Ч у ж а к. / / а (От Вшіьдауфн до наших дней). Д. Б у р д ю к



Pdf көрінісі
бет1/6
Дата23.05.2020
өлшемі0.69 Mb.
  1   2   3   4   5   6

2 І д>/-// 

, Г\  Н .  Ч У Ж А К . 



/ / а " 

(От Вшіьдауфн до наших дней). 



Д .  Б У Р Д Ю К . 

• / 


!ч. п. 

4 - f o i 

С И б И Р Ь . — Сонет. 



Н .

 Fi

 С Е Е  В . 

С.  T P E T b E K G S . 

Стихи. 

Ч И Т А . 

192 2. 

Т и п о г р а ф и я  О ' е д и н .  С о ю з а Забайіс.  К о о п е р а т и в о в . 


О Г Л А В Л Е Н И Е . 

Н . Ч у ж а  к .

  С Т Р . 

1. Сибирский мотив у Федорова-Омулевского . . 4 

2. Под небом Якутского края 23 

3. Сибирский мотив и областничество 40 

4. От Бальдауфа до наших дней 61 



Д .  Б у р л ю и . 

Г». Сибирь.—Сонет 8.4 



Н .  й с е е з , 

6. Сибирская Сась 87 



С.  Т р е т ь я к о в . 

7. Путевка. Стихи 95 



і 



Все предлагаемые вниманию читателя статьи, за 

включением четвертой, появляющейся впервые, были 

напечатаны в разное время на разных задворках сибир-

ской прессы, куда загнали автора 1) расхождение со всей 

областнической и околосбластнической печатью того вре-

мени (а другой в Сибири почти и не было) по всем почти 

вопросам дня, и  2 ) исключительная нетерпимость обла--

стников, не допускавших даже тени критики, в силу че-

го, напр., не мог своевременно появиться даже такой 

' объективный" и лойальный очерк, как „Сибирский"мотив 

и областничество". ' 

В настоящее время, на огромном историческом 

разстоянии и в перспективе, автору представляется, 

что. деятельность нас, т. е. тогдашних невольных „при-

шельцев" в Сибирь, в культурно-научном и социально-

политическом отношении была не столь уже вредна 

или бесплодна, как представлялась она ревнивым обла -

стайкам. В частности, работа в области художествен-

ного осознания Сибири как будто принесла уже свои 

результаты. 

Вот почему мы сочли не лишним выпустить наш 

скромный сборничек статей—эту попытку пишущего 

осознать наличие областного, сибирского, мотива в 

русской поэзии, проследив параллельно и его эволю-

цию, в связи с развитием социально-психологических 

условий. 



Н. Чу.нак. 

(К тридцатилетию со дня смерти). 

Иннокентия Васильевича Федорова - Омулевскаго 

(1836—1883) считают отцом сибирской поэзии. И ,это 

верно. Были в Сибири поэты и ранее, и даже такой 

видный поэт, как Бальдауф, но, никто из них не имел 

такого влияния на поэзию сибиряков,' как Омулевский. 

Собственно, главная часть творчества Омулевского при-

надлежит метрополии; задачи и интересы которой поч-

ти целиком поглотили раннего выходца Сибири вдали 

от родной окраины, но есть в поэзии Омулевского и не-

что такое, что резко выдвигает его иеСряда второсте-

пенных, если не третьестепенных, поэтов метрополии, и 

делфет близким сердцу не только каждого сибиряка, но 

и каждого не безразличного к поэзии россиянина. Это— 

сибирские мотивы в его поэзии. Они-то и определяют 

Омулевского, как личность, среди прочих тускловатых 

в одиночку, но ярких в содружестве, звездочек некра-

совской плеяды; они-то и делают Омулевского первым 

по положению поэтом Сибири. ѵ 

Существует взгляд, проникавший и в сибирскую 

окраинную печать, будто никакой „сибирской" поэзии 

нет и быть не может. Что ее нет -об этом еще можно 

спорить: ко что ее и быть не может;—это уже совсем 

неправильно. Достаточно, думается, ясно, что термин 

сибирская поэзия

1

' мы употребляем чисто условно: не 



в смысле какого-то, помилуй бог, сепаратизма, хотя бы 

. и художественного, а в смысле наличия в родной поэзии 

сиб. мотивов, сибирских настроений, красок, сибирском 

природы, сибирского, если угодно, быта. И только. 

Небо Якутского края и хозяйственные отношения в 

якутском жизненном укладе порождают психику, отлич-

ную от психики средне-сибирского, положим, крестья-

нина. Поэзия Шевченки (не касаясь языка) родилась на 

Днепре и вся полна украинских мотивов—от безсчаст-

вой доли батрачки Катерины до волнующих легенд о 

гайдамачине. Поэзия Некрасова обвеяна прелестью Вол-

ги. В маленькой книжечке стихов Кольцова есть. без-

крайняя донская степь; в ней чувствуется и степное не-

бо, ийдилличность не успевшей еще дифференцировать-

ся общественной среды. В творениях того же Некрасо-

ва дышишь сырым, промозглым петербургским возду-

хом, ибо туманный Петербург—вторая родина Некра-

сова. Упоминать ли о великом Пушкине? Способность 

восприятия оттенков специфических у Пушкина пои-

стине. поразительна. Начиная с „Евгения Онегина" с его 

чисто-русскими, центрально-российскими тонами и на-

строениями (я имею в виду помещичью деревню), пере-

'ходя к поэмам кавказским, даже бессарабским, с их ис-

томой, й кончая каким-нибудь „Медным всадником", 

где ясно слышишь не только „тяжело-звонкое скака-

нье" по петербургской мостовой, но и как волны бьют-

ся о гранитный берег Невы, или поэмой „Полтава", где 

„дремоты превозмочь не хочет воздух",—везде и всюду, 

до чего бы

4

 ни коснулся слух великого поэта, ни дошел 



бы взор его, везде и всюду мы. имеем местные, или, до-• 

пустим, областные (да не бойтесь же вы, наконец, это- < 

•го слова!) тона и краски, местные или областные моти-

вы и настроения,—имеем: специфический колорит. 

И вообще—не нужно бояться это сказать: чем вы-

ше тот или иной поэт, тем более способен он чувство-

вать все специфическое, все особенное (на ряду с такой* 

же способностью обобщения); собрание всего „особенно-

го" в русской жизни и природе и составит величайшую 

сокровищницу—русскую поэзию: В сокровищнице этой 

очень немного красок сибирских, и то немногое, что в 

ней всетаки есть; привнесено не столько сибиряками, 

сколько побывавшими в Сибири „чужестранцами": В. Г. 

Короленко, В. Г. Таном, В. Серошевским, покойным 

П. Я-

 и

 другими. Поэзия же коренных сибиряков (Фе-



' « ' 

дорова-Омулевского пока исключаю: о нем речь специ-

альная, дальше) она какая-то безликая: в ней можно

встретить все, что угодно и ортодоксальный „реа-



лизм/

1

, и плохо переваренное „декадентство", нет толь-



ко главного: сибирскаго лица сибирской природы, кра-

сок, быта, настроений, мотивов, словом-души сибир-

ской- -А без этого поэзия-—tabula rasa. 

Придет один „сибирский" поэт, и дурно перело-

жит „своими словами" Никитина; придет другой, и-— 

обретаясь и явном конфликте с грамматикой, ухватится 

за самые верхушки „модернизма": третий повторит за-

мызганный мотив из Надсона; четвертый бросит две-

три банальных, мертвых фразы-о величии Байкала,— 

таково, в общих чертах, творчество большинства но-

' вейших сибирских поэтов (1913). Много^разговороз о 

своем сибирском, много „любви к отечеству и .народной 

гордости", и очень, очень, немного подлинного тзорде 

*- ства, серьезного искания своего собственного коллек-. 

тивного „я", своих собственных, не взятых на прокат у 

метрополии, а выношенных в собственной душе, худо-

жественных образов. 

" Причину такого грустного явления, мне думается, 

нужно видеть не столько в сравнительной духовной 

молодости Сибири, сколько в той, довольно-таки не-

определенной, в общем, стадии общественного развития, 

"Которую она переживает. От одного какого-то патриар-

хального--береЬа Сибирь отстала, а к другому, связан-

ному с городским укладом—пристать не успела. Отсю-

да- и все признаки культурного пауперизма. Старые 

духовные ценности- в виде пресловутого „сибирского 

патриотизма" типа застольного бахвальства или не ме-

* нее пресловутого „демократизма" общесибирского, пря-

мо с неба в готовом виде свалившегося всем сибиря-

кам, без различия общественных слоев и классов—уже 

не удовлетворяют, хотя и продолжают еще изредка 

вдохновлять присяжных златоустов той или иной обще-

ственной группы; новых же ценностей еще не накопле-

но. Отсюда- тяготение сибирской молодежи к- метро-

полии, это центробежное по отношению к Сибири к 

центростремительное по отношению к столицам движе-

ние культурных сил, не находящих себе дома, несмотря 

на фразы о Сибири, как „золотом дне" и „непочатом" 

для работы угле—достаточно надежного и бережного 

применения. 

Молодежь сибирская рвется в столицы, к „свету", 

к „ширж и простору", —„в Москву, в Москву!" Но—.-не 

в пример Некрасову, расставшемуся со своей первой 

родиной обвеянным ее прелестью и пришедшему во 

вторую родину с плохим или хорошим," но каким-то 

определенным и цельным укладом—она является туда, 

в метрополию, с печатью духовного нищенства на челе 

и, не имея ничего отстоявшегося, „сибирского" в душе, 

безсильна претворить в ней и свою вторую родину. 

Положение получается довольно незавидное: какой-то 

заколдованный круг творческого безсилип, выход из ко-

торого может быть только один-немедленно разстав-

шись с утешающими конфетками в виде несознаниых 

отрыжек перестоявшейся патриархальности {э широком, 

не казенном, смысле), направить тзорчество окраины в 

русло научного (по методу) познания условий обще-

ственной жизни—в русло общественно-хозяйственного, 

культурного и всякого иного самоопределения. 

Некоторую утешительную аналогию с временной 

скудостью сибирского творчества представляет, на наш 

взгляд, пресловутая же скудость песенного творчества, 

обычно наблюдаемая при переходе, напр., вчерашней 

деревни в сегодняшний фабричный-,поселок. 

Наступает момент, когда стройная цельность кра-

сивой по своему народней песни перестает удовлетво-

рять выросшее при усложненной жизну молодое поко-

ление и задушевную народную песню вытесняет безо-' 

бразняя, но все же пытающаяся оформить какое-то но-

вое, незаметно народившееся содержание, фабричная 

час;ушка. Мы' знаем: отстоится это новое в душе, и бе-

зобразную частушку, этот временный пауперизм духов-

ный, сменят новые напевы, еще боцее, нежели старин-



ная песня, прекрасные и светлые. То же самое—хочет-

ся думать- будет и с сибирской поэзией. 

Остается посмотреть, насколько силен был сибир-

ский колорит у скончавшегося в 1883 г. отца сибир-

ской поэзии, и если силен, то—почему, и каково имен-

но содержание сибирских мотивов у Омулевского, ка-

ковы художественно-поэтические его образы, и формы 

этих образов. 

Несколько слов о форме поэтическйх произведе-

ний И. В. Федорова-Омулевского вообще- Старая эсте-

тика—эстетика узко формальная, построенная на вне-

шней красивости, симметрическом соотношении частей,, 

так называемом „чувстве меры" и исключении из об-

ласти эстетики всего „непоэтического", „неизящного", 

„уродливого" (le grotesque), — эстетика, пригнавшая 

„прекрасное" абсолютом,—такая эстетика безповоротно-

осудила поэзию Омулевского, объявив, что, как  - и в 

творчестве Некрасова, „поэзия-то в ней и не ночевала". 

Другая эстетика ныне также изжитая,—эстетика .анти-

эстетизма, эстетика содержания, но не' формы по пре-

имуществу, или, как выражались, „разрушенная эстети-

ка"—обеими руками уцепилась за поэзию Омулевского, 

облюбовав в ней, главным образом, мотив гражданский. 

Ныне обе эти точки зрения, взаимно одна другую 

убивавшие,- слава богу, отошли в область прошлого. 

Новая эстетика, построенная на гармонии и содержа-

ния и формы, на понятии об относительности^ —не .ну-

ждается ни в осуждении гражданского мотива, как и 

всякого иного, ни в признании греховным пользования 

улыбкой жизни, радостью поэзии. Такая эстетика (но-

- вая, конечно, очень относительно) может спокойно раз-

смотреть поэзию и Федорова-Омулевского, не становясь 

на точку зрения „публицистизма", равным образом-и 

^эстетизма",—одинаково, хотя и каждая по своему,тен-

денциозные. 

Понятие о красоте.—говорит эта новая, диалекги-

^...ческая эстетика, - как и всякое другое понятие, есть 

вещь относительная (см. об этом нашу статью „Эсте-' 

трзм и эстетика"). Прекрасны „уродливые" периоды 

Толстого („что", „что", „что"), нагроможденные как 

будто преднамеренно, ибо громоздкость их в полней-

шем соответствии с громоздкостью бьющихся в них 

мысли и чувства. Прекрасна воздушная муза Сологуба, 

ибо идеально отражает изящную стыдливость его ду-

ши. Прекрасны так называемые „прозаизмы" Некрасо-

• ва, ибо они согреты, „опоэтизированы" чувством, ибо 

в них—нетерпеливость горячего сердца, бросающего 

•первые пспазшиеся слова, способные зажечь печалью 

и гневом. Прекрасно и в Федорове Омулевском то, что 

продиктовано горячим чувством и на чем печать гармо-

нии .. не той „гармонии", о которой вздыхают люди,' во-

спитанные в эстетических преданиях 40-х годов, а 

гармонии меж замыслом и воплощением, меж содержа-

нием и формой, меж душой и внешним ее обликом. 

Предоставим эстетам ковыряться в буквах, пе-

ресчитывая, сколько у Некрасова свистящих и шипя-

щих^ звуков в фразе: ..от ликующих, праздно болтаю-

.щих", или у Ѳедорова-Омулевского частичек „если-то". 

Пусть господа эстеты облюбовывают форму, как имею-" 

•щую „самоцельное" значение, как вещь в себе, пусть 

разрывают эту форму с содержанием. Мы—не из их 

числа. Но предоставим также и „гражданствеішикам" 

восторгаться „содержательностью" там, где форма йред-

ртавляет рубленую прозу, где холодная риторика рож-

дает голую идею, непропущенную через призму серд-

ца (как это случается порой у Омулевскаго и даже у 

Некрасова). Мы берем поэзию, как нечто цельное, как 

душу, воплощенную в живое тело. Мы немножко влюб-

лены в поэзию и не имеем времени детально раземот-

реть, достаточно ли нос ее^ классичен, да признаться — 

и смеемся над холодным классицизмом: но мы страст-

но негодуем, получив в ответ на пылкое признание ти-

раду из-готовых фраз, хотя бы и гражданских, но еди-

ный смысл которой: „Ах, как стыдно! в годину горя... и 

" т. д., и; т. д., и вдруг!..." 


—  1 0 — 

•Мы любим нашу поэзию за то, что' она нам— 



именно нам, а'не эллинам, напр.. и не маркизам в фиж-

мах—нравится. и нас—именно нас—волнует, „заражает*, 

и скорее просто любит, нежели куда-то „ведет", а в 

сущности именно ведет, но так нёприметно и, ловко, 

что мы, влюбленные, кроме ее ласк, ничего не заме-

чаем. 


Мы Знаем, напр., что ни маркизу, ни • эллину, ни 

даже—боже сохрани—новейшему эстету не понравится 

и ничего не скажет следующее трехстишие из Ому-

левекого: 

Если ты странствуешь, путник, 

С целью благой.и высокой, 

То посети между прочим' 

Край мой далекий.

 ч



Там сквозь снега и морозы 



Носятся мощные звуки. 

Встретишь людей там. что терпят 

N

 Муки за муки... 



ф Нет там пустых истуканов, 

Вздохов изнеженной груди... 

Там только люди да цепи, 

Цепи да люди! 

А нам, читатель, с вами эти строчки так много 

говорят, и мы, не обинуясь, скажем, что ультра-прозаи-

ческое стихотворение, .которое не нравится маркизам, 

все же прекрасно. О да, будь это „если - то" и „между 

прочим", или „с целью благой и высокой" у Бальмон-

та—это осквернило бы его " мимозообразную душу. На-

тут, у Ому.левского... тут мы просто на просто не замечаем-

этих „прозаизмов": нам не до них. Мы видим только, как 

некто суровый, пришедший из страны „мороза и сне-

гов", некто познавший в неу „муки за муки" -приоб-

щает нас к чему-то громыхающему (ритм) и величаво-

му. Мы напряженно всматриваемся в далекий образ, а 

за ним—эта картина: цепи—люди, люди- цепи... В сущно-

сти, мы и не знаем даже, что это за „цепи",—„цепи 

тор", или... иные,—но и в этой недомолвке оба пред-

ставлений так неразрывно по ассоциации сплетаются, что. 

цельный и единый восстает суровый образ тяжкий 

вздох, рожденный средь мятелен... 

• И не правда ли: вы не смешаете вот этот образ— 

„цепи гор", в который так навязчиво вплетается ассо-

циация звенящих кандалов, с образом других цепей, 

хотя бы, напр., Альпийских?Уж не поэтом ли—„сибир-

ские тона", ..сибирские мотивы-, „краски", „настроения"? 

'Не в сочетании ли этом—„цепи—люди"—„специфи-

ческий", „сибирский", „местный", „областной", или 

какой еще „колорит"? Как вы, господин - читатель, 

полагаете?... 

— Итак,—прерывает меня читатель,—вот вы уже" 

й договорились незаметно до того, что в поэзии  О м у 

-левсксго,—совсем не в пример современным нам (1913) 

сибирским поэтам, сибирские крзскиимеготся! Потрудитесь 

же ответить напрямки, действительно ли это такиесли так, 

то чем именно вы объясните то обстоятельство, что лет 

по меньшей мере 30 и по большей 50 тому назад (мо-

мент появления разсмотренвоЁо, напр.. выше трехсти-

шия), когда в духовном отношении Сибирь была зна-

чительно моложе, когда количество духовных ценно-

стей накопленных было значительно меньше и культур-

ный пауперизм этим самым давал себя чувствовать не-

сравненно острее,—почему именно в то время возмож-

но было появление поэта с таким сильным чутьем „си-, 

бирского", как это, видимо, у Омулевского? Ведь не 

отделаетесь же вы ничего не говорящей отпиской, что 

это, -мол дело таланта? ибЬ в талантливости некото-

рым из современных нам сибирским поэтам вы не 

сможете отказать и сейчас. 

На первый ваш вопрос, любезный читатель, отве-

чу напрямки: да, сибирский колорит в поэзии И. В, 

Ѳ

едорова-Омулевского имеется, что я и постараюсь 



показать сейчас. Ответ же на второй ваш вопрос от-

части наметится в самом ходе изложения, яснее же 

определится из выводов. 


У Омулевского,—помимо вкрапленного в прочие 

произвёдения и совершенно не касаясь прозы.—есть 

прямой отдел стихотворений, озаглавленный: „Сибир-

ские мотивы" (23—24 стихотворения). На нем-то, как 

наиболее выпуклом, и следует остановиться по преи-

муществу. Особенно характерными в интересующем 

нас отношении и, в то же время, наиболее удачными 

в отношении вообще эстетическом, являются, напр., 

такие строфы: 

„Близ границ Монголии"—дорожный набросок. 

Еду я.. Саянские хребты 

Тешат глаз мой вечными снегами. 

Я дремлю. О родине мечты 

Золотыми кажутся мне снамн. 

Чу!.. Монгол.. Луна глядит с небес, 

Как он пал пред чем-то на колени, 

А к нему чудесный темный лес 

Протянул причудливые тени. 

Сон пропал. Но грезы все растут, 

Словно те седые великаны, 

Что стоят на страже вечной тут, 

. В голубые кутаясь туманы... 

Мне сдается: родная моя 

Через них гигантскими шагами 

Перешла и смотрит на меня 

Ожиданья полными очами. 

И, качая грустно головой, 

Будто шлет мне молча укоризну, 

Что не раз я там в стране чужой 

Забывал далекую отчизну... 

Мне не для чего, думается, комментировать это 

пятистишие, отмечая, что именно в нем специфически-

сибирского. Здесь, что ни абзац, то—свой, сибирский, 

• специфический образ: родина, как бы застывшая в 

суровой укоризне; горные хребты вдали, стоящие на 

страже, как седые великаны; и затерянный в снёгах, и 

дремлющий и грезящий о родине человек; и этот вот 

монгол на коленях, с четкостью почти скульптурной 

вылепленный на морозном фоне лунной ночи. Все это 

—Сибирское. И люди, и природа, и настроение.... Зим-

ний пейзаж... А вот и летний: 



„Между Томском и Иркутском"—дорожный же 

лабросок, посвященный Н. М. Ядринцеву. 

Притомленная полднем и солнечным днем, 

Подвигаясь лениво вперед, 

По сибирскому тракту с подругой вдвоем 

Нас почтовая тройка везет. 

Неотвязно за нею летя, пауты 

Перламутром на солнце блестят, 

И налево цветы, и направо цветы, 

Точно въехал в запущенный сад. 

И в восторге мне шепчет подруга моя: 

„Удивителен край твой, поэт!" 

Очарованный тоже не вытерпел я 

И в минуту нарвал ей букет. 

—Да!—сказал я подруге, с сиявшим лицом, 

Хорошо на моей стороне; 

Ты полюбишь ее еще больше потом, 

Как узнаешь народ наш вполне. 

Еще краше, чем эти живые цветы, 

Что растут на долинах родных, 

Затаил он ума и души красоты 

В неизведанных думах своих—... 

Я умолк и смотрел, как грядами вокруг 

Шампиньоны белелись в траве. 

„Удивителен край твой"!—нечаянно вдруг 

Промелькнуло в моей голове. 

А над тройкой усталой вились пауты, 

Проносясь то вперед, то назад. 

И направо цветы, и налево цветы... 

Совершенно запущенный сад! 

Я привел это стихотворение в выдержках, но. и 

в цитируемой части сибирский колорит ощущается,— 

хотя и несколько менее, нежели в разсмотренном вы-


ще зимнем эскизе. „Летние" краски вообще у Омулев-

ского-слабее „зимних", что и понятно: „летнее" для; 

Сибири ие так характерно, как ..зимнее"! и подметить' 

специфические краски и тона его значительно труднее— 

для этого нужно быть или более, пещели Омулевский,' 

поэтом, т. е. больше вообще все специфическое чувст-

вовать.или же более жить ,-,одной жизнью ' с природой, 

а может быть и то и другое вместе. Но вина ли 

Омулевского. что безотрадные, угрюмые тона по преи-

муществу преследовали его с детства, и вина ли его в 

том, что тона эти несколько ярче, нежели • светлые, 

окрасили и всю вообще его поэзию? „На дальней ро-; 

дине моей—говорит поэт обычный звук был звук 

цепей"... 

Он рано в душу мне проник 

' И с детства в ней будить привык 

Тоску по участи, людей. 

Не по.мшо я такого дня, г 

Чтоб не звучал он для меня; 

Не знал ночей таких, чтоб мне 

Он не пригрезился во сне, ' 

Все так же явственно звеня. 

Я ощущаю и поднесь ' ,  г ' 

В ушах болезненную резь, 

Когда доходит звук такой 

До них, х'бть издали, порой, 

ГІ часто вздрагиваю весь. -у 

И я даолю, чтоб этот звук, 

Глухой, как в крышку гроба стук, 

Везследно замер поскорей 

Для бедной родины моей -

Страны изгнания и мук. 

Я не ошибся бы, сказав, что этот-то звук и.являет-

ся доминирующим в значительной части „сибирских 

мотивов" Омулевского, как доминирующим являлся он 

некогда и для самой „Сибири, как колонии". Характер-, 

но, что звуки светлые вообще грезятся поэту не столь-

î;->;т >,і..'. л-. 



m m 


Достарыңызбен бөлісу:
  1   2   3   4   5   6


©netref.ru 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет