формирование статуса римских (византийских) императоров происходило в течение многих столетий и шло несколькими путями, иногда пересекавшимися друг с другом, а иногда – дополнявшими. В первую очередь – путем восстановления прерогатив древних римских царей. Затем – в форме присоединения императорами к своим полномочиям компетенции республиканских органов власти. И наконец посредством открытия в природе императорской власти тех полномочий, которые ранее были просто не актуальны в республиканский период. В этом отношении христианский период существования Римской (Византийской) империи представляет собой особое явление.

Императорский статус в дохристианский период




Император Октавиан Август
В силу беспрецедентности императорской власти уже перед Октавианом встала проблема подстроить правовые и политические основы Римской республики под новые веяния. Он не желал быть ни царем, имея к этому титулу устойчивое предубеждение, ни диктатором, поскольку диктаторство, по римскому закону, являлось чрезвычайной должностью. Кроме того, и сам Октавиан, и многие его преемники сохранили убеждение в том, что источником власти в государстве является римский народ и сенат, действующий от его имени. Древний летописец сохранил для нас выступление императора Тиберия (14–37) в сенате, где звучали такие слова: «Я не раз говорил и повторяю, отцы сенаторы, что добрый и благодетельный правитель, обязанный вам столь обширной и полной властью, должен быть всегда слугой сенату, порой – всему народу, а подчас – и отдельным гражданам»[7].

Это обстоятельство налагало своего рода внутреннее ограничение на носителя императорского титула в части формирования им своей правоспособности. Тем не менее, надо сказать, способ легитимации своего статуса, изобретенный Октавианом, был довольно прост и не лишен изящества. Он соединил воедино полномочия некоторых высших органов власти в Римском государстве, добавил к ним полномочия древних царей и все вместе отнес к ведению императорской власти. Это оказалось совершенно приемлемо для современников и соответствовало их представлениям об императорстве.

Вообще следует заметить, что термин «император» имел древнее происхождение. Высшие полномочия в Риме издавна назывались империумом (imperium), и этот термин олицетворял собой верховную административную, судебную и военную власть. Римляне различали два вида imperium. Военный империум (imperium militiae) предполагал у его носителя широчайшие властные полномочия на расстоянии одной мили от Рима. Как считалось, здесь каждый римский гражданин потенциально мог оказаться на вражеской территории, а потому как бы находился на военном положении. Гражданский империум (imperium domi) предоставлялся высшим чиновникам системы городской власти. Претендуя на imperium, Октавиан тем самым недвусмысленно показывал, что хотя его полномочия еще неопределенны, но верховная власть в государстве отныне ассоциируется исключительно с его личностью как императора[8].

Некоторые полномочия императоров копировали прерогативы римских царей: где еще единоличная власть могла искать аналогов, как не в царской власти древнего Рима? А именно цари в прежние века сосредотачивали всю верховную власть в своих руках, включая командование армией, блюстительство внутреннего порядка, совершение общественных жертвоприношений, право суда и отправление наказания.

Позднее, когда царская власть пала, эти полномочия были переданы сенату (lectio senatus) как органу, от имени всего римского народа осуществляющему некоторые высшие государственные функции. В его компетенцию входили также некоторые вопросы религии и культа, предоставление должностным лицам государства чрезвычайных полномочий, высшее управление финансами, общее управление провинциями, назначение диктатора, международные отношения и принятие высших мер общественной безопасности. Эти полномочия со временем расширялись, поскольку народные собрания – высший законодательный орган власти Рима, хирели и приходили в упадок[9].

Другие царские функции были переданы специально созданным высшим магистратурам[10]. Во главе магистратур располагались два консула, избиравшиеся народом. Они командовали войском, созывали народное собрание, отправляли правосудие, приносили от имени народа жертвы и наблюдали ауспиции (auspicia). Строго говоря, консулы и являлись «мини-царями», даже внешние знаки их отличия были скопированы с царских. Консулы избирались сроком на 1 год, после чего складывали свои полномочия. Для помощи консулам была введена специальная должность проконсула с широкими полномочиями[11].

Очень почетные обязанности исполняли два цензора (censoris) из числа бывших консулов, которых назначали сроком на 18 месяцев. В их компетенцию входили: надзор за состоянием нравственного облика римских граждан, проведение переписи гражданского населения, оценка имущественного состояния граждан и распределение их по центуриям и трибам, составление сенаторского списка, надзор за возведением храмов и содержанием кладбищ, управление государственными финансами[12]. Кроме того, в ведении цензоров находились все судебные споры, связанные с казной, передача в аренду государственных земель, сдача на откуп государственных налогов, заведование постройкой государственных зданий и наложение на виновных лиц особых взысканий.

В систему высших магистратур с 367 года до Р.Х. вошли также преторы (praetor), которые считались младшими коллегами консула. Их первая задача заключалась в обеспечении внутреннего гражданского порядка в государстве[13]. Впоследствии из полицейских функций претора органично возникло право осуществлять судебные полномочия, совершенно выведенные из консульской власти. Все правосудие вершили два специальных претора: один из них разбирал споры между иностранными гражданами, другой – между римскими (praetor peregrinus и praetor urbanus)[14].

Поскольку ни один закон не является совершенным, систематически возникала необходимость уточнить правоприменение того или иного правового акта, что и делали преторы. Когда количество однотипных жалоб становилось большим, решения преторов объявлялись в форме выставленных на всеобщее обозрение эдиктов. Со временем образовалась некоторая совокупность преторских решение, получившая наименование edictum tralaticium[15].

Под конец республиканского строя народные собрания практически утратили свое значение, а потому эдикты преторов по вопросам правоприменения приобрели значение основных источников законов. Кроме них правосудие осуществляли еще и курульские эдилы (основной задачей которых являлось обеспечение чистоты города и публичных мероприятий, для чего они имели право рассматривать административные и небольшие уголовные дела), а в провинциях – их правители. Вся совокупность норм, выработанных практикой преторов (jus praetorium) и практикой эдилов (jus aedilicium), составила jus honorarium[16].

Помимо ординарных высших магистратур была установлена должность диктатора, которому на 6 месяцев предоставляли неограниченную власть. В 453 году до Р.Х. по требованию плебеев была учреждена должность народного трибуна; их число не оставалось неизменным и постепенно увеличилось от 2 до 10[17]. Хотя трибуны и не относились к магистратурам и не имели imperium, они обладали широкими полномочиями, включая право наложения veto на решения консулов и постановления сената, а также право неприкосновенности своей личности[18].

Теперь некоторые царские полномочия возвращались к их истинному владельцу, но не сразу, а постепенно. Сам Октавиан в основном довольствовался республиканскими титулами. Поскольку он не мог оставаться бессрочным консулом, не подвергая ревизии старые римские традиции, то отказался от консульства и принял пожизненную трибунскую власть. Это очень понравилось народу и армии, не любившим аристократию. А чтобы закрыть образовавшуюся лакуну в его власти, Октавиан восстановил старое право трибунов иметь под своей рукой вооруженные формирования. Тем самым он фактически сравнялся с консулами, которые командовали армией. Первоначально вся власть Октавиана Августа основывалась на двух столпах: верховном командовании в силу imperium и звании народного трибуна, обеспечившем ему личную неприкосновенность. Само собой, император являлся верховным главнокомандующим, и армия всецело подчинялась исключительно ему. Чуть позднее он расширил свои полномочия за счет бывших царских прерогатив.

Следовавшие за Октавианом императоры также прилагали большие усилия по конкретизации своей власти. В частности, как верховный главнокомандующий, император быстро получил право контроля над провинциями, где квартировали римские войска (provinciae Caesaris). Остальные провинции пока остались под контролем сената (provinciae Senatus). Для руководства «своими» провинциями императоры учредили собственные провинциальные администрации. Но параллелизм власти был столь неестественен для Рима, что при Траяне (98–117) император стал главным контролером за положением дел во всех провинциях без исключения, изъяв, соответственно, эти полномочия у сената[19].

Затем императоры приобрели право решать вопросы о войне и мире, также ранее находившиеся в ведении сената. Дарование отдельным лицам статуса римского гражданина тоже перешло к компетенции императора. Со временем образовались законодательная власть императора и его право высшего уголовного и гражданского суда[20].

Личная неприкосновенность императора, как народного трибуна, располагалась очень близко от диспензации – освобождения лица от действия закона. Очевидно, что в противном случае сенат мог принять какой-нибудь правовой акт, фактически лишавший правителя Рима неприкосновенности. И действительно, при императоре Домициане (81–96) сенат признал за царской властью это право[21].

Начиная с Октавиана, резкому изменению подверглась сама иерархия правовых актов. Во времена республики законодательство делилось на следующие группы актов: leges – закон, принятый всем римским народом, senatus consulta – сенатские постановления и jus honorariumпрецедентное право, выработанное магистратурами. При Октавиане постановления императора были уравнены с leges сената, то есть с законами в буквальном смысле слова. А позднее монопольное значение получили императорские constitutiones, делящиеся на четыре группы: edicta – общие законоположения императоров, mandata – инструкции должностным лицам, decreta – решения императора как верховного судьи государства и epistolae – ответы и пояснения по вопросам спорных пунктов права[22].






Император Адриан.
Однако постепенно различия между ними сгладились, и при императоре Адриане (117–138) всем императорским постановлениям начали приписывать силу «как бы закона» (legis vicem), выводя их значение из того правового акта (lex imperio), которым каждому императору вручается власть[23].

Легко заметить, что законотворческая правоспособность императора возникла на основе полномочий прежних магистратур. Например, эдикты императора есть не что иное, как прообраз эдиктов преторов, чьи функции он на себя принял вместе с судебной властью. Впрочем, между ними очень быстро начало проявляться и серьезное различие: если в эдиктах магистратов определялись общие правила поведения для наиболее эффективного исполнения своей должности, то в эдикте императора устанавливались обладающие обязательной юридической силой общие правовые нормы[24].

Удивительно, но даже теперь, после присоединения к титулу императора республиканских должностей, его власть никоим образом не являлась абсолютной. Республиканские магистратуры еще долгое время сохраняли свои полномочия, и бывали случаи, когда отдельные граждане жаловались консулам на императора (!)[25]. Впрочем, так было только в самом начале императорской эпохи. Чем дальше, тем больше и больше в руках императоров сосредоточивается вся полнота власти. Императорская компетенция расширялась по мере убывания правоспособности сената и республиканских органов управления империей.

До нас дошло чрезвычайно любопытное решение римского сената при Веспасиане (69–79), напрямую описывающее императорскую правоспособность:

«Пусть он имеет право заключать договор, с кем он хочет, как до него божественный Август, Тиберий Юлий Цезарь Август и Тиберий Клавдий Цезарь Август Германик (предшественники Веспасиана. – А.В.);

и пусть он имеет право созывать сенат, делать доклады, откладывать дела и предлагать сенату постановить решение после обсуждения или простым голосованием, как до него божественный Август, Тиберий Юлий Цезарь Август и Тиберий Клавдий Цезарь Август Германик;

и пусть, если по его воле, авторитету или приказу, поручению или в его присутствии произойдет сенатское заседание, порядок всех дел будет и сохранится такой же, как если бы сенат собрался или был созван на общем законном основании;

и пусть те, коих он коммендирует сенату и народу римскому, когда они будут искать магистратуру, полномочия, власть или поручения, и коим дает и обещает свою поддержку, будут приняты во внимание, то есть избраны избирательным собранием вне обычного порядка;

и пусть он будет иметь право и власть делать и совершать все, что он сочтет нужным в интересах государства, божественных и частных дел, как имели на то право божественный Август, Тиберий Юлий Цезарь Август и Тиберий Клавдий Цезарь Август Германик;

и пусть он не будет связан теми законами или плебисцитами, в коих было сказано, что ими не связываются ни божественный Август, Тиберий Юлий Цезарь Август и Тиберий Клавдий Цезарь Август Германик;

и пусть император Цезарь Веспасиан Август имеет право совершать все то, что на основании какого-либо закона должны были совершить божественный Август, Тиберий Юлий Цезарь Август и Тиберий Клавдий Цезарь Август Германик;

и пусть все, что сделано, совершено, решено или приказано императором Цезарем Веспасианом Августом или кем-либо иным по его приказанию или поручению, будет также законно и обязательно, как если бы все это сделано по приказанию народа или плебса;

и пусть он не будет обязан дать народу объяснений, пусть никто не позволит разбирать какое-либо дело в отношении него перед собой»[26].

Этот документ примечателен по двум причинам. Во-первых, в сенатском решении отчетливо прослеживается ссылка на правовой обычай, сформировавшийся при предшественниках Веспасиана на императорском троне и породивший уже конкретный правовой акт – сенатское постановление. И, во-вторых, тем, что об обычных правомочиях принцепса, как, например, военной, судебной, административной власти, управлении провинциями, уже просто не говорится. Следовательно, они более не являются предметом обсуждений и считаются неотъемлемой прерогативой императорского статуса. Как небезосновательно полагают, именно Веспасиан соединил все мозаичные полномочия прежних императоров воедино, присовокупив к ним еще несколько важных функций.

Но концентрация высших полномочий неизбежно приводила к конфронтации императоров с сенатом. А потому перед принцепсами встала очередная задача доказать, что сенат не является источником их власти. Решение этой задачи позволяло им, кроме того, обеспечить действенный контроль над самим сенатом.

Очень важные последствия в этом отношении имел факт приобретения императорами цензорского достоинства. Отныне они перестали связывать себя (пусть даже формально) с народным суверенитетом. До этого принцепс считался законным представителем народа, а потому его возведение на престол обуславливали решением народного собрания. Поскольку же эта акция едва ли могла в действительности иметь место вследствие многочисленности римских граждан, его функции выполнял сенат. Но теперь, используя статус цензора, который неоднократно присваивал себе, император изменял состав самого сената. Веспасиан так и поступил, добавив к древним римским родам еще 1 тыс. новых выдающихся провинциалов.

Полномочия цензора были столь значимыми, что император, приобретший данный статус, превращал сенат из органа – носителя государственного суверенитета в подобие государственного совета[27]. При императоре Домициане титул цензора стал пожизненным, и принципат окончательно сделался монархией. Контролируя состав сената, удаляя по своему желанию оттуда конкретных лиц, Домициан совершенно лишил этот орган полномочий избирать императора. Согласимся, с правовой точки зрения это было бы совершенно алогично[28].

Большое значение в части обособления императора от сената и подчинения его своей власти имели изменения в части распоряжения государственными средствами. В римском праве государственная казна издавна получила название эрарум (aerarium Saturni). Но в императорский период наряду с эрарум появился фиск, куда поступали доходы с налогов, введенных императорами. Фиск считался частным имуществом императора как первого лица римского народа, в то время как распорядителем эрарум признавался сенат. Хотя фискальное имущество и считалось частным, император был обязан употреблять его исключительно на государственные нужды.

С течением времени, когда многие общегосударственные расходы централизовались, прежнее деление государственных средств по источникам доходов на сенатские и императорские утратило свой смысл. Теперь все объединилось в руках императора в виде фиска, собственником которого он стал[29]. Более того, императорский престол приобрел статус постоянного юридического лица, учреждения (юридическим лицом считалось и само Римское государство), субъектом которого являлся правящий император как физическая личность. Это обстоятельство напрямую повлияло на финансовую правоспособность императоров[30].




Бюст императора Септимия Севера
При императоре Севере (193–211) состоялось чрезвычайно важное для статуса самодержца обособление фискального имущества от императорского коронного и от императорского частного имущества. Отныне принцепс становится распорядителем трех видов имуществ: коронного, фискального и частного, которым он распоряжается в пользу своих детей и родственников. Привилегии, что ранее предоставлялись казне, были перенесены на частное имущество императора и даже частное имущество императрицы – верный признак того, что эти привилегии коренились в природе суверенитета, носителем которого являлись император и императрица. В этом отношении все три вида имущества – коронное, фискальное и частное – имели привилегированное положение как имущество, распорядителем которого является монарх[31].

Этот момент был очень важен. В силу слияния личного имущества императора и казны Римского государства последнее, с правовой точки зрения, исчезает как юридическое лицо, и вся его правоспособность растворяется в личности императора[32].

После этого император становится консулом, народным трибуном, претором, цензором и законодателем одновременно, именует себя «цезарем, благочестивым, счастливым августом», как Макрин (217–218), нисколько не спрашивая об этом у сената[33].

Но это еще не все. Объединение в руках императора полномочий республиканских магистратур шло рука об руку с процессом сакрализации императорского статуса. Это больше, чем все остальное вместе взятое, сблизило императорский статус с царским. Верховным жрецом римского народа, pontifex maximus, признавался уже легендарный римский царь Нума Помпилий (715–673/672 до Р.Х.)[34]. Но, желая ни в чем не зависеть от царей, римляне после изгнания Тарквиния Гордого (534–509 до Р.Х.) учредили должность rex sacrorum («священный царь», «царь священнодействий»), которой передали царские правомочия. А для некоторых священнодействий, ранее совершавшихся исключительно царями, даже была введена специальная должность rex sacrificulus («царь-жертвователь»)[35].

И вот теперь эпитет «Август», взятый Октавианом, напоминал всем римлянам о легендарном Ромуле (753–716 до Р.Х.), основателе Рима, «augusto augurio», введенном в сонм богов. Таким образом, Октавиан признавался вторым основателем Рима – как говорят, ему даже предлагали принять имя «Ромул», но он отказался[36]. Легко понять, почему в 12 году до Р.Х. Октавиан отверг половинчатые решения и стал pontifex maximus[37].

В дальнейшем процесс сакрализации и даже обожествления императоров развивался легко и естественно. Уже Калигула требовал именовать себя богом, и сенат послушно назвал его «Юпитером Латинским»[38]. А затем традиция причислять императоров после смерти к сонму богов становится совершенно привычной для римлян. Теперь император не только приобрел контроль над общественными нравами, но и статус его стал священным.

С течением времени император все больше отождествляется с Римом и римским народом. А его честь и достоинство тщательно оберегались законом «Об оскорблении величия», на основании которого сотни аристократов в разное время приняли смерть как лица, покусившиеся на власть принцепса. Примечательно, между тем, что этот закон был принят еще в республиканскую эпоху – в 104 году до Р.Х. Как говорят, автором его являлся народный трибун Апулей Сатурнин, предложивший применять его к неспособным полководцам, нанесшим урон чести и могуществу римского народа и Рима. При Октавиане этот закон был переименован в «Lex Iulia maiestate» и обращен против лица, поднявшего руку на императора как представителя всего римского народа[39].

Справедливо замечают, что римский император – не восточный деспот, он – верховное должностное лицо империи. Императорская власть рассматривалась современниками не как личная привилегия, а как долг и служение. «Император как бы олицетворял собой империю, и потому власть императора, равно как и его особа, были одинаково священны и представляли собой предмет религиозного почитания. В императоре получило свое воплощение величие государства. Он был не хозяином государства, а его первым слугой; служение государству было его долгом.

Поэтому, соответственно своему высокому положению, он должен был вести жизнь, не похожую на жизнь обыкновенных смертных, и при этом соблюдать величайшую скромность и умеренность. Его личное состояние растворилось в государственном. Все, что принадлежало императору, принадлежало и государству; все, что принадлежало государству, принадлежало также и императору»[40].

Вековая вражда патрициев с плебеями не внушала гражданам доверия к республиканскому строю. Напротив, убеждение, что только император может стать гарантом справедливости и стабильности, было чрезвычайно распространено в римском народе. Приведем один характерный эпизод. Как рассказывают, некогда одна римлянка просила у императора Адриана справедливого суда, но тот, проходя мимо, обронил, что ему некогда. «Тогда не будь императором!» – воскликнула женщина. Правитель повернулся и принял ее жалобу[41].

Конечно, далеко не все римские императоры исповедовали эти замечательные принципы. Но накануне появления христианства общественное сознание создало именно такой идеальный образ римского императора. И это обстоятельство наложит особую нравственную ответственность на первых императоров христианского Рима.



  1   2   3


©netref.ru 2017
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет