«безумного города» в немецкой и русской литературе XVIII-XIX веков



жүктеу 217.2 Kb.
Дата03.04.2016
өлшемі217.2 Kb.
:
ГЛАВА 2 ТЕМА «БЕЗУМНОГО ГОРОДА» В НЕМЕЦКОЙ И РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ XVIII-XIX ВЕКОВ («ИСТОРИЯ АБДЕРИТОВ» К.М.ВИЛАНДА И «ИСТОРИЯ ОДНОГО ГОРОДА» М.САЛТЫКОВА-ЩЕДРИНА)
Диапазон и проблематика русско-германских культурных связей достаточно обширны, но наряду с проблемами, которые были неоднократно и глубоко исследованы, они включают в себя и немалое количество «белых пятен». К ним относятся и еще недостаточно исследованные в литературах обеих стран пути и формы развития сатиры, в частности российского и германского сатирического городского романа. Так, два романа немецкого и русского авторов, написанные фактически на одну и ту же тему, – «История абдеритов» К.М.Виланда (1774) и « История одного города» М.Е.Салтыкова-Щедрина (1869-70) – представляют собой историю вырождения и гибели двух городов. Следует сделать оговорку, что название темы «безумный город» используется нами с достаточной степенью условности. Тема охватывает произведения различных эпох, но общим для всех этих городов будет то, что жители каждого из них сознательно или неосознанно отказываются от разума, надевая маску глупца, а затем действительно теряют ум и превращаются в глупцов. И глупость и несуразность их поступков как бы «нарастают» к финалу книги, гранича уже с настоящим безумием, в котором, как мы увидим, не будет ничего общего с величием и мудростью безумства героев Шекспира и Сервантеса. Принимая во внимание все различия между авторами, принадлежащими к разным эпохам и живущим в разных странах, было бы тем не менее интересно, выявить типологическое сходство между обоими романами и установить, имело ли место непосредственное влияние « Абдеритов» на «Историю одного города». Сама возможность такого влияния отрицается критиками, но, на наш взгляд, оно вполне допустимо. И хотя в двадцатитомном собрании сочинений 50 Салтыкова-Щедрина в «Указателе личных имен» и в «Указателе упоминаний отдельных произведений» нет ни имени К.М.Виланда, ни ссылки на « Историю абдеритов», между обоими романами вполне могла существовать не только интертекстуальная 1 , но и непосредственная связь. Хотя бы потому, что «История абдеритов» переводилась на русский язык и издавалась трижды – в Москве в 1793-95 гг., в Калуге в 1795 году и опять в Москве в 1832-ом и 1840-ом годах, в двух частях. Было немало переводов и других произведений Виланда, его публицистики и сатирической прозы, которые, как отмечает Р.Ю.Данилевский, «находили понимание в кругах русских вольнодумцев...» и « вызывали неприязнь официальных инстанций» 2 . В 1815 г. в Петербурге будет издаваться сатирический журнал « Демокрит», название которого прямо указывает на героя « Абдеритов», великого философа, вступившего в конфликт с «безумной» и косной средой. А когда в 1825 году развернется полемика вокруг комедии А.С.Грибоедова «Горе от ума», то Чацкого будут сравнивать с Демокритом, а выведенных в ней типов с абдеритами. Образ безумного города ложится в основу обоих романов, причем следует отметить, что и для Виланда, и для Салтыкова- Щедрина каждый роман – не только одно из вершинных творческих достижений, но и своего рода итог, «знаковое» произведение, в котором намечается переход к зрелому творчеству и ставятся такие цели и задачи, которые оба автора будут решать до конца своего пути. Творческое наследие Виланда по своему жанровому разнообразию и объему в известной степени сопоставимо с наследием Салтыкова-Щедрина – в обоих случаях широко представлены публицистика, сатирические жанры, и оба писателя открывают новые возможности литературной сказки. От сказочного эпоса Виланда (он написал 10 сказочных поэм) идет линия преемственности к сказкам немецких романтиков, к Э.Т.А. Гофману, которая может рассматриваться и как интертекстуальная связь. Э.Т.А.Гофман, в свою очередь, окажет влияние на русскую литературу, в частности на Гоголя.

1 См. сноску на стр.19.



2 Данилевский Р.Ю. Виланд и его « История абдеритов». М. 1978. С.243. В кн. Виланд К.М. История абдеритов. М. 1978.

51 У Виланда сатирические мотивы, предваряющие появление «Абдеритов», возникают уже в «Агатоне», в том эпизоде, где описывается жизнь при дворе сиракузского тирана Дионисия Второго. И далее в философских романах последнего периода будут разрабатываться проблемы социального и исторического развития Германии и всего человечества, причем нередко с использованием сатирических штрихов. Как для Виланда, так и для Салтыкова-Щедрина тема человеческой глупости становится одной из магистральных в контексте всего творчества. Как известно, европейская цивилизация принимала, в первую очередь, «городские» формы, осуществляла свое развитие как развитие городов. Осознание городом специфики своего бытия, рефлексия городского сознания представляют собой достаточно длительный процесс, который отразился как в литературе, так и в различных видах изобразительных искусств. Любой город средневековой Европы был своего рода вызовом всей окружавшей его « среде», всей жизни вне городских стен, которая текла по совсем иным законам, в совершенно иной «системе координат» пространства и времени. Город осознавал себя, в первую очередь, как антитеза окружающему его миру – природе, деревне, другому городу. Как известно, город средневековой Европы и античный полис значительно отличаются друг от друга прежде всего своим отношением к окружающему их миру. Городское сознание формировалось как антитетичное по своей природе – в конфликте с внешним миром и в многочисленных внутренних конфликтах – в масштабе от всего городского социума до его наименьшей ячейки – семьи. Две противоположные тенденции определяют развитие городского сознания: стремление живущей в городских условиях новой личности к безоглядной свободе и стремление к твердому, узаконенному порядку жизни, к твердой власти. Созидательное начало уживается здесь с разрушительным. Наиболее наглядным становится различие между античным и средневековым городом, если рассматривать 52 именно древнегреческий полис. Рим во многих своих чертах предвосхищает средневековый город. Входившие в состав полиса город и деревня находились в отношении скорее притяжения, чем отталкивания: они фактически образовывали единое пространство, поскольку и там и там жили представители одних и тех же классов (рабовладельцев и рабов), культура была примерно общей, юрисдикция единой. Средневековый же город противопоставил себя как феодальной деревне ( в деревне – феодалы и крепостные, в городе все свободны), так и миру природы: когда возникают города, природа уходит из сознания горожанина. И хотя застройка города нередко велась по ландшафтному принципу – сообразно ландшафту и с достаточно большим количеством «островков» живой природы внутри городских стен – на изображениях городского пейзажа природа отсутствует: она осталась в деревне, в «нецивилизованной и неразумной» жизни. И если деревня осознавала себя как часть природы, живущая по ее законам и только внешне видоизмененная человеком, то город мыслил себя как крепость, находящаяся в вечной осаде враждебными силами. Отсюда важное значение, которое придавалось стенам как вокруг города, так и внутри его. Околица деревни мыслилась как достаточно надежная «демаркационная» линия, за которой человек мог укрыться от воздействия злых сил природы, если он к тому же следовал веками выработанным приемам и ритуалам для того, чтобы от них защититься или их умилостивить. Городская стена могла защитить от врагов, но не от злой силы. Город с его извечной теснотой, перенаселенностью и толкотней, с неизбежным противостоянием группировок людей, разъединенных по самым различным признакам – территориальным, профессиональным, социальным – нередко представал как арена особо напряженной борьбы Добра и Зла, Бога и Дьявола. Одним из самых наглядных свидетельств такой борьбы могут послужить картины Иеронима Босха, который впервые с такой остротой поставил проблему Добра и Зла. В творчестве Босха возникает образ фантастического « злого» города («Искушение св. Антония», «Страшный суд») и прекрасного города, где царит Добро («Иоанн на Патмосе»).

53 Как отмечает Макс Вебер, «западный город, более точно – средневековый город, которым мы сначала займемся, был не только экономически центром торговли и ремесла, политически (обычно) крепостью и часто местонахождением гарнизона, административно судебным округом, но также скрепленным клятвой братством. В древности его символом были общие выборы пританов 1 . В средние века город был скрепленной клятвой « коммуной» и считался в правовом смысле «корпорацией». Впрочем, все это произошло не сразу. Еще в 1313г., как указывает Хачек, английские города не могли получить «franchise» 2 , потому что они, говоря современным языком, не были «юридическим лицом», и лишь при Эдуарде I 3 города выступают как корпорации. Политическая власть, городские сеньоры – повсюду, а не только в Англии – видели в бюргерстве возникающих городов в правовом смысле пассивный литургический целевой союз, члены которого, квалифицированные как городские землевладельцы, несли особые повинности, выполняли определенные обязанности и обладали известными привилегиями: рыночной монополией, складочным правом, привилегиями в ремесле и правом на ремесленный банн, участием в городском суде, особым военным и налоговым положением. При этом экономически наиболее важная часть этих привилегий была в формально-правовом отношении обычно достижением совсем не бюргерского союза, а политического или вотчинного сеньора города. Он, а не горожанин, формально получает эти важные права, которые непосредственно идут экономически на пользу горожанам, а косвенно, в финансовом отношении, в виде налогов горожан –

1 Пританы ( правители) – избираемые члены Совета 500 (Булэ; до реформы Клисфена – Совет 400), ведшие поочередно каждую 10-ю часть года текущие дела Совета. Здание, в котором они заседали, называлось Пританеем ( в нем же они обедали за государственный счет; на обед в Пританей приглашали также за особые заслуги перед Афинским государством, и это было большой честью).

2 Привилегии, вольности (обычно оформлялись путем предоставления городских хартий).

3 Эдуард I (1272-1307) –английский король. 54 ему, сеньору города. Эти привилегии были на самой ранней стадии, например, в Германии, королевскими привилегиями епископу, на основании которых епископ, в свою очередь, мог видеть и видел в своих городских подданных обладателей привилегий. Иногда, в частности в Англии в англосаксонский период, допуск к поселению у рынка считался исключительной привилегией, предоставляемой соседними сеньорами своим и только своим зависимым людям, доходы которых они облагали налогом. Городской суд был либо королевским, либо вотчинным судом; шеффены и другие функционеры не были представителями горожан, и даже в тех случаях, когда горожане их выбирали, оставались должностными лицами господина, а городское право, которым руководствовались функционеры суда, – установленным им статутом» 1 . Возвращаясь к сравнению древнегреческого полиса и средневекового города, в том числе и в связи с двумя типами сознания, порождаемыми ими и, в свою очередь, влияющими на формирование городской культуры, следует отметить, что уже в эпоху поздней античности возникло представление о Риме не только как о всемирной столице, но и как о своего рода Вселенной. Так в поэме Овидия «Фасты» говорится: «Другим народам даны на земле определенные границы, У римского народа протяженность города и мира совпадают.» («Romanae spatium est urbis et orbis idem») 2 И эта тенденция к расширению границ города до мировых масштабов получит дальнейшее развитие уже в Средневековье. Образ города, предполагающий прежде всего городскую ментальность и быт, затем только уже особенности городской архитектуры, становится одним из важнейших образов Библии. Как отмечает Жак Ле Гофф, «городская тема является одной из основных библейских тем. Появление города в Ветхом Завете не сулит ничего хорошего. 1 http://www.politnauka.org – Weber M. Die Stadt. – Wirtschaft und Gesellschaft, Kap 8. // Grundriss der Sozialцkonomik. III. Abt. Tьbingen. 1922. S.513-600. На русском языке издавался в 1923г. в переводе Б.Н. Попова, под редакцией Н.И. Кареева. В настоящем издании публикуется новый перевод М.И. Левиной. 2 Словарь латинских крылатых слов. М. 1988. С.821.

55 Книга Бытия представляет целый ряд проклятых городов. Прежде всего, это первый город, заложенный Каином... Люди средневековья не забывают о ненавистном покровителе градостроительства...» 1 . И далее в книгах Премудростей, Псалмов и Пророков появляется антитеза города хорошего – Иерусалима, который приближен к Богу и полагает свою силу в Духе Божьем, и города дурного – Вавилона, с которым связаны исторические предания о вавилонском пленении, притча о вавилонской башне и столпотворении как символа тупикового пути цивилизации, обезбоженного и бесчеловечного мира. И своеобразным итогом философского осмысления образа города может послужить трактат епископа города Гиппона – Августина Блаженного «О граде Божьем» (413-26гг.), в котором он резко противопоставляет два града – божественный и земной. И земной град мыслится им как вместилище греха, плотских и суетных влечений, заблуждений и пороков. Земной град фактически отождествляется со всей земной жизнью и со всей историей человечества. В финале жителей града земного, если они не успеют очиститься от своих грехов и приобщиться к жизни «по духу», ожидают вечные муки, им будет закрыт путь в «град Божий». Эти два момента – земной город как мир и как «отрицательная» половина двуединства, предполагающая существование «положительной» половины, как мы увидим в дальнейшем, получат свое отражение во всех тех произведениях немецкой литературы, в которых будут появляться мотивы «безумного города»: город – как бытие « недолжное», сознательно избранное его жителями в противовес бытию «должному». И особое значение обретает тема «недолжного», «безумного» города как комической составляющей земного бытия именно в литературе Германии. Германские города, как известно, фактически и юридически не подчинялись верховной власти, говоря словами Жан Поля, «всенародная столица» отсутствовала, и каждый город на протяжении многих веков представлял особый мир, отъединенный и противопоставленный всему, что его окружало. И это отразилось на многих чертах городской жизни – во многих городах Германии до наших дней сохранились черты особого, «городского» архитектурного стиля, памятники государей также несут на себе особый отпечаток и т.д.



1 Ле Гофф Жак. Средневековый мир воображаемого. М. 2001. С.282.

56 Тема « безумного города» возникает в немецкой литературе на исходе эпохи Реформации в творчестве Ганса Сакса. В 1530 году Сакс, желая вернуть благосклонность городского магистрата, пишет « Похвальное слово городу Нюрнбергу» и в том же 1530 году стихотворную антитезу к нему – «Страну Шлараффию». В ней он дает своего рода антиутопию, за внешней беззаботностью жизни в этой сказочной стране скрывается горькая правда. Образ « недолжного», нелепого и несуразного города вновь возникает в немецкой литературе на самом исходе XVI века – это народная «Книга о шильдбюргерах, или О том, как жители города Шильды от великого ума глупостью спасались» (1598г.). Книга эта также становится одним из знаковых произведений шутовской литературы, составляющей значительный пласт литературы Германии предреформационной и реформационной эпохи. Но хотя «Шильдбюргеры» и занимают в общем контексте шутовской литературы достаточно важное место, в этой «книге о дураках» немало характерных особенностей, отличающих ее от других. Жители Шильды – это в первую очередь потомки греческого мудреца, который вынужден был покинуть родину, спасаясь от людской неблагодарности и жестокой расправы. Сами же шильдбюргеры вынуждены будут прикинуться глупцами, чтобы, избавившись от необходимости служить мудрыми советчиками иностранным государям, спокойно жить в своем родном городе. Но следует отметить, что если в произведениях шутовской литературы последующих этапов дураки будут иметь ярко выраженные социальные черты, занимать вполне определенное место в «табели о рангах» и в связи с этим служить объектом сатиры, то шильдбюргеры предстают как обобщенный символ народа. Их сознательный отказ от разума выражается в первую очередь в том, что они утратили гармоничную связь с природой: сеют соль и пытаются собрать урожай, казнят рака, бросив его в 57 реку; ловят солнечный свет мешками, ведрами, корзинками и мышеловками, чтобы принести его в ратушу, в стенах которой они забыли прорубить окна; печь для ратуши они ставят снаружи на рыночной площади, а жар от печи, передают в ратушу по рыболовным сетям. Эти примеры можно было бы продолжить. Шильдбюргеры не показаны как носители городских форм жизни и городского сознания, не указаны их ремесла, нет представителей интеллигенции, они скорее выглядят как неразумные крестьяне. Но если они сами виноваты в своей глупости и добровольно надетые маски дураков стали их настоящими лицами, то отношение автора, который и себя причисляет подчас к шильдбюргерам, остается, по сути, добродушно-снисходительным. Ведь глупость не входит в число семи смертных грехов. Это гордыня, сладострастие, скупость, чревоугодие, лень, гнев, зависть, она коренится в природе человека. Наглядным примером такого переосмысления метаморфозы греха может служить знаменитая картина Босха «7 смертных грехов». Черт превращается постепенно в дурака, его рога – в колпак с бубенцами. «Эти забавные и по большей части безобразные сценки пронизаны суетой повседневной жизни. Их «греховность» лишена всякого оттенка устрашающего морализирования, она скорее сродни глупости, она больше похожа на хитрые козни пройдох и шарлатанов, на веселые представления народного балагана, чем на порождение злой воли врага рода человеческого – дьявола» 1 . Иллюстрацией такой оценки могли бы послужить и картины Питера Брейгеля, который нашел верный тон в изображении « среднего» человека: он далек и от сентиментальности, и от человеконенавистничества. А его картина «Фламандские пословицы» фактически воспроизводит многие несуразности и ошибки шильдбюргеров: «кто-то пытается прошибить лбом стену, кто-то зарывает колодец, в котором плавает теленок, кто-то бросает рыб в реку, какая-то женщина душит чертенка, а рядом валяется редька... Все это – наглядная реализация метафор, на которых построены народные поговорки о человеческой глупости»

1 Фомин Г. Иероним Босх. М. 1974. С.28.

58

1 . Глупец – это просто человек, которого не надо карать за его прегрешения. И пример такого снисходительно- великодушного отношения к шильдбюргерам подает Император, который приезжает к ним в гости, дивится их глупости, которая уже стала настоящей, и издает по их просьбе указ, защищающий их от насмешек – «никто им в их шутовстве и глупости никаких помех чинить не должен ни словом, ни делом, ни помышлением...»



. 2 В финале книги возникает мотив гамельнского крысолова, но как бы «вывернутый наизнанку» – в городе настоящее нашествие мышей, и шильдбюргеры, никогда не видевшие кошку, покупают ее за огромные деньги у проходившего мимо бродяги. Потом в страхе, что страшный зверь-мышкодав съест их самих, поджигают дом, куда спряталась кошка, и весь город Шильда гибнет в пламени пожара. Как мы увидим в дальнейшем, в « Шильдбюргерах» намечается определенная схема «хроники безумного города» – от древнегреческого мудреца, предка горожан до великого стихийного бедствия, поглотившего город. *** В немецкой литературе XVII века тема « безумного города» сливается с общей тематикой « безумного мира», с образом Германии эпохи Тридцатилетней войны в литературе барокко. Но особое звучание обретает тема «безумного города» в контексте немецкой литературы последней четверти XVIII века в 1774 году – в том же году, когда выходят в свет «Страдания юного Вертера» Гете – появляется роман К.М.Виланда «История абдеритов», а в 1796-7 гг., когда были опубликованы «Годы учения Вильгельма Мейстера» Гете и уже начиналась деятельность йенского романтического кружка, – выходит в свет роман « Цветы, плоды и тернии» Жан-Поля Рихтера.

1 Дмитриева Н.А. Краткая история искусств. М. 1996. С.336.

2 Книга о шильдбюргерах. М. 1963. С.51.

59 В романе Виланда «История абдеритов» тема «безумного города» выступает как одно из своеобразных средств для переоценки и нового восприятия античности в общем контексте германского Просвещения в последней четверти XVIII века. Как известно, идеалы античности играли значительную роль в становлении самосознания германского бюргерства, что нашло свое отражение и в литературе Просвещения. К.М.Виланд был одним из наиболее компетентных исследователей и знатоков античной литературы, он переводил на немецкий язык древнегреческих авторов ( в том числе – всего Лукиана), использовал античные реалии в своей «Истории Агатона» (1767) – первом романе воспитания в немецкой литературе и в поэме «Музарион». Но его роман « История абдеритов» (1774) интересен в первую очередь тем, что в нем отражается новое восприятие античности – уже не как абсолютного идеала и объекта для подражания в самых разных областях политической и художественной жизни Германии, а как средства для воспроизведения реалий германской действительности в духе просветительской сатиры. Такое восприятие античности стало возможным благодаря возникновению новых, нередко подспудных явлений в европейской и германской культуре второй половины XVIII века, когда начинался процесс разрушения риторической культуры изнутри и нарождалось новое понимание истории. Как отмечает А.В.Михайлов, «в середине же и во второй половине XVIII века происходит, казалось бы, парадоксально-странный процесс – изучение, обновление, оживление античности, увлечение всем античным, в ветхое вливается новая жизнь… …в открывающееся древнее люди интенсивно вкладывают себя, свою душу, свои смыслы – и способы восприятия, и повсюду незаметно и неподконтрольно завязываются узлы синтезов – своего и чужого, нового и давнего» 1 . Таким образом, происходит своеобразное совмещение, отождествление античности с современностью, после которого начнется их « отталкивание» – античность будет отодвинута назад, в глубь веков, на свое место в историческом процессе, а вскоре между античностью и современностью будет помещено вновь открытое Средневековье – это сделают уже романтики.

1 Михайлов А.В. Идеал античности и изменчивость культуры. Рубеж XVIII-XIX вв. В кн.: «Быт и история античности». М. 1988. С.225-226.

60 Но само восприятие истории в XVIII веке, как мы помним, было связано с концепцией, обусловленной исследованиями природы в самых разных ее проявлениях и формах. И объяснение многим историческим событиям ученые XVIII в. и, в первую очередь, энциклопедисты нередко « искали в превратностях политической истории, в природе человека, совмещающей высокий разум с низменными страстями, в фатальной роли честолюбивых и властолюбивых личностей, т.е. больше в историческом «психологизме», чем даже в эволюции идеи». 1 И в романе Виланда « История абдеритов» дается исследование человеческой природы в том числе и в ее психологическом аспекте. Виланд рассматривает психологию – в данном случае коллективную психологию жителей безумного города – как проявление человеческой природы, единой для всех времен и народов. Поэтому он может с такой легкостью и изяществом соединить в единое целое античный город Абдеру и немецкую Шильду, рассказать о шильдбюргерах, сделав их, с одной стороны, своими современниками, германскими бюргерами XVIII века, с другой – жителями древнегреческой Абдеры. Виланд находит Абдеру в сочинении Лукиана « Как следует писать историю», в первом разделе которого описывается, как после « сильной и упорной лихорадки» все абдериты помешались на трагедии и стали «произносить ямбы и громко кричать, чаще же всего исполняли монологи: Еврипидовой Андромеды, чередуя ее с речью Персея. Город был полон людьми, которые на седьмой день лихорадки стали трагиками». 2 Этот эпизод из Лукиана будет положен в основу третьей книги романа « Еврипид среди абдеритов». Особое значение имеет сам выбор именно « лукиановского», сниженного и переосмысленного варианта античности, что свидетельствует о намерении Виланда противопоставить его «однобокому», «надутому и идеализированному образу Древней Греции», и при помощи такого рода «древнегреческих аллюзий» разрушить «иллюзии».

1 Люблинская А.Д. Историческая мысль в « Энциклопедии». В кн. «История в “Энциклопедии” Дидро и д’Аламбера». Л. 1978. С.247.

2 Лукиан. Избранная проза. М. 1991. С.626.

61 1 В Предуведомлении автор сообщает, что использовал античный материал, следуя «одному надежному руководителю, авторитет которого намного превосходит всех Элианов и Афинеев» 2 , имя этому руководителю – Природа. И автор заверяет в правдивости своей книги, которую он рассматривает как «вклад в историю человеческого разума». У Салтыкова-Щедрина образ города Глупова появляется, как известно, еще в « Губернских очерках» (1856-57), а гротесковые образы глуповских градоначальников и фольклорные мотивы побасенок и сказок о дураках получат дальнейшее развитие в сатирических сказках последнего периода его творчества. Как отмечает А.С.Бушмин, уже в «Губернских очерках» возникают основные черты сатиры Салтыкова-Щедрина – «иносказательная манера повествования, реалистическая фантастика, художественная гипербола, острота типологических сатирических наименований, формул, оборотов, эпитетов, своеобразный синтез элементов публицистики и художественной образности» 3 . В настоящем исследовании мы предполагаем выявить типологическое сходство как художественной структуры романов немецкого и русского писателей, так и сатирических мотивов и образов. Забегая вперед, отметим, что в качестве связующего звена между обоими прозведениями может выступать европейский фольклор и, в первую очередь, литература о дураках. Важной причиной для сравнения Абдеры и Глупова является и то, что оба города обрисованы в первую очередь как провинциальные. Хотя в Греции в V веке до нашей эры не было понятия « столица» и « провинция», а города-полисы пользовались равными политическими правами, Виланд показывает жителей города как ограниченных провинциалов, одинаково далеких и от природы, и от достижений культуры и цивилизации. И поводом для создания романа ему послужила жизнь в родном городе Биберахе, и его служба в городской канцелярии – в среде городских чиновников и обывателей, которым так и не суждено было стать просвещенными бюргерами.

1 Van der Laan. Christoph Martin Wieland and the German making of Greece. In: Germanic Review. Spring 95. Vol.70. Issue 2. P.21.

2 Виланд К.М. История абдеритов. М. 1978. С.5.

3 Бушмин А.С.Эволюция сатиры Салтыкова-Щедрина. Л.1984. С.29.



В романе М.Е.Салтыкова-Щедрина « История одного города» также представлен захолустный Глупов, за которым явственно просматривается обобщенный образ России – ее прошлого, настоящего и – в какой-то степени – будущего. Сатирический эффект в романе Виланда создается, как мы помним, в первую очередь, посредством совмещения двух планов – античного и современного автору. Жители Абдеры – это в то же время и германские бюргеры, потомки шильдбюргеров, облаченные в греческие одежды. Они сами представляют власть в своем городе, сами творят все несуразицы и глупости – изгоняют патриотов и мудрецов, устраивают « процесс из-за тени осла» и в конце концов превращают свой город в гигантское болото, в котором должны жить лягушки – священные животные Латоны, богини- покровительницы города. И тогда на полях появляется несметное множество мышей. Жить в Абдере становится невозможно, и абдериты, покинув свой родной город, разбредаются по всей Греции. И такое же, вызванное неразумием самих горожан, возвращение в природу произошло и в Шильде: как мы помним, пытаясь сжечь кошку – страшного зверя ( чтобы он не съел бы и людей!) шильдбюргеры поджигают свои дома, и весь город пожирает огненная стихия. Виланд меткими штрихами обрисовывает абдеритов, которые представляют интеллектуальную и правительственную элиту города, и дает им говорящие имена. Так, писанием эпоса занят драматический поэт Гипербол, музыку сочиняет юный номофилакс ( аналогия судейскому чиновнику) Грилл («die Grille» имеет два значения – «сверчок» и «каприз, причуда»), цехового старшину зовут Пфрим. Это явственная отсылка к немецкому городу Шильде – по роду его занятий и по названию, 63 что в переводе значит «Шило». Есть здесь и греческие имена – жрец Стробил, советник Грасилл, архонт Онокрадий и т.д. И все они способствуют тому, чтобы город Абдера шел к своему печальному концу. В народной смеховой традиции тема глупости всегда выступала в связи с темой смерти. Карнавальная смерть 1 сопровождалась « амбивалентным» смехом. Но именно для германской шутовской литературы наиболее характерны образы смерти и как элементы карнавальной культуры, так называемые «пляски смерти», в которых участвовали в равных долях живые и одетые мертвецами танцоры. Как отмечает О.М.Фрейденберг, «смерть и глупость – центральные образы, вокруг которых сосредоточивается сатирический и дидактический материал еще в средние века» 2 . В романе Салтыкова-Щедрина наряду с темой глупости также выступает тема смерти, но, забегая вперед, отметим, что и носителями и жертвами ее будут выступать, в первую очередь, градоначальники. Если все действие «Абдеритов» происходит в античности (правда, как мы увидим, достаточно условной), то Салтыков- Щедрин уже в начале своего романа резко противопоставляет глуповцев « Неронам преславным», «Калигулам, доблестью сияющим» и даже «от начальства поставленным Ахиллам» 3 . И уже эти «оксюмороны» задают сатирическую тональность всему роману – здесь появятся свои « героические» начальники, которые сыграют по отношению к глуповцам еще более роковую роль, чем Нерон и Калигула в истории Рима. И если Нерону и Калигуле была суждена скорее позорная, чем трагическая гибель, то глуповские градоначальники погибают смертью ничтожной и гротесковой, такой, которую они вполне заслужили всей своей жизнью и насилием над вверенными им глуповцами. Причем читатель узнает об их смерти еще до их появления на сцене: происходит своеобразное второе 1 См. Бахтин М., Творчество Франсуа Рабле и народная культура Средневековья и Ренессанса. М. 1990. 2 Фрейденберг О.М. Поэтика сюжета и жанра. М. 1997. С.291. 3 Салтыков-Щедрин М.Е. Избранные сочинения в двух томах. Т.1. М. 1984. С.17. 64 мифологизированное рождение и – снова наступает уже окончательная смерть. Так, Ферапонтов, столь « охочий до зрелищ, что никому без себя сечь не дозволял» 1 , был растерзан в лесу собаками ( сатирическая антитеза гибели прекрасного Адониса – Е.К.); беглый грек Ламврокакис был заеден в своей постели клопами, гигантского роста градоначальник Баклан был переломлен пополам во время бури; Фердыщенко умер от объедения, майор Прыщ оказался с фаршированной головой и т.д. Однако, есть среди них градоначальники, которых сверху смещали и даже наказывали и ссылали. Но все они показаны автором в двух ипостасях – как реально существующие высокие чины, посылаемые в Глупов из Петербурга «по высочайшему повелению», и как сказочные чудовища, захватывающие в плен и пожирающие людей. И в обоих романах жители Абдеры и Глупова пассивно поддаются безумию и становятся его жертвами. Но если безумие абдеритов подается Виландом как антитеза просветительскому «рацио», и в целом он относится к своим соотечественникам и современникам с сочувствием, то Салтыков-Щедрин утверждает свои просветительские и гуманистические идеалы по принципу « доказательства от противного», показывая действительно « кромешный мир» русской провинциальной жизни. Но, как известно, «антимир» и «кромешный мир» в русском фольклоре, чтобы стать «миром смешным... должен быть еще и неупорядоченным миром, миром спутанных отношений. Он должен быть миром скитаний, неустойчивым миром всего бывшего, миром ушедшего благополучия, миром со « спутанной знаковой системой», приводящей к появлению чепухи, небылицы, небывальщины. В голом не отличишь признаков принадлежности к тому или иному слою людей. Пьяный ведет себя «без правил». Герой антимира – «беспутный», «непутевый», неожиданный в поступках. Кромешный мир – смешной сам по себе. Поэтому в произведениях, изображающих этот мир неупорядоченности, нет еще до поры до времени сатирического начала» 2 . И такое сатирическое начало вносит в « кромешный мир» Салтыков-Щедрин, доводя до предела и заостряя сатирические образы до гротеска.

1 Там же. С.26. 2 Лихачев Д.С. Смех в древней Руси. Л. 1989. С.47.



В романе Виланда есть также и положительные герои – это три мудреца: философ Демокрит, врач Гиппократ и трагик Еврипид, представители блистательного « Ордена космополитов». В романе Салтыкова-Щедрина нет ни одного положительного героя. Иванушки, способные на физический и моральный подвиг, остались в прошлом, в « Губернских очерках». Если у Виланда образ населения Абдеры – это обобщенный портрет германского бюргерства и еще шире – сатирическое отображение человеческой природы ( абдериты, как мы помним, разбредаются по всей Греции, и, возможно, по всему миру), то границы владений глуповцев могуть достигать «самой Византии». Такова география – в образе Глупова показана вся Россия. История же России пересказывается Салтыковым-Щедриным в форме фольклорных рассказов о дураках – возникает своего рода «антиутопия», мир, как бы вывернутый наизнанку, «антимир». Головотяпы – предки глуповцев – сражаются с живущими с ними по соседству моржеедами, лукоедами, гущеедами, клюковниками, куралесами, вертячими бобами, лягушечниками, слепородами и т.д. И это точные прозвища жителей разных областей России. Так, «слепороды» – это пошехонцы, герои фольклорных сказок и побасенок о дураках, которые способны даже «в трех соснах заблудиться». Но у Салтыкова-Щедрина именно они выводят остальных соплеменников из « трех сосен». А затем призываются варяги, появляются цари, хотя ни один из них не будет показан или хотя бы открыто упомянут в романе. В целом пространственно-временная система романа организована по аналогичному принципу – как и в «Абдеритах», действие в романе связано и с античностью ( есть свои карикатуры на Неронов и Калигул), и с древней Русью, но действие происходит в современности, в пореформенной России в эпоху реакции, а в финале разражается настоящая апокалиптическая катастрофа. Последний из губернаторов Угрюм-Бурчеев превращает Глупов в какое-то подобие каторги или, выражаясь языком двадцатого века, Гулага. И когда вконец замученные глуповцы, наконец, начинают избавляться от своего извечного страха перед градоначальником и организовывать тайные общества, именно тогда приходит непонятное « оно». «Оно близилось, и по мере того как близилось, время останавливало бег свой. Наконец земля затряслась, солнце померкло...глуповцы пали ниц. Неисповедимый ужас выступил на всех лицах, охватил все сердца. Оно пришло... В эту торжественную минуту Угрюм-Бурчеев вдруг обернулся всем корпусом к оцепенелой толпе и ясным голосом произнес: – Придет... Но не успел он договорить, как раздался треск, и бывый 1 прохвост моментально исчез, словно растаял в воздухе. История прекратила течение свое.» 2 . Город поглощает природная стихия. Можно спорить о том, какой именно смысл вкладывал писатель в это «оно» – революционную ли «бурю», очередную ли карательную экспедицию или Божью кару за глупость и бездействие. Но в любом из этих случаев Салтыков-Щедрин показывает «оно» как великое народное бедствие – и в этом его провидение будущего России и пророчество ее дальнейших трагических судеб. Подводя итоги, отметим, что хотя в романе Салтыкова- Щедрина нет прямых указаний или аллюзий на роман Виланда, тем не менее творческая мысль обоих авторов двигалась в одном направлении, и между обеими «историями» наблюдается определенное типологическое сходство. В художественной структуре обоих этих произведений есть немало родственных элементов, за гротеском и сказочной фантастикой в них скрывается современность. И сама образная система в обоих случаях представляет циклическую галерею типов и восходит к средневековому « своду», одному из важнейших структурных принципов средневековой европейской литературы. На этой основе и возникает сатирическая картина современной автору жизни.

1 Бывый – бывший (вятский диалект). // Даль В. Толковый словарь. Т.1. М. 1978. С.148.



2 Салтыков-Щедрин М.Е. Избранные соч. В 2т. Т.1. М. 1984. С.165.







©netref.ru 2017
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет