Б. Виппер. Введение в историческое изучение искусства



жүктеу 5.9 Mb.
бет9/37
Дата27.04.2016
өлшемі5.9 Mb.
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   37
:

белой плоскостью бумаги, на которой буквы образуют плоский орнамент. При

этом художнику книги приходится считаться не только с отдельной страницей,

но и с разворотом книги, с двумя соседними страницами открытой книги. Отсюда

вытекает, что украшение книги и иллюстрации должны быть задуманы на

плоскости, в известной мере быть плоскостными. Что касается букв, то и они

имеют в известном смысле двойственный характер по своему

__________________

* Плакат так называемый фотомонтажный выходит за пределы нашего

рассмотрения, так как не относится к разделу графики.

происхождению. Во-первых, буквы когда-то представляли собой сокращенный

образный знак (египетские письмена--иероглифы). Во-вторых, они являются

плоским орнаментом. Отсюда можно сделать вывод, что и книжная иллюстрация

должна быть одновременно и образом и орнаментальным знаком -- иначе говоря,

книжная иллюстрация в каком-то смысле должна приближаться по своему

характеру к письменам. Поэтому можно утверждать, что мало отвечают своей

задаче иллюстрации, в которых слишком подчеркнуты пластическая форма и

глубина пространства, которая слишком подробно и конкретно рассказывает, как

бы подавляя буквы текста и слишком вырываясь из плоскости страницы.

Теоретически идеальное сочетание текста и иллюстрации получается тогда, если

оба элемента выполнены в одной печатной технике -- то есть в виде выпуклой

печати или ксилографии. На практике художнику, конечно, приходится прибегать

ко всякого рода компромиссам.

Первоисточниками книжной иллюстрации являются миниатюры в рукописях

раннего средневековья. Напомню, что название "миниатюра" происходит от

латинского слова "minium" (красная краска, преобладавшая в старинных

миниатюрах). Украшения древних рукописей (например, ирландских миниатюр)

представляют собой плоское, орнаментальное обрамление текста, инициалы,

арабески. Понемногу из них образуется иллюстративное сопровождение текста,

но в стилизованных, абстрактных формах, с чисто декоративным подбором

колорита (оранжевые лошади, голубые волосы, золотые одежды). Только в конце

XIV -- начале XV века под влиянием живописи в рукописные миниатюры проникают

более пластические и реалистические моменты (изображение интерьера, пейзажа,

насекомых на полях манускрипта).

Один из следующих своеобразных этапов в развитии иллюстрации

представляют собой иллюстрации Боттичелли к "Божественной комедии" Данте.

Рисунки Боттичелли выполнены на оборотной стороне текста серебряным

карандашом, контуры усилены пером, слегка подкрашены. Особенно своеобразны

рисунки к "Раю": они представляют собой не точное сопровождение текста, а

воплощают те моменты и переживания, те диалоги между Данте и Беатриче,

которые в поэме непосредственно не описаны, а как бы читаются между строк.

При этом Боттичелли избегает указаний на реальную обстановку и пространство,

ограничиваясь сокращенными оптическими символами (например, языки небесного

пламени, ослепляющие Данте, или гнущиеся от ветра вершины деревьев).

Характерно также отличие штриха -- сплошного, телесного для Данте и

прерывистого, вибрирующего, астрального для Беатриче. Одним словом,

Боттичелли стремится не к конкретизации сюжетной канвы "Божественной

комедии", а к воплощению в графических ритмах идей и настроений автора.

Новый этап развития -- рисунки Дюрера к молитвеннику императора

Максимилиана. Он напечатан на пергаменте буквами, напоминающими рукописные

буквы. Перо как бы играет, словно отдыхая от однообразного вписывания букв,

импровизирует орнаментальные завитки, фигуры на полях. Еще меньше, чем у

Боттичелли, сюжетного рассказа, только поля, только сопровождение в

беспрерывной смене масштабов, точек зрения, темпов.

На примерах Боттичелли и Дюрера мы видим стилистическое единство в

комбинации рукописи и рисунка. В печатной книге эпохи Возрождения, как мы

уже говорили, это единство достигалось сочетанием текста и иллюстраций на

основе выпуклой печати. Особенно ярко, хотя и примитивно такое согласование

происходило в так называемых "блоковых" книгах, в которых одним приемом

вырезывались и текст, и иллюстрации. После изобретения подвижных букв к

подобному стилистическому единству всегда стремились итальянские типографы,

например Альдо Мануцио в Венеции, который старался использовать в тексте и в

украшениях одинаковые элементы -- крепкие линии, простые, белые поля,

избегал перекрестной штриховки и лепки светом и тенью. Интересно отметить,

что титульная страница и марка издателя часто исполнялись приемом "белой

резьбы" -- то есть орнаментом в виде белых линий и точек. Так соблюдалось

единство ритмической структуры в странице.

Начиная со второй половины XVI века равновесие между текстом и

иллюстрациями нарушается (возможно, под влиянием гравюры на меди) -- в

иллюстрациях появляется пластическая тяжеловесность, тяготение к оптической

иллюзии. Так постепенно намечается упадок в искусстве книги, который

продолжается весь XVII век.

Новое возрождение книжной иллюстрации происходит в XVIII веке, но уже в

сочетании с резцовой гравюрой на металле и поэтому на основе совершенно

других методов. Если раньше иллюстрации сопровождали текст, ему подчинялись,

то теперь структура книги подчиняется иллюстрациям. Бумага, формат, форма

шрифта (очень часто курсива, стройного и тонкого, косые, кривые линии

которого столь же родственны штрихам резцовой, гравюры, как готический шрифт

соответствует линиям ксилографии) -- все с поразительной последовательностью

подгоняется к включенным в набор или чаще вклеенным между листами текста

иллюстрациям. Кроме того, для книг XVIII века характерны широкие поля и

легкие, прозрачные виньетки и концовки (напомним некоторых наиболее

выдающихся иллюстраторов XVIII века: Гравело -- новеллы Боккаччо, Кошен,

Эйзен -- сказки Лафонтена, Моро Младший и другие). Однако большие,

совершенно самостоятельные, пластически вылепленные картины быта Моро

Младшего знаменуют уже некоторые признаки разложения книжной иллюстрации и

смотрятся как самостоятельные графические циклы без текста. Создается

впечатление, что книга является скорее дополнением к иллюстрациям, чем ими

иллюстрируется. Украшение книги становится необходимым для издателя и

чрезвычайно важным вопросом для автора, так как успех книги часто больше

зависит от украшающих ее гравюр, чем от ее содержания. И с другой стороны,

писатели приобретают теперь очень сильное влияние на иллюстраторов.

Своеобразное промежуточное положение в истории книжной иллюстрации занимает

У. Блейк, соединявший в себе поэта, рисовальщика, гравера в одном лице.

Затем следует некоторый новый подъем в книжной иллюстрации, связанный,

с одной стороны, с открытием Бьюика в ксилографии (Жоанно, Доре во Франции)

и, с другой стороны, с изобретением литографии (иллюстрации Менцеля к "Жизни

Фридриха"). В это же время появляется наряду с большой законченной

иллюстрацией, картиной, новый тип беглой иллюстрации в тексте.

Во второй половине XIX века попытки реформы книги и книжной графики

предпринимаются в Англии так называемыми прерафаэлитами, Крэном, Бердслеем.

Однако принципы этой реформы носят ретроспективный характер: они направлены

на возрождение средневекового ремесла, на приемы старинной, примитивной

книги. Последний поворот в истории книжной иллюстрации совершается в начале

XX века на основе технических, промышленных завоеваний новейшей Европы и, с

другой стороны, в связи с новым, революционным, народным содержанием.

Особенно высокого уровня достигает советская книжная иллюстрация (Фаворский,

Кукрыниксы, Кибрик, Дубинский, Шмаринов и другие).

Такова вкратце эволюция книжной графики, ее стилистических задач и

приемов. Труднее сформулировать взаимоотношения текста и иллюстраций с точки

зрения содержания.

Напомним еще раз некоторые основные стилистические тенденции книжной

графики: ее стремление к созвучию с белой бумагой, язык черно-белых

контрастов, декоративные функции, известная свобода в отношении

пространственного и временного единства. Эти свойства помогают книжной

графике сблизиться с литературой, с поэзией. Сближение это может идти очень

различными путями. Но всякое ли сближение создает гармонию между текстом и

иллюстративным сопровождением? Иначе говоря, всякий ли хороший рисунок есть

тем самым и хорошая иллюстрация?

Прежде всего, необходимо сузить понятие "книжная иллюстрация". Надо

выделить из этого понятия те графические циклы, которые развертываются в

сопровождении только короткого пояснительного текста в виде поговорок,

стихотворных строчек, простых пояснительных надписей -- к этой группе

относится, например, "Пляска смерти" Гольбейна -- или же иллюстрируют как бы

мнимый, воображаемый текст (к этой группе принадлежат циклы Гойи и в

особенности Макса Клингера: иллюстрации к музыкальным произведениям

(симфониям Брамса) или размышления над воображаемым романом ("Перчатка") и

т. п.). В этих случаях графика хотя и выполняет иллюстративные функции, но

имеет и совершенно самостоятельное содержание; здесь не поэт, а художник

является руководителем, а текст представляет собой только комментарий к

изображению.

Большую органическую связь графики с поэзией, с текстом книги имеют

книжные украшения -- всякого рода виньетки, концовки, обрамления, инициалы и

т. п. (маски к пушкинским трагедиям Фаворского, рисунки Дюрера на полях

молитвенника, гравюры Соломона Геснера к его стихам, концовки Шоффара и т.

п.). Но в этих случаях графику вдохновляет не прямое содержание книги, а ее,

так сказать, общий ритм, скорее ее оформление, чем тематика; во всех этих

случаях мы имеем дело именно с украшением. Концепция этих украшений подобна

фантазии читателя, который на время откладывает книгу, то отвлекаясь от нее

в своих размышлениях, то возвращаясь. Декоратор книги как бы облетает вокруг

ее мыслей, играя намеками, аналогиями, ассоциациями (виньетки Менцеля к

письмам Фридриха II с поля битвы о радостях мирного времени). Иногда эти

украшения возникают в прямом контрасте с основным идейным стержнем книги

(шутливый характер виньеток Дюрера к молитвеннику, словно отвлекающий

внимание от торжественного тона религиозного текста).

Так мы подходим к строгим границам самой ответственной ступени

графического сопровождения книги -- к книжной иллюстрации в полном смысле

слова. Здесь особенно трудно установить принципиальные основы и задачи,

здесь особенно ярко сказываются смена вкусов и эволюция художественных

потребностей. Во всяком случае, основное положение, что иллюстрация всего

лучше соответствует своему назначению, если возможно ближе примыкает к

тексту, если точно и полно воплощает оптически созданные поэтом образы,

подвержено в ходе эволюции своеобразным изменениям. Присмотримся к истории

иллюстративного искусства. Почти во все эпохи графика предпочитала эпическую

поэзию лирической (в отличие от музыки, которая охотнее имела дело с

лирикой) -- сначала Библия, жития святых, метаморфозы, потом новеллы, басни,

драматические произведения, романы -- словом, все то, где больше действия,

наглядных драматических коллизий, которые легче поддаются языку

иллюстрирования. Вместе с тем иллюстрация развивается к более быстрому,

лапидарному, динамическому рассказу, от широкого, последовательного

развертывания действия она эволюционизирует к короткой фиксации мгновенного

положения.

Но значит ли это, что главная задача иллюстратора -- быть оптическим

двойником текста, точным отражением описанных событий, последовательным

повторением изображенных типов и характеров? Такой взгляд, прежде всего,

подвергает сомнению дарование писателя, как будто сама по себе его работа

лишена достаточной художественной экспрессии, непонятна без графического

комментария, а с другой стороны, он отнимает у графика свободу и

самостоятельную творческую фантазию. Кроме того, есть один момент, который

делает вообще невозможным полную тождественность, даже близкое сходство

между образами поэзии и графики. Дело в том, что в литературе все события

развертываются во времени, характеризуются в становлении, одно за другим,

иллюстратор же должен перевести эти события на отношения плоскости и

пространства, поставить их одно рядом с другим или концентрировать в одном

моменте. Иными словами, точное следование тексту, его имитация противоречили

бы самим основам графического стиля.

Как это ни звучит парадоксально, но решение проблемы следует искать в

противоположном направлении. Задача иллюстратора заключается не только в

точном повторении текста, не только в превращении словесных образов в

оптические, но также в стремлении создать заново те положения, настроения и

эмоции, которые поэт не может дать, в умении читать между строк,

истолковывать дух произведения совершенно новыми стилистическими средствами

и вместе с тем определить свое отношение к главной идее книги, дать суждение

о ней. Вспомним, например, рисунки Боттичелли к "Божественной комедии". В

начале работы над иллюстрациями Боттичелли попытался точно изобразить

события поэмы. Позднее же пришел к убеждению, что своими иллюстрациями он

должен выразить то, что поэт не смог выразить словами, что доступно только

графическим средствам -- выразить динамикой линейного ритма чувства Данте к

Беатриче, истолковать дух поэмы в оптических образах.

Или сравним иллюстрации Ходовецкого и Менцеля. Ходовецкий (иллюстрации

к "Минне фон Барнхельм" Лессинга) статичен, абсолютно точно придерживается

текста, помещает действующих лиц, как на сцене, в определенных ситуациях

определенного акта, даже в определенные моменты диалога. Менцель ("Разбитый

кувшин" Клейста) не считается с событиями на сцене, переступает границы

театрального действия, как бы изображает то, что происходит между актами. И

в его иллюстрациях возникает новый мир образов, обогащающий и углубляющий

восприятие зрителя.

Для достижения этих специфических целей графика не должна стремиться к

полной оптической иллюзии, к телесной реальности, которая мешает читателю

свободно воспринимать литературное произведение. Наоборот, важнее сокращенно

экспрессивные приемы, присущая только ей абстракция черно-белого и цветного.

В иллюстрациях возможно применение сукцессивного метода (изображений рядом

событий, которые происходят одно после другого), несколько точек зрения и

масштабов, изображение без фона и без рамы или объединение в одной раме

нескольких изображений. И точно так же иллюстрация допускает объединение

реального и нереального, замалчивание, намеки, преувеличение, вариации

одного и того же мотива.

Иллюстрацию мы ценим тем выше; чем правдивее и выразительней в ней

использованы чисто графические средства для истолкования поэтических

образов. Однако эту правдивость и выразительность каждая эпоха понимает

по-своему. Но не только эпоха, а и каждый отдельный художник. Сравним,

например, простые, наивно-реалистические иллюстрации Тимма в "Художественном

листке" и сложные, экспрессивно-напряженные иллюстрации Врубеля или

вспомним, например, Агина, чьи иллюстрации к "Мертвым душам" основаны только

на тексте Гоголя, и Менцеля, который в "Жизни Фридриха" иллюстрирует не

столько книгу Куглера, сколько целую эпоху. Но всегда в этих случаях

происходит организация восприятия в воображения читателя, истолкование, а не

отображение. Всегда в конечном счете решает критерий -- не "какое место"

данной книги иллюстрировано художником, а уловлен ли им дух произведения.

Заканчивая этот раздел, можно привести слова В. А. Фаворского,

утверждавшего, что "каждый честный художник-иллюстратор, стремящийся всерьез

иллюстрировать писателя, никогда не сможет подняться выше этого писателя".

Еще несколько слов об одной области прикладной, сопроводительной

графики -- о так называемом книжном знаке, или ex libris. Это обычно

небольшие, гравированные листки, которые наклеиваются на внутреннюю сторону

обложки или переплета для обозначения собственника книги. Разумеется, ex

libris -- маленькая, периферийная область графики, и все-таки она

представляет общий интерес, так как вскрывает специфические особенности

графического стиля.

Ex libris приобрел популярность в Новейшее время, особенно после 1900

года. Но у него, подобно карикатуре и плакату, есть свой пролог.

Предшественниками книжного знака являются, с одной стороны, печати

собственников на переплетах рукописей, с другой -- титульные листы рукописей

с миниатюрами, содержание которых обычно посвящено собственнику. В нынешнем

понимании -- как знак, накленный изнутри на переплете, -- книжный знак

появляется впервые с конца XV века, сначала главным образом в геральдической

форме (иногда с портретом собственника). В Германии расцвет относится к

началу XVI века. Уже тогда ex libris считали серьезной формой графики -- об

этом свидетельствуют несколько книжных знаков Дюрера (между прочим, для его

друга Пиркгеймера). Сначала для книжного знака применяли ксилографию, потом

перешли на резцовую гравюру. Но изображение оставалось на втором плане,

главное место отдавалось надписи -- предупреждению не портить книгу, не

зачитывать и т. п.

Новый короткий расцвет следует во Франции XVIII века, примерно в тот же

период, к которому относится увлечение иллюстрированной книгой. Книжному

знаку отдали дань почти все выдающиеся рисовальщики эпохи -- Буше, Гравело,

Моро Младший, Сент-Обен. Для книжного знака XVIII века характерны

миниатюрная грациозность, декоративная динамика и обилие аллегорий. Затем

почти во всех европейских странах начинается полный упадок ex libris. Только

в 70-х годах XIX века в связи с пробудившимся интересом к геральдике

начинается возрождение книжного знака, приводящее в XX веке к небывалому

расцвету.

В книжном знаке XX века применяются всевозможные техники (преобладают

ксилография и офорт), разнообразнейшая тематика -- тут и символический знак,

и орнаментальный узор, и фигурная композиция, и пейзаж. Есть книжные знаки в

виде философских, фантастических видений и меланхолических настроений, есть

и символическая игра слов: например, книжный знак, который гравер Бракемон

поднес своему другу Эдуарду Мане -- изображена портретная герма художника с

надписью "manet et manebit" (латинское -- "есть и останется"). В XX веке был

момент, когда книжный знак грозил задушить все остальные виды графики.

Началось бешеное собирательство книжных знаков, беззастенчивое соревнование

коллекционеров, стали выпускаться "универсальные", анонимные ex libris, куда

любой библиофил мог вписать свое имя. В конце концов ex libris стал терять

всякую связь и с книгой, и с собственником и превращаться из книжного знака

определенной библиотеки, наклеенного на книгу, в объект анонимного

собирательства, хранящийся в папке. К счастью, этот экслибрисный угар

продолжался не очень долго, и область книжного знака вновь заняла подобающее

ей не очень крупное, но все же существенное место среди других видов

графического искусства.

Если бы мы попытались определить художественную сущность книжного

знака, то столкнулись бы с его многозначностью. Прежде всего ex libris --

это своего рода печать владельца, затем это -- украшение книги, которое

должно обладать орнаментальными, декоративными качествами, и, наконец,

книжному знаку свойственно идейное назначение, связанное с личностью

собственника библиотеки и заставляющее художника выходить за пределы и

украшения, и содержания данной книги. Иначе говоря, в книжном знаке

присутствуют элементы таинственного шифра, своего рода талисмана владельца;

в нем должны органически объединяться черты орнамента и афоризма, эпиграфа и

декоративного знака.

Теперь, после того как нами пройден обширный путь по различным видам

графики, естественно задать вопрос -- какова же главная особенность, в чем

специфика графики в отличие от других искусств? Какой стиль и почему мы

называем графическим?

Обычная дефиниция основывается на трех главных признаках: 1.

Преобладание линии. 2. Контраст черного и белого. 3. Иллюстративный,

повествовательный характер. Эта дефиниция и правильна и неправильна.

Правильна потому, что названных три признака действительно присущи графике.

Неправильна потому, что они не являются прерогативами только графики -- мы

находим их и в других искусствах. А с другой стороны, сущность графики этими

признаками не может быть ограничена.

Мы знаем, что мастера графики охотно применяли колористические эффекты

(плакат, хромолитография, кьяроскуро, цветная акватинта, японская цветная

ксилография и т. п.). С другой стороны, мы знаем также примеры монохромной

живописи (так называемый гризайль -- в одном тоне, моделировка светом и

тенью). Следовательно, контраст белого и черного не составляет преимущества

только графики. То же самое относится и к якобы линейному и

повествовательному характеру графики. С этой точки зрения нельзя было бы

провести принципиальную границу между графикой и декоративной живописью. В

стенной живописи, мозаике, витраже форму создает линия, контур. Вместе с тем

стенная живопись (вспомним также греческую вазовую живопись) обычно тяготеет

к рассказу, событию, мифу, иллюстрации геройских подвигов. Это значит, что

не линия, не контраст черного и белого, не рассказ сами по себе составляют

своеобразие графики, а специфические методы их использования. Чтобы понять

стилистическую сущность графики, надо искать другие пути.

В этом смысле очень поучительно сравнение графики и живописи и их

принципиального отношения к плоскости и пространству. Живописец стремится

плоскость обесценить всеми средствами -- линейной и воздушной перспективой,

светотенью, градациями тона и т. п., так сказать, открыть ее иллюзией

глубокого пространства, превратить в окно, выходящее в видимый мир. Эту

тенденцию к разложению плоскости подчеркивает рама, она изолирует картину от

стены, от реального мира, своими срезами завлекает взгляд в глубину.

Напротив, графика утверждает, подчеркивает плоскость, как бы противится

иллюзии пространства и телесности. Одним из важнейших средств этого

противодействия оптической иллюзии является белый фон бумаги, который график

во многих случаях оставляет как бы неиспользованным (особенно в книжной

иллюстрации, но также и во всех видах рисунка и печатной графики). Другое

средство утверждения плоскости -- отсутствие рамы, напоминающее зрителю, что

перед ним плоскость, лист бумаги, который можно взять в руку, поворачивать

во всех направлениях, положить на стол.

Картину рассматривают с определенной точки зрения (обычно издали),



1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   37


©netref.ru 2017
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет