Ч у ж а к. / / а (От Вшіьдауфн до наших дней). Д. Б у р д ю к



Pdf көрінісі
бет5/6
Дата23.05.2020
өлшемі0.69 Mb.
1   2   3   4   5   6

Откуда я бежал с покорной болью ран. . 

Был миг, когда душа, не выдержав истомы. 

Бессильная, ушла в неверные фантомы... 

И стало яснб вдруг: все было вспышкой лжи, 

Дремотной одурыо, недугом утомленья,— ^ 

И кони, и ямщик, и красные  " Р

я ж и

-

И чуждый уху звук наречии Верхоленья. 



II Ночлег. ' . 

Вчера играл буран. Вчера мы были хмуры. 

Сегодня грудь поет, предчувствием полна. 

Разбросанный улус сторожит тишина, 

Чернеют на столбах, растянутые шкуры. 

Мы мчимся. В эту ночь мне блещут Диоскуры 



И

 звездных пропастей живая глубина 

Трепещет и гремит, 'как бубен колдуна, 

Когда цветет экстаз и плещут бумбунуры. 

Но сердце, полное созвучий и огней, 

Украдкой слышало, как где то, все сильней 

Упрямая печаль, проясниваясь, крепла. 

Скорее бы вбежать в нависшую тайгу, 

В ограде лиственниц разжечь костер в снегу 

И бодрствовать всю ночь на теплой груде 

__ - пепла!.. 

1 III Морока. 

Погаснул бледный день, и ночь была близка. 

Багряные столбы буран предупреждали. 

Но ночь звала впевед. Мы отдыха не ждали 

И спешно в Усть-Орде меняли ямщика. 

И скачем мы опять- до нового станка. 

Опять ямщик молчит. Пустынно мглятся дали. 

Как стертое лицо завешанной медали 

Студеная луна рядится в морока. 

Сквозь наледь мертвых слез, слепляющую 

веки, 


Я вижу—как погост, зияют лесосеки, 

Безшумным хаосом летучий снег кипит, 

Заморочен окрест стеною зыбкой тони 

И с мягким шорохом двенадцати копыт 

Вплывают в белый мрак усть-ординские кони. 

IV. Перевал. 

Мы взяли напрямик. Под'ем глухой дороги 

Лучится за хребты. Над гранью снеговой 

Туманный всходит день. Иду за кошевой, 

И рыхлый/мокрый снег окутывает ноги. 

Как пусто. Как легко. Молитвенны и строги, 

Под белой кипенью овитых снегом хвои 



Лесные тайники шуршат над головой 

И в розовом дыму прозрачно мглятся логи 

Как мертво. Как легко. И нужно-ль^ждать 

Когда ручьи сменят безстрастье тишины, 

Кусты шиповники так страстно будут алы. 

Так страстно будет синь  с т ы д л и в ы и ^ о д о -

Багульиик забагрит, живые скаты гор, 

И дол смарагдами заткут'дракоцефалв?... 

Чистейшим импрессионистом, с привкусом из Сащи 

Чеоаого


0

 оказывается другой багульничии поэт,Вл> 

Ж л е в . Вот, например, его „Древнее": 

„На


 безлюдьи глухой деревни, • ' 

Где зима дворы замела, ^ ^ : sj 

Полюбил я мечтою древней 

Сероглазую дочь села 

С нею мыкал свою тревогу, 

По степи разбивая снег... 

На пушистую падал дорогу, 

разорвавши шутливый бег. 

Небольшие унты оленьи 

Мне надменно давили грудь. . - • 

Я не верю, что эти мгновенья 

Я забуду когда-нибудь. 

Я вчера ей марш похоронный . 

На гитаре с чувством сыграл... 

Голубые всплыли уклоны, • 

Тонкий рот стал чувственно-ал. 

А сегодня я весь неумелый 

Сквозь кривое гляжу стекло. 

За окном по улице белой 

Растянулось змеей село... 

И вдоль темных пятен избушек 

Рыжий писарь гуляет с ней, ' ^ 

Напевая слова частушек. 

Искривляя лицо смешней. 

73 — 

Моему расписному стягу 



Почему она не верна? 

Почему серенаду Брага 

На частушки сменяла она? 

Вечереет глухое небо, 

Колосится в сердце*обман .. 

Над селом, напевая, требу 

Совершает седой буран". 

От коренного сибиряка, конечно, трудно'.'было бы 

ожидать такого „подхода". 

По обыкновению, с точки зрения плывущих за-

пахов и движущихся цветочных пятен подходит к своей 

теме поэтесса В. Статьева. Вот ее „На берегу" (из цикла 

„Байкал"): 

„Выплывало солнце из-зз гор щетинистых, 

Обагряло нежно лепестки шиповника, 

Сжигало росы бледные между скал 

морщинистых, 

На жарки дышало пламенем у стволов 

кедровника. 

Истекали сосны смоляными соками, 

Вышивались пальцами невидимѳк-бисерниц; * 

Дремали горы снежные, шелестя потоками, 

И тайга кадила /іадоном шелковистых 

листвениц". 

Коренной сибирский поэт, опять-таки, не мог бы 

'Подойти к байкальскому мотиву так. как подошла здесь 

поэтесса. Это очень любопытно, между прочим, что все 

чисто-сибирские поэты, гордые, как всякий сибиряк, сво-

им Байкалом, подходят к теме о Байкале как-то внешне, 

почему к нет ни одного хотя сколько нибудь] сносного 

стихотворения сибиряка,посвященного Байкалу. „Славное 

море, священный Байкал", достойное этого чудесного 

озер.а своей торжественно-арестантской молитвенностыо, 

есть' также плод не "коренного сибирского творчества. 

Обычное же подхожденнесибиряков к Байкалу(„могучий", 

„седой'', „великий" и т. п.) поражает своим безеилием-



в Е л Г к а к бы в воздухе ÏÏ»в/шую. никто  т е так не 

П е Р е і

Стотониин для Сибири  І і о э т - В л . Пруссак дал также 

вет своей, отдельной жизнью: / -

Месяца полупрозрачный серп 

Потерялся в тучах светлосиних; 

Далеко, на неразмытых льдйнах, 

Слышно лаянье веселых нерп. 

Болны дышат вольно и легко, 

Тихому дыханью .внемлют горы; 

Медуншс лиловые узоры 

Бороздят пострелов молоко. 

Месяц скрылся Гаснет свет ночной, 

Трепетные волны покраснели. 

Поезд грузно выполз из туннеля; 

Громыхая пестрой чешуей." -

 ; 

і Сторонняя холодноватость, между прочим вообще 



свойственна этому поэту, но никто еще

  и з 


поэтов после Омулевского,за исключением'^Драверта 

больше его не интересовался ^ибирским мотивом Чув 

ство coulêûr locale ему вообще было

  п р и с у щ е

 (стои

Т 

вспомнить его: „Петербург", „Деревню >  ^



B

P

e e ß B



 ; 

Финляндию", „Польшу" И др.), и—если не человек 

экстатически-влюбленный и Сибирь, то неизменно JOH-

кий наблюдатель и, мы бы сказали — 

м

«дь четного образа чувствуется во «еех еуо многочи 



елейных произведениях, вошедших уже в 1917 году & 

сборник „Деревянный крест" и озаглавленных- „Sibi 

П С а

" ' Триолеты", „Секстина", „Зимняя ночь" и „Замер-



зание"-посвящены неизбежному, конечно, для чужани-

на мотиву изгнания, но, не в пример другим поэтам-

ссыльньш, суровости в интерпретации. Пруссака не 

ощущаешь. Скорее—пушкинская „ясность" какая-то. 

Далее—„Ольхон", „На Байкале", „Заячья- охота". „В 

унтах с узорною каемкой", „У Белогорья й на Лене"— 

больше чувствуется наблюдатель со стороны, но уже 

в последнем автор, как бы нечаянно, для самого себя, 

„ошаманивается" „сибирским" (явление-характерное 

для многих ссыльных. (Поэма „Заклятье" характерна 

несколько мистической символизацией инородческой 

Сибири. „В городе" (прекрасное рондо) и „Сибирь" 

(сонет)—ясно проскальзывают холодные коготки куль-

турного неприятия. 

Но уже „Степь" (четыре главы) носит следы та-

кого величавого, такого грозного и полного воплоще-

ния в судьбы Сибири, до которого не возвышался ни 

один коренной поэт Сибири, и которое можно поста-

вить в ровепь разве с некоторыми главами прекрасной 

повести Георгия Гребенщикова (баллетриста-сибиряка) 

„Ханство Батырбека". Такого эпического осознания Си-

бири, далекого от идиллического патриотизма Омулев-

ского, равно йот тревЪжной импрессионисти«ности бел-

летристов-сибиряков, конечно, еще небывало в „сибир-

ском" творчестве. 

Темой ддя этого исторически-эпического экскур-

са послужил „навязчивый мотив" из пруссаковских же 

стихов: 


„И вдруг мелькнет, неведомо откуда, 

Раскосый взгляд насмешливого Будды 

И желтое скуластое лицо". 

В основу же легла легенда о Майдари, ожидае-. 

мом воплощении Будды. С именем Майдари—поясняет 

автор—связывается пророчество братства келанов об . 

освобождении Тибета от китайского влияния и утвер-

ждении власти буддистов над всем миром. В частности, 

такая перспектива угрожает (по легенде) Сибири. Вот 

эта поэма: 

1. 

„Зной струится.- Степь раскалена. 



Красноклювы прячутся в болоте. 

Ветер дышит в тягостной дремоте, 

Жжет лицо горячая волна. 

В яром гневе мстительное Солнце, 

Из лучей свивая белый жгут, 

Хлещет край, где идолопоклонцы 

До сих пор шаманский бубен чтут. 

Только ты, смиренный Шаджи Муни, 

Только ты воистину велик. 

Солнце, люди, журавлиным крик. 

Славят Будду в смене новолуний. 

В серых складках горного гребня 

• Удлиненные ложатся тени; 

. Всадник опустился на колени 

Для молитвы на закате дня. 

Южный ветер утомленно дышит, 

Отдыхает солнце на горе, 

Золотя изогнутые крыши 

Белого кирпичного хуре. 

Истомленно каркнул черный ворон. 

Жжет лицо горячая волна. 

Давит степь зовущий и упорный 

Рев ухнр-бурэ, как рев слона. 



2. 

Ветер северный грянул в трубу 

На просторе. 

Грозный враг, испытаем судьбу 

В равном споре. 

Ты силен, ты владеешь огнем; 

Битве рады, 

Друг над другом удары взнесем 

Без пощады. 

Ты пришел из далекой земли 

В зной Востока. 

Ты устал, ты в дорожной пыли, 

Синеокий. 

Ты родился, где взносит пурга, 

Свист змеиный, 

Где в лесные-весной-берега 

Бьются льдины. 

Грозный враг, испытаем судьбу 

В равном споре. 

Ветер северный грянул в трубу 

На просторе. 

3. 


Под солнцем яростным стоячая вода 

С утра гниет, грозя болотной лихорадкой; 

Медлительно мыча, жуют кустарник сладкий 

Косматых сарлуков покорные стада. 

Сковала кругозор безлесная гряда 

Угрюмых серых'гор, раскинутых в порядке. 

Тумана знойного струящиеся прядки 

Хранят степных племен заснувшие года. 

Огромный Майдари, с насмешливой улыбкой 

В туманном сне встает, расплывчатый и зыбкий," 

Улыбка с каждым днем становится грозней 

И скоро, вспомянув давнишнее величье, 

Монголы издадут воинственные кличи. 

Лаская в серебро украшенных коней. 

4. 

Близок день—воплотится Будда 



В желанный, последний раз. 

Свершится, свершится чудо, 

Наступит обещанный час. 

Охвачены дикою волей, 

Заслышат далекий гром 

И вырвутся всадники в поле, 

На солнце блестя серебром. 

На Запад направлены луки, 

Как струна, туга тетива; 

Не дрожат загорелые руки, 

Копытами смыта трава. » 

Храпят низкорослые кони, 

Доносится скрип телег. 


Скорей бы метнуться в погоне, 

Скорей бы внезапный небег. 

Быстрый бег коней не измучит, 

Каждый жаждою битвы пьян; 

Оделись в сизые тучи 

Хребты родимых Саян. 

Ветер взвихрил облако пыли; 

Эй. пора, занимается день! 

Раскинула черные крылья 

Чингис Хана зовущая тен А 

Революция 1917 года и последующие события 

~ " ' о о с а л и кружок „Иркутских Вечеров" и „Багульии-

4

 • в разные огороны. Гражданская война и „великое 



переселение народов" 1918 и 1919 годов много ново-

го внесли во весь строй

4

 и психику сибиряков, а следо-



вательно и в печать и в искусство. От старого патри-

? архалыюго областничества не

  о с т а л о с ь

 и следа ц ос-

"ятки областничеоких тенденции выродились в казен 

тую „бело-зеленую" поэзию, которую пытались тщет-

но воскресить присяжные менестрели Колчака. Сибир-

:кий мотив в поэзии заглох, ибо новые образы и нас 

-роения еще не отстоялись. 

За все  в р е м я - с 1017- года по 1920-ыи год не 

промелькнуло на страницах сибирском  п е ч а т и н и од-

ного сибирского" по настроению, хоть сколько-ни-

будь путного, стихотворения, если не считать «алень-

кого но ценного экспромта в четырех строках, ооро-

S o r o буквально мимоходом неутомимым (новым) 

су іѵгуртрегером  С и б и р и - Д . Д. Бурлюком:, 

„Изчезли ясень и дубы. 

Освобождая путь безлирыо: 

Пред равнодушною Сибирью 

Европа стала на дыбы". 

Несколько успешнее осознавательское творчество 

р области дальневосточных мотивов, но—это уже, в 

ѵ

шности, особая тема. Наблюдается работа в этом 



направлении -поэтов: Д. Бурлюка, В. Марта (ныне, увы, 

продавшего свою лиру японц м—Примечание 1921 г.), 

С. Третьякова, Фаина, Н. Асеева, В. Статьевой, С. АльВ 

нова, (докатившегося до бульвара,—1921), Б. Зильбер-

та-и многих других. 

Владивосток;, 

1920. î 

п о о л в о л о в о . 

По техническим причинам и нашим немощам, мой 

сборник, предназначенный к изданию Иркутским отде-

лением'ЧДеитропечати, на год замедлился выходом. 

Ныне, на рубеже 1922-го года, я имею возмож-

ность выпустить его в Чите, в сотрудничестве с мои-

ми новыми, ближайшими друзьями по культур о ведению 

Сибйри и Востока. 

х- редактируемое мною дальне-восточное „Творче-

ство" уже сделало А>е что в этом направлении. 

В настоящий, наш общий уже, сборник мы вклю-

чаем: І) нигде ненапечатанное доселе стихотворение Д. 

Д. Бурлюка „Сибирь", 2) статью поэта Н. Н. Асеева 

^Сибирская бась"—о „Путевке" С. Третьякова, и нако-

нец 3) нигде еще не напечатанную самую „Путевку" 

С. М. Третьякова. 

Стихотворение Д. Бурлюка характерно, конечно, 

не формой, как таковой (в „узаконенном" понимании), 

а совершенно новым содержанием, являющим пример 

того, как можно вот эту тяжелую, как бы из бронзы 

кованную, бурлючыо мостодонтссть влить в рамки 

обыкновенного сонета. 

Сибирь душна ему, этому утонченнейшему масто-

донту нового осознания через искусство, как неловкий, 

слишком тесный костюм, и кажется-вот-вот прорвется 

эта тонкая античность сонета, и выглянет из-за нее 


• здвровое, из связок мускулов изваянное, плечище груз-

чика. 


О „Путевке" второго нашего соратника и друга,  ѵ г : . 

С. М. Третьякова, подробно говорит Н. Н. Асеев. . 

Я бы добавил сюда только совет читателю-едим- - ---

ственный, необходимый авторский совет— самостоятель-;

  ѵ

Ѵ



но, с карандашом в руках, проследить формальное  и . / ^ 

по содержанию различие в подходах', и- самых методах 

осознания „сибирского" у самых разнообразных, цити-

рованных в сборнике, поэтов—от романтика- Бальдау-

фа и реалиста Омулевского до поэтов „Багульника"-и -

футѵриста новой, костистой формации—Третьякова: ^ ; .. 

Различие по содержанию вы мотивируете живой',.---'.; 

диалектикой эпох и сдвигов,-различие по форме об-": ? 

ратит вас к той же диалектике V

 f 


В целом—э^и разрозненные кусочки .Осознания т [Щ 

сольются в вашем собственном осозаавательном твор, іТО 

честве в некий реальный синтез, в котором не будет 

ни формы, ни содержания, а лишь единая произведен-

ная и „производственная" ценность, имя которой—новая, 

нерасчленимая, живая жизнь. , • _  Л : | 

, Н. Чужак. 

' ' . 'Ѵг-'?. 

Чита. 

На рубеже 1922-го года. 



С И Б И Р Ь . 

Мы ведали „Сибирь"!!! Кеннана, 

„Страну—тюрьму", Сибирь—острог. . 

На совести народной рану 

Кто залечить искусный смог? 

Всем памятно о Достоевском: 

Согбенно каторжным трудом, 

Отторгнут набережной Невской, 

Он не измыслил „Мертвый Дом". 

Но ныне здесь пахнуло новью. 

Пусть прежде сумрачна тайга 

Зубовно-скрежетоы и кровью,— 

Подвластна горькому злословью, 

Сибирь—гробница на врага— 

Навек помечена: „в бега". 

Д. Бурлшк. 


H .  Â G 3 Ô B . 



: Д. 

tP 

С и б и р с к а я  б а с ь . 



(О „Путевке" С. ІІ/. Третьякова). 

Метод оценки поэтического произведения с точ-

ки зрения суммированного в нем „кулер локаль" ка-

жется нам возможным при одном условии,—а именно: 

преобладании выразительности над точностью описа-

ния, при превышении в произведении синтетической 

убедительности над стилизованной деталью. 

При этом условии необязательны—ни подробности 

диалекта,--его убедительность проступает во внутрен-

нем напряжении своеобразия самой фразировки,—ни 

провинциальные подробности быта и пейзажа,-они 

всегда стягиваются истинным поэтом в выводы, столь 

как будто бы знакомые и виданные, что их и не за-

мечаешь (обман вещности искусства), как необязательно 

в мастерах, создающих, их непременно местное проис-

хождение. Словом, читатель здесь уводится от незна-

комых ему, чуждых, невиданных им мелочей к непо-

средственному восприятию и ориентировке в данном 

месте, не оторванном от мирового пейзажа, а скованном с 

ним диссоциативными приемами. 

И наоборот. Близорукость писателей, пытающихся 

ввести /показательно-добросовестный, музейный ме-

тод описания, обычно приводит к распылению внимания, 

фиксации его на местных словечках, бытовых подроб-

ностях, характерных только во временных условиях. 

Они слишком близко подносят картину к глазам 

читателя, утомляющего внимание на рефлексах, часто 

очень ярких, но никогда не воссоздающих главных ха-

рактерных черт лица страны. 

Примеры первого рода мастеров можно увидеть в 

Гоголе (Вечера на хуторе), Гамсуне,- Анри Бертране, 

I V; • - .V 



Пушкине (песни западных славян). Лонгфелло  ( Г а Ц 

Ч

Г



^

Ж

"  - ж н о олиесли  J P 



К Х

 " А роьіат художественно го синтеза местности подо-

бен аромату  ^ ц в е т о в : его> сльшишь  і . п е р в ы й Р ^ 

уже знаком,как бы своеобразен он ншбыл 

дельностью своеобразия, мы бы сказали, пр д 

£гыо своего существования до нас и вне нас . ~ | 

Таков аромат Метерлинковских  т у м щ ^

 

ц



терпкий настой смоленого языка Гамсуна, многоцвегц 

ные волны гоголевских широких степных 

кий и чистый зной Гогена, темный ладан Ееморацд 

горчицей щиплющий запах 

Таков, пожалуй, и опрятный бодрый запах наци 

ного Диккенса, и глухой удушливыи запах^гниющего 

М 0 Р


Ѵ

т о л ь к о

  с в е ж и м

 бутафорским лаком несёт ^ 

" °

Р Ы


В 'нашем маленьком предисловии, 

кими перекидными мостками 

ства, внимательно, исследованного главным цвтои 

этой книги,, к другому,  н е в е д о м о ^ аде  і ^ к о ^ в у о 

лике, мы обязаны руководствоваться именно так 

несомненно Суженным критическим 

Стихи о Сибири С/Третьякова как раз ^ ю р р г н * 

ценны нам по тому свежему, ядреному 

вого сибирского снега, который бодрит и мстмиш 

настораживаться от предчувствия перемены и климата^ 

И  П е Й

Стихи эти-путевка, " набросанная автором Ц 

время поездки его из Читы в Москву. н 

Но это вовсе не „туристские", по выражению  Н , ^ 

Чужака снимки видов и пейзажей. . -. - - -

С. Третьяков, не только „озирал", он еще и про--

•Щсквожал. эти горы й сосны, юн видел, чего не видят 

сотяй глядящих в. окно вагона; он внедрялся /в тонне-

£ffJiÉï:мысленно прорытые

у

 им в бесконечных рядах со-



/ пок; он видел колышащиеся не только от ветра дере-

Срва, он 'слышал не только эхо-бегущего поезда. 

•' • - - В коротких, спрессованных в строки, жестах за-

Срисовывает он медленно и величаво поворачивающий- ' 

;7" ся перед ним профиль страны. И заставляет мимиро-

Гг вать эти, до'сих "пор загадочные, оледенелые в: давнем;, 

/молчании черты, где — 

„Хутора чалдоньи. 

_•' -, • Нахохлились, молчат"; 

Ѵ

.Ѵ-.-'•/'•••  Г д е - . . . 



ïàg -^Ѵ'-': „Бока Байкала—круч короста"; 

'•V,


 ..  Г д е - . . . 

' • „Ангара быстра— 

- ' Хрусталіо. сестра 

Ш - h ' : .  Г д е - . . . І 

. .»Туг приводной ремень Енисея.... 

Скользит и не ляскнет и крутит и сеет"; ' 

'/Где—;нёбо лаптем выхожено", а „Россия идет наг. 

/ Урал—натура!" к ручью, который „ворует у кремнязрѴ 

•л лото";'-где—Вятка: „на эакукорки сев неряха, гребен 

7 ;И .шпильки- соборов втыкает в вшивые кудлы": где:--/ 

..: »Т^род яаростал тесовой /мозолью"; где—„жили 'стоя; 

.^лапами на^семи пирогах, |. на печах и сытости";  и - куѵ.' 

' да, наконец, вонзилась, огненным метеором вонзилась — 

-'»на суконных шишаках пятирогая звезда". > 

Это уменье схватить не только статике - времен-

/ные моменты горных массивов й „глуши партизаньей", 

но и оживить их характерные угловатости движущейся 

. йлазмой зарождающейся жизни современья, смыть мок-

рой-губкой, напитанной болью и желчью слез нынешне-

го дня, -оно свежит и молодит их, как изменение вре-

мени года заставляет остро колоть глаза и горло иг-

лами кедра и свежестью первого заморозка. 





— 90 — • .1 ' fk 

А связанность, спаянность всех путевок с обликом 

всей России делает из них не моментальные импресси- -

онистские снимки, а живые части сокращающегося су-

дорогой, гальванизированного искусством организма. 

„И вижу—визжа о пище, "Г-

Собирая в помойках крупы, 

Россия больная и нищая 

Все народы свернула в рупор. 

И в рупоре шопот чахлый Ч. ; 

Сильнее, чем рев гудков, 

Потому что - дыбой пропахла, 

Потому что—в крови молоко". .'.'ЦТ 

Эта связанность- -не только формальная; это—свя- -

занность по контрасту, и временному и психологиче-; 

скому. Потому что: 



-s' 

„Когда, извертись в. мочалу, . . 

В небо выставит мертвый .глаз -- • . _ 

^ Может быть, наступит начало . . 

_ ^ Для ее услыхавших рас". • . 

* Мы нашли в стихах С. Третьякова удачно приме- _ 

неиные местные выражения и обороты, как-то: „воргу-

; и і „ з а к у к о р к и " , „кондовы, исконны. старинны гос-

„кулига" (болото) и др.*:. Немало также вели-

..-иных неологизмов, например: просияль (от про- , 

снять); расстиластиться (соединение глаголов расти-

латься и ластиться); выпечалываются (корневое совпа-

 ; ; 

дение печали и печати); прекрасный словесный жест, 



как-то: „визгливые плески и пляски плакатов"; „заводы 

ПОДНЯЛИ


 руки труб: нечем голосить, за хлеб голосуют"... 

„тонули в туннели" и т. д. . 

Высшая чистота выразительности, конечно, не-

определяется формальной сводкой технической изобре-

*) Странное впечатление: когда читаешь, стихи впервые, кажет-

ся этих специфических сибирских выражений гораздо больше, чем , 

п а саном деле Объясняется это ужо вышеуказанной насыщенностью 

фактуры стихотворений синтетической окраской. . -

тательности поэта. Но эта изобретательность, как про-

фессиональный навык, дает возможность суммировать 

те синтетические положения, о которых мы заявили в 

начале, в почти эмоциональную ощущаемость всех ви-

дов чувств. 

Здесь-то и проступает " та разграниченность по-

этических школ, та разница между поэтом-футуркстом, 

поэтом-работником, имеющим активный запас своих слов-

и средств выражения, и некоторыми другими, разбирае-

мыми в данной книге авторами. Те при приближении к 

провинции—сами опровинциаливали свое творчество, 

увязив его в тундрах, и снегах, не терпящих слабых 

гл£з и размагниченных прикосновений. Они пытались 

.упрятать огромные отроги и великие шири в малень-

кий кодак спокойного наблюдения и портили порою-

об^ктив.  П о л у ч а л и с ь мимоходные негативные 

пленки, которые определены Н. Ф. Чужаком, как „ту-

ристские снимки". 

Кроме того, следует упомянуть, что „Путевка"— 

это первый художественный охват "Сибири после, рево-

люции. Первая попытка художественного синтеза—ви-

доизмененного и временно и пространственно психоло-

гическим катаклизмом—пейзажа. И с этой точки зре-

ния—путевка представляет огромный интерес для ак-

тивного читателя. Взорвана ли долголетняя психологи-

ческая преграда, отделявшая страну „одноглазых цик-

лопов" от остального мира? Расплавлены ли льды, ско-

вывавшие молчанием „белую безконечность"? 

\ Мы убеждены в этомС Сибирь—спящая царевна 

в ледяном гробу—задвигалась, зашевелилась. И до са-

'Мых глухих киржацких углов повелась конвульсией 

внезапного пробуждения. Горячее дыхание революции 

распалило ее снежный сон. И по новому видишь ее, 

эту только-что оживленную и уже полную буйства бы-

тия .сестру России—в ритмах горячих поршней проно-

сящуюся по строкам „Путевки". 

Все упомянутое настолько разнит стихи С. Треть-

якова от попыток создания „самостийной" сибирской 


НОЗЗ

 ІИ.


 что они, конечно, могут быть оцениваемы толь-

ко .ч аспекте общероссийской и общемировой художе-

ственной речи. Ими Сибирь приближается России, как- . 

свое время Лермонтовым был примагничен центру 

Кавказ.  t à 

Стоит вглядеться в эту почти страшную в оголви-

ности^своей простоту, оголенность средств технической 

изощренности, чтобы увидеть в ней организованный к Д 

восприятию пейзаж, сродненный психологически с  л у ч - А 

шими описаниями,России: 

„Гора, гора и еще'гора, 

А над озером сирени курев. 

Беги, улепетывай, лепечи Ангара, 

На скаку глаза зажмурив". - ѵй 

Это насаждение гор і на глазах у зрителя, как шлев-

ки руки ваятеля, вскрывая внутренний процесс твор-

чества, вводят читателя в простоту и четкость массив-

но-прозрачного пейзажа. С 

Можно много было бы сказать не только об от-

дельных строфах, но и о строках и о словах чудесной , 

сибирской гальванопластики Третьякова. Но читатель 

сам, если [только он не застыл навеки медным пята-

ком, выпечатлеет в сознании эти пахнущие кедром и , 

снегом, горновоздушные, необычайные по чистоте ос-

новного звука — песни о выковываемом веком серебре 

Сибири. '-



Пик. А«вев. 



Чита—Москва. 

1921 г. 



Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4   5   6


©netref.ru 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет