Что такое быть веганом



жүктеу 1.38 Mb.
бет3/9
Дата01.04.2016
өлшемі1.38 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9
: users files -> books
books -> Это вы – неповторимый и единственный Ген, определяющий группу крови
books -> Святые ислама
books -> А. М. Тартак Золотая книга-4, или здоровье без лекарств
books -> Благодарность
books -> Джек Керуак. Бродяги Дхармы
books -> Книга предназначена всем, интересующимся историей духовной культуры, исследованиями на исторические и лите­ратурные темы, символикой
books -> Книгах об "Оккультной Философии"
books -> Поэма шести ритмов (чха-дхала). Г. В. Гарин, перевод с хинди, 2007
books -> С. Чаттерджи и Д. Датта введение в индийскую философию

Иисус

Я прошел обряд Святого Причастия всего единожды, да и то в англиканской, а не в католической церкви. Это во многом объясняет тот факт, что священная просфора на вкус была совсем как обычная печенька и никак не тянула на кусочек трупа 2000-летней давности.

Не обращая ни малейшего внимания на многих христиан, принявших решение воспринимать просфору как символ тела Христова (или абстрагироваться от подоплеки ритуала в принципе), Римская католическая церковь официально отстаивает доктрину превращения, утверждающую, что, вступив в контакт с человеческой слюной, эти крекеры натурально преобразуются в ломтик плоти Иисуса. Подумать страшно: в мире живет около миллиарда католиков, каждый из которых убежден, что бог принимает одну из четырех форм – отца, сына, святого духа и специального снека, который подают в церкви по воскресным утрам, чтобы прихожанин продержался до позднего завтрака.

Полагаю, не стоит шибко удивляться чему-либо в религии, которая принесла нам Крестовые походы, но, на мой взгляд, таинство причастия – это куда более тревожная тема, чем поедание червивых бычьих яиц в программе «Фактор Страха». Дело даже не в каннибализме, а в том, что парня убили в 33 году нашей эры, то есть, уже минуло 24000 месяцев с тех пор, как мясо перестало быть свежим, даже при наличии идеальных условий хранения. Еще больше беспокоит тот факт, что католики верят, что, совершая этот ритуал, они выполняют волю божью – родного отца Иисуса! Ведущий «Фактора страха» порой предлагает участникам попробовать заплесневелые глазные яблоки аллигатора, но даже он никого не заставляет кушать мясо собственного, давно скончавшегося сына. Потому что он не взбесившийся психопат.

Поскольку доктрина превращения требует опровержения, я предлагаю подумать о том, что причастная облатка сделана специально для аллергиков и не содержит пшеницы. Получается, что на пшеницу их организмы реагируют, несмотря на чудесное перевоплощение в Тело Христово. Был ли Иисус сделан из пшеницы? Если бы люди с аллергической реакцией на этот злак не мучались так же, как, скажем, съев вафлю, очевидных выводов еще можно было бы избежать. Стоит добавить корицы и глазури в рецепт просфоры, и получится вполне приличная булочка, которую можно скушать под чашку кофе, но создать Тело Христово, сдобрив хлебобулочное изделие заклинаниями на латыни?

Достаточно притвориться, что мы не живем в мире, в котором превращение крекера в мясо является частью правящей религии. Я только что подошел к тебе на улице и предложил перекусить.

- Что на первое? – спросишь ты.

- Мука, вода, соль, – высокопарно отвечу я. – Но как только ты положишь это добро в рот, оно превратится в частичку Христа.

Ты наверняка счел бы меня буйно помешанным. Даже если бы кто-то мне поверил, стал бы он это есть? Наоборот, я воображаю, с какой скоростью полетят куски прожеванного крекера у человека изо рта, как только я скажу, что только что скормил ему плоть другого человека.

Еще одна странность причастия заключается в идее поедать именно Христа в первую очередь. В смысле, буддисты не горят желанием кушать Будду, а ведь он, если верить статуям, был довольно вкусным малым. Католики пассивно принимают концепцию, согласно которой фрагменты плоти Иисуса, запиваемые небольшим количеством крови из общей чашки (беее!), потому что их к этому приучили, и это кажется им нормальным.

Аналогичным образом люди едят мясо – не потому, что они злые, тупые, эгоистичные или слишком невежественные, чтобы знать, что оно «делается» из животных, а потому, что считают это нормальным и общепринятым для нашей культуры.

Ключ к успеху веганского движения в том, чтобы сделать его таким же нормальным и общепринятым. Это значит, что нам нужно преподносить себя как нормальных людей, которые сделали продуманный, логичный выбор. Мы больше не можем себе позволить отмалчиваться, позволяя не в меру усердным, радикальным остолопам говорить за нас. Это значит, что производители веганской обуви должны делать ее такой, чтобы она годилась для походов на работу, в спортзал, на ночную вечеринку и для выхода в свет, а не только для скаканья на хардкор-концертах. Это значит, что веганский сыр должен напоминать своим вкусом сыр, а не дряхлые, потные, бракованные стельки. Это значит, что когда кто-то приходит в веганский ресторан и заказывает лазанью, ему должны подать нечто, хотя бы отдаленно напоминающее лазанью, а не месиво из ростков чечевицы и протертой моркови.

В своей книге «Коллапс» Джеред Даймон36 описывает очень интересный эксперимент, в рамках которого покупателей, пришедших в Home Depot37, поставили перед выбором: купить экологически чистую фанеру или не очень. При одинаковых расценках экологически чистая фанера продавалась в два раза лучше. Но стоило поднять цену на нее всего на 2%, как разница в продажах сразу была ликвидирована. Опыт доказывает, что большинство людей нуждается в психологическом вознаграждении за совершение доброго дела, однако не желает жертвовать чем бы то ни было, чтобы его получить.

Стоит ли доказывать тот факт, что, становясь веганами, люди отказывают себе во многом – в запахах и вкусах, которыми наслаждаются, в ощущении самих себя как истинных членов общества. Веганство станет мейнстримом лишь тогда, когда мы придумаем, как убрать эти помехи, и ни днем раньше.

...Пару тысяч лет назад жил да был еврейский паренек, который потом переименовался и стал известен как апостол Павел. Он любил забивать христиан камнями насмерть. Ему просто это нравилось, уж не знаю, чем. Потом, благодаря сложившимся обстоятельствам, он изменился и решил стать основателем современного христианства. Детали здесь не так важны.

- Иисус – наш спаситель, - начал твердить Павел своим еврейским соседям. – Следовательно, надо, чтобы мы, евреи, верили в него. Если поверим, попадем в рай.

- Или, - отвечали ему, - Иисус – сумасшедший, бородатый бомж с комплексом мессии. В этом случае мы и так попадем в рай. «Избранный народ»! Нет, вы слышали? Короче, верить в Христа нецелесообразно. И, кстати – ты, часом, не тот парень, что любил лупить христиан камнями до смерти?

- Иисус – наш спаситель, – настаивал Павел.

- Если бы ты только слышал, как придурочно звучишь сейчас, - отвечали евреи.

Павел расстроился и понес свое слово язычникам. Изначально христианство считалось ветвью иудаизма (настолько, что любой язычник, жаждавший стать христианином, должен был сначала стать иудеем – что предполагало принятие строгой еврейской диеты и прохождение необходимой хирургической операции), но Павел ввел инновацию – сделал христианство автономным. Как-то раз он пошел по родному городу и принялся призывать язычников:

- Примите Христа, и получите вечную жизнь! При этом можете продолжать жевать свинину.

- А как на счет... ну, хозяйства ниже пояса? – вопросили язычники, смутившись.

- Ну ладно, ладно, - успокоил их апостол, слегка разочаровавшись и убирая нож для обрезаний, - этого тоже можете не делать.

Язычникам мир виделся как череда непредсказуемых и зачастую жестоких событий, поэтому они выстроили космологию, которая пыталась придать смысл процессам в этой бандитской системе, в связи с чем они допускали существование пантеона богов, которые были едва ли не эмоционально больными алкоголиками с проблемами контроля над эмоциями. И хотя такой подход обеспечивал достаточный простор для объяснений всех взлетов и падений повседневности, он омрачал жизни людей чрезмерным количеством стрессов. Достаточно представить, что твоя богиня – Наоми Кэмпбелл, и тебе необходимо постоянно угождать ей всевозможными ритуалами и делать то же самое для Рассела Кроу, Шона Пенна и дюжины других рехнувшихся, занудных божков. Тебе никогда не осчастливить их всех, и кто-нибудь обязательно будет метать в тебя молнии.

Воззвание к смене этого шизофренического хаоса на более мягкую идею патерналистского бога и вечной жизни представляется перспективным. Да, евреи всегда предлагали язычникам дорогу в рай, но маркетинговый прорыв Павла был обусловлен более низкой ценой, которую он просил за вход, когда переделал религию в нечто, что больше подходило для совершенно нерадикального, повседневного существования среднестатистических навозников.
Что значит «Веган»?

Немецкий философ и широко известный своей напыщенностью засранец Георг Вильгельм Фридрих Гегель заявил, что мир придет к своему логическому концу в 1806 году. Пользуясь мудростью, накопленной величайшими мыслителями со времен древних греков и до его дней, Гегель подсчитал, когда все накроется медным тазом. Развитие человеческого сознания, согласно Гегелю, представляет собой не что иное, как эволюцию Бога на пути к полной реализации. А полная реализация Господа будет достигнута тогда, когда сознание людей определит, что именно так все и произойдет (да, получается замкнутый круг, но это просто гегелевские понты). Вся задокументированная история, опять же, по Гегелю, вела нас к моменту истины, который сам Гегель описывал не иначе как загадку. К 1806 году Бог должен был полностью реализоваться, ответив на все вопросы вселенной. И что же оставалось? Ведь все уже было сделано.

Так вышло, что кости Гегеля вот уже полторы сотни лет лежат в сырой земле, а человеческая мысль продолжает развиваться. Возможно, философ немного ошибся в вычислениях. И хотя большинство из нас не допускает ошибок подобного масштаба, модифицированная версия подобной близорукости имеет хронический характер. Мы смеемся над ошибками тех, кто был до нас, особо не задумываясь о том, что те, кто придут после нас, будут точно так же смеяться над нами. На протяжении всей истории люди постоянно ошибочно считали себя результатом длительного эволюционного процесса вместо того чтобы признать, что мы занимаем случайную точку в пространственно-временном континууме.

Как движение, мы сделали большой шаг за прошедшие годы. Но мы допустим большую, жирную, полную пафоса, гегелевскую ошибку, если решим, что достигли кульминации «всего веганского», что только может быть.

Большая часть диалогов Платона выполнены в очень жестком формате. В диалоге «Менон»38 Сократ, запущенный старикашка с прической а-ля Тед Качинский (по крайней мере, таким я его вижу), затаскивает очень важную и образованную персону в беседу об области знаний. «Что такое правосудие?», - спрашивает он у древнегреческого воплощения Джонни Кокрана39.

Первый же ответ, который он получает, скорее более откровенный и интуитивный, нежели продуманный и четко выверенный; это довольно простое объяснение, подобное тому, какие мы привыкли приводить, но Сократа такая легкость не устраивает. Прикидываясь слишком тупым, чтобы понять то, что очевидно даже отсталым, он продолжает допрашивать предполагаемого эксперта, указывая на противоречия и исключения, которые находит в каждом из получаемых ответов, заставляя собеседника постоянно исправлять и растягивать свое определение до тех пор, пока тот не начинает перечить своим собственным утверждениям, данным в начале разговора, и вся теория не лопается с большим треском...

Задачей Сократа всю дорогу было не выяснить верное определение, а посрамить того, кто считал, что знает больше, чем знал. Истинная мудрость, согласно Сократу, содержится не в объеме собранных фактов, а в осознании пределов чьего-либо знания.

В более поздних диалогах Платон, что характерно, взялся за метафизику и писал тома о диких, небесных мирах, населенных идеальными лошадьми, живущими в идеальных стойлах и едящих идеальный овес... но эта литература такая же безумная, как Чарли Мэнсон, и ее я защищать не стану. Я лишь пытаюсь объяснить, что те трактовки веганства, которые мы даем сами себе, могут быть втоптаны в асфальт подобными критическими исследователями. У нас нет той бульдожьей хватки, которую мы себе приписываем.

Сократ: Я такой недалекий человечек, а вы сказали, что очень мудры и образованы в данном вопросе. Я слышал слово «веган», но так до конца и не понял его смысла.

Мы: Все просто. Это означает, что мы не едим ничего, что создано из животных компоентов: ни мясо, ни молочные продукты, ни яйца.

Сократ: Именно так мне и сказали, но, пожалуйста, простите меня за худой, старый мозг и дырявую память. Я могу глубочайшим образом заблуждаться, более того, я уверен, что так оно и есть, но, кажется, мне говорили, что веганы не носят кожу и мех. А вы сейчас сказали, что веганство касается еды.

Мы: Верно. В общем, быть веганом означает жить таким образом, чтобы не причинять вред животным. Поэтому мы не употребляем продукты животного происхождения и не носим одежду, если в ее изготовлении были использованы животные компоненты.

Сократ: Уверен, что этот ответ полностью удовлетворил бы более молодого и умного человека, чем я, но с моей прогрессирующей болезнью Альцгеймера порой трудно улавливать все с полуслова. Это, конечно, могла быть галлюцинация, но у меня есть смутное ощущение, что другой веган, разумеется, не такой мудрый, как вы, сказал мне, что веганы не пользуются товарами, которые произвели компании, проводящие тесты на животных.

Мы: Да. Мы не хотим причинять вред животным никаким образом.

Сократ: Тысяча благодарностей за то, что тратите время, объясняя мне это. Моя голова не раз попадала под камнепад, и, боюсь, это негативно сказалось на моей способности трезво мыслить. Еще раз простите, что отвлекаю своими глупыми вопросами, но если вы уделите еще пару мгновений своего драгоценного времени старому маразматику с поврежденным мозгом, я скажу, что все еще не до конца понимаю, что вы имеете в виду. Вы сказали, что веган – это тот, кто никак не вредит животным, но я только что видел как вы – чья веганская репутация непогрешима – вели машину.

Мы: Э-э. И что?

И тут Сократ спросит, как же можно быть веганом, водя машину, если шины и асфальт содержат продукты животного происхождения, дороги узурпируют среду обитания многих биологических видов, а процесс прокладки и строительства трасс наносит такой же вред животным и окружающей среде, как автомобильные выхлопы (не говоря уже о несчастных случаях на шоссе)? Если наша цель в том чтобы уменьшить страдания животных, почему мы ограничиваем себя в еде, одежде, бытовой химии и т.д., игнорируя при этом другие сферы, в которых отрицательный эффект, оказываемый нами, не менее существенный, а то и более? Кто решил, что употреблять скромное количество продуктов животного происхождения вроде молочной кислоты, которая не определяет ход и масштабы индустрии и играет очень небольшую роль в доходах индустрии убийства, – это антивеганское поведение, а водить машину – полный порядок? Почему мы так сентиментально бойкотируем продукцию любой компании, которая проводит тесты на животных или продает мех, даже если эта компания производит не только меховые шубы и не только продукты, протестированные на животных, но считаем приемлемым (иногда даже предпочтительным) заказывать веганские блюда в ресторанах, которые подают и мясо тоже?

Многие из нас всецело посвятили себя веганству, однако под микроскопом любая претензия на следование генеральной идее распадается на части. Некоторые пытаются включить в сферу своей озабоченности всех животных, каких только можно. Спору нет, это благое намерение, но выливается оно не в объективность, а в капитуляцию этических решений в пользу логики Линнея («отца таксономии»40); более откровенного приверженца подобной философии можно назвать царственистом. Подобно расисту или спесишисту41, но на более высоком уровне и в более широком смысле, царственист произвольно определяет вокруг себя радиус ответственности за животный и растительный мир и подразумевает моральную подоплеку, основанную на теоретических данных, а не на собственных соображениях относительно тех или иных биологических видов. Иначе говоря, он отстаивает интересы царства животных, игнорируя интересы представителей всех других царств.

Когда мы думаем о шимпанзе и о дереве, разница между животными и растениями кажется четкой и очевидной, но стоит заговорить о первых протоживотных, осознавших цену собственной жизни, в обход проторастений или задаться вопросом о том, почему морские анемоны42 имеют право на жизнь, а анемоны43 – нет, как все становится намного сложнее. И дело здесь не в конкретном историческом моменте, когда эволюционные пути растений и животных разошлись. Дело в той линии, которую нанесли ученые, чтобы отделить одни виды от других. Можем ли мы доверить нашим таксономистам выбор места для проведения той черты, за которой для нас уже не должно быть моральной ответственности? Неужели этические нормы наилучшим образом выстраиваются в зависимости от того, обнесены ли наши клетки стеной из клетчатки вокруг оболочки?

Антинаучные деятели любят приводить в пример глаз как доказательство неверности эволюционного подхода: «Если эволюция движется медленными темпами, обосновывая свои шаги полезностью промежуточных форм, как могло появиться нечто настолько сложное, как глаз? Какой толк от использования 5% глаза?» Ответ, конечно, кроется в том, что иметь способность реагировать на свет, пусть даже в рудиментарной форме, – куда лучше, чем не распознавать свет вовсе; хоть немного навести фокус на объект намного лучше, нежели не иметь такой возможности. Не так давно прошла информация о появлении экспериментальных микрочипов, на вживление одного из которых согласился Стиви Уандер. Если операция пройдет успешно, чип позволит ему различать свет и тень, но не видеть объекты. Может, стоит спросить у него, зачем нужны 5% зрения?

Вместо того чтобы волноваться на тему того, как могла такая «совершенная» штука, как глаз, развиться в бардаке эволюции, известный биолог Эрнст Майр44 заявил о том, что глаза могли предпринять попытки появиться у различных видов 40 раз в истории. Например, такие головоногие, как осьминоги и кальмары, заполучили глаза, очень похожие на наши, тогда как у других представителей их типа (вроде устриц и мидий) и наших более близких родственников глаз нет и в помине. Наши глаза и глаза каракатицы кажутся похожими не из-за единого происхождения, а благодаря параллельной эволюции. Должно ли это изумлять нас? Эволюция подходит подобным образом к любому вопросу; достает из рукава все свои козыри, пока не найдет нужную масть. Иными словами, нет ничего странного в том, что, отвечая на одни и те же вызовы, существа из одних и тех же материалов вырабатывают одни и те же способности.

Несомненно, каждого из нас когда-нибудь атаковали мясоеды, утверждавшие, что растения чувствуют боль и имеют сознание, и оправдывавшие свои пищевые предпочтения тем, что страдания живых существ неизбежны, что бы ты ни ел. Это абсурдный, отчаянный аргумент хотя бы потому, что растения, в основном, имеют мало шансов чувствовать боль, и ученый мир не испытывает нехватки доказательной базы этого утверждения. Тем не менее, для поддержания дискуссии, мы должны как минимум признать способность другого царства испытывать ощущения. Эволюция создала сознание, по меньшей мере, единожды; она вполне могла сделать это еще раз.

Роковая ошибка всех царственистов заключается в том, что они откажут в правах даже расхаживающему по улицам, говорящему Мистеру Картофелю, отталкиваясь от его дислокации в системе классификации видов. Разумеется, это абсурд, и большинство веганов это понимают. Все дело во многих важных с этической точки зрения характеристиках, каковыми располагают животные и не располагают растения. Если бы было доказано наличие чувств у растений, безусловно, мы бы уважали их право на жизнь и комфорт.

Признавая это, многие веганы следуют логике Питера Сингера45, пытаясь различать организмына основании способности одних и неспособности других иметь персональные «интересы» (т.е. речь идет о способности страдать и заботиться о себе). Эта система включила бы чувствительные растения (если бы таковые существовали) и исключила нечувствительных животных (потому что нельзя сделать больно тому, кто не способен мучиться, неважно, к какому царству вид относится), основываясь на объективных критериях вместо того чтобы оставлять вопрос на рассмотрение таксономистов.

Невзирая на то, что это куда более логичный и продуманный подход, сложность кроется в невозможности определения того, какие создания имеют собственные «интересы», а какие – нет. Веганы, которые едят мед, делают это не потому, что ненавидят пчел и хотят, чтобы те страдали как можно больше; просто они убеждены, что пчелы страдать не способны. И кто докажет, что они не правы?

Когда мы говорим об относительно близких наших родственниках – приматах – или даже о позвоночных в целом, довольно просто построить аргументацию об их чувствительности, опираясь на сходную нервную систему, наличие которой позволяет сделать вывод о том, что они ощущают боль так же, как мы. Но с насекомыми все иначе. Они могут потерять конечность и даже не дрогнуть; зачастую, если разрезать их пополам, каждая часть продолжит жить своей жизнью почти как ни в чем ни бывало. Их нервная система внушительно отличается от нашей, и даже если болевые механизмы существуют как таковые, для нас они непостижимы. Одни скажут на это, что лучше подстраховаться и действовать с учетом того, что насекомые все чувствуют. Другие ответят, что им хватает данных, доказывающих обратное. В конечном счете, мы действительно ничего не можем утверждать с полной уверенностью. Так же как не можем знать наверняка, не испытывают ли приступы боли дверные ручки, когда мы их поворачиваем. Мы руководствуемся здравым смыслом и теми знаниями, которыми располагаем. Потому что оба вышеприведенных аргумента имеют право на существование.

Даже если бы существовал идеальный метод определения того, какие виды заслуживают уважительного отношения, а какие – нет, уточнение смысла слов «плохое обращение» и «эксплуатация» подсуропило бы нам очередную проблему. Даже когда мы заводим речь о виде, чье право на жизнь почти безоговорочно и повсеместно признано как данность – о нашем виде, – встают далекие от решения фундаментальные вопросы, такие, как право на аборты. И хотя мы можем бесконечно обзывать друг друга «сторонниками смерти» или «противниками свободы», ни одна из групп про себя так не думает. Никто не ненавидит нерожденных детей и не желает им погибели; люди просто не верят, что на ранней стадии беременности эмбрион имеет «персональные интересы». В то же время никто не хочет ущемлять женщин в выборе ради принципа; люди просто убеждены, что любое человеческое существо имеет право на жизнь.

Я встречал нескольких людей, чьи трепетные взаимоотношения с лошадьми привели их к веганству. При этом они не видят ничего дурного в том, чтобы ездить верхом, тогда как другим веганам противна сама идея. Есть веганы, которые думают, что выпускать кошек на улицу жестоко (так они подвергаются опасностям, к которым не готовы, поскольку не приучены жить на природе), а другие придерживаются противоположного мнения – мол, ограничивать кошек в свободе плохо. Некоторые веганы вообще отвергают идею содержания питомцев, тогда как многие из нас считают своим долгом обеспечить всем необходимым как можно большее число бездомных животных. Видимо, проблема в том, что мы пытаемся найти истину, которая отделила бы моральное от аморального, правду, способную снять с нас повседневную вину во всех отношениях. Правда в том, что реальность слишком беспорядочна и парадоксальна, чтобы позволить истине существовать.

Если углубиться в вопрос, становится ясно, что жить, не причиняя животным ни малейшего вреда, невозможно. Кто-то водит машину. Кто-то потребляет энергию. Кто-то живет в доме, на месте которого когда-то селились семьи животных. Кто-то жует лесные ягоды, отнимая тем самым провизию у кедрового свиристеля. Правда в том, что ты не можешь даже застрелиться на природе, не испортив пищеварение стае койотов, которые тебя подъедят, и не раздавив жучка при падении. Это не значит, что все наши решения одинаковы с этической точки зрения (хотя бы исходя из того, что концепция абсолютной справедливости неприменима к действительности), но мы должны отдавать себе отчет в том, что, когда мы идентифицируем вегана как того, кто не «причиняет животным вреда», мы говорим исключительно о теоретическом, недостижимом идеале. По этой формулировке, Джон «Чудило» Роббинс вообще не веган.

Я также слышал, что веганов определяли как «жаждущих» избегания причинения страданий животным или избегающих причинения страданий, насколько это возможно. Пусть эти поправки признают и подчеркивают невозможность жизни без негативного воздействия на животный мир, но они совершенно бессмысленны. Кому решать, какой «жажды» достаточно или насколько именно «возможно» избегать причинения страданий? Представим себе забавную гипотезу: человек что есть мочи старается для животных и делает все, что в его власти, для минимизации их страданий, но как назло страдает от скверной зависимости от гамбургеров, которой он просто не в силах противостоять. Согласно приведенной выше дефиниции, такого человека можно считать веганом – он делает для животных все, что может.

В конце концов, ни одно из определений веганства не идеально. Лучшее, что мы можем сделать в этой связи – это всегда помнить, что какую бы версию мы ни приняли как собственную, она не снизошла к нам при помощи парня по имени Моисей, спустившегося с горы. Любое определение веганства хорошо ровно настолько, насколько правильно каждый, его произносящий, расставляет акценты. Мы не должны забывать, что для нас важны животные, а не чья бы то ни была личная чистота.

Много лет назад я решил посетить моего друга Гаса, который работал на ранчо в горах Вайоминга. Это было идиллическое место, которое даже Лора Ингаллс Уайлдер46 сочла бы тихим и старомодным. Там не было электричества, все готовилось на дровах в котелке, бутылки пива охлаждались, погружаясь в ледяной ручей. Так и жилось в домике на двоих. Несколько животных остались от предыдущего владельца и были списаны с баланса.

Коровы, по словам Гаса, были вольны приходить и уходить когда вздумается. Зимой они чаще жались к ранчо, греясь в сарае и питаясь хозяйским зерном, а летом бродили целыми неделями на свободе; иногда он видел, как они носятся по лесу. Полдюжины кур тоже наслаждались положением, о котором они могли только мечтать: еды навалом, свободный вход и выход, а также милое, безопасное место для сна. Гас планировал кормить их до тех пор, пока последняя животина не умрет от старости.

Однажды утром, когда я еще спал, Гас встал и приготовил оладьи, использовав пару яиц. В достаточно мерзкой манере я преисполнился гнева и отказался их есть – не потому, что считал яйца отвратительными (хотя и считал), а потому, что смотрел на вопрос с религиозным фанатизмом, от которого никогда не бывает проку. И хотя я согласился с его аргументом о том, что куры, которые, будучи курами, откладывали неоплодотворенные яйца, употребление которых им нисколько не вредило, я настаивал, что если съем оладьи, это будет не очень «по-вегански» с моей стороны.

Таким образом, я почти довел суть веганства до абсурда, показал себя запутавшимся дураком, который даже не понимает до конца собственных утверждений, и выказал грубость и неуважение к гостеприимству друга.

С тех самых пор я остерегаюсь определений веганства, ставящих вне закона поведение, которое не вредит животным, а также теорий, одобряющих практики, которые вредят.



1   2   3   4   5   6   7   8   9


©netref.ru 2017
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет