И её трансформация в современной философии



жүктеу 1.35 Mb.
бет1/5
Дата30.04.2016
өлшемі1.35 Mb.
түріРеферат
  1   2   3   4   5
: upload -> iblock
iblock -> Вторая жизнь А320
iblock -> Методическая разработка что нужно знать о насилии над женщиной: мифы и факты с древних времен до наших дней ноябрь 2015 г
iblock -> Прогноз на матч Израиль Уэльс (28 марта 2015 года, 20: 00)
iblock -> Арсенал и Эвертон. Арсенал
Н.Э. СПАСОВА

ВОЗНИКНОВЕНИЕ

ПРОБЛЕМЫ ИНТЕРСУБЪЕКТИВНОСТИ

В НОВОЕВРОПЕЙСКОЙ ФИЛОСОФИИ

И ЕЁ ТРАНСФОРМАЦИЯ В СОВРЕМЕННОЙ ФИЛОСОФИИ


Краснодар 2010

УДК 165

ББК 87. 3

С 71

Рецензенты:

Доктор философских наук В.Г. Сидоров (КубГУ);

Кандидат философских наук С.Ф.Самойлов


Н.Э. Спасова

Возникновение проблемы интерсубъективности в новоевропейской философии и её трансформация в современной философии /

Н.Э. Спасова; Кубан. Гос. аграр. Ун-т.- Краснодар, 2010. – 83 с.
ISBN 978-5-94672-407-4
В данной монографии проводится исследование возникновения, развития и трансформации в европейской философии проблемы реального существования окружающего мира, «других сознаний» и возможности их познания. Несмотря на давность возникновения проблемы интерсубъективности в философии, она до конца не решена, но является причиной многочисленных споров в философских кругах. В данной работе показано, какие трудности могут появиться в результате невнимания к интерсубъективным факторам познания и понимания, а также представлены возможные пути решения этой проблемы.

ISBN 978-5-94672-407-4

УДК 165

ББК 87.3


© Спасова Н.Э., 2010

© ФГОУ ВПО «Кубанский государственный

аграрный университет», 2010
Содержание


Введение…………………………………………………………………...……5
Глава1. Возникновение эгоцентрической парадигмы в философии

Декарта и её влияние на философию эпохи Нового

времени в целом. ………………………………….……………..…...8

1.1. Проблема интерсубъективности как следствие

картезианской традиции мышления. ……………………….…...8



1.2. Эгоцентриченская установка в немецкой

классической философии…………………………………………20



Глава2. Проблема интерсубъективности в феноменологии

и её решение в герменевтике. ……………………………,,,……...32



2.1. Проблема интерсубъективности как следствие

эгоцентрической традиции в феноменологии Гуссерля

и Сартра……………………..………………………..………………...32

2.2. Решение проблемы интерсубъективности в герменевтике

Хайдеггера и Гадамера. …………………………………………...44


Глава 3. Трансформация проблемы интерсубъективности

в аналитической и постмодернистской школах………………...54



3.1. Элиминация эгоцентрической установки в философии

«позднего» Л.Витгенштейна. ………...…………………..……...54



3.2. Полемика между герменевтиками-традиционалистами и

постмодернистами……………………………..…………………...62


Заключение…………………………………………………………………….73
Список литературы…………………………………………………………...75

ВВЕДЕНИЕ
В современном глобализирующемся мире, где происходит тотальное смешение культур, рушатся сложившиеся веками обычаи и традиции, рвутся связи между поколениями, вопрос о проблемах взаимопонимания между людьми становится наиболее острым. А поскольку, начиная с эпохи Нового времени, человек в европейской философии мыслился как суверенный «субъект» познания и действия, и такое представление распространилось за пределы западной цивилизации, то неизбежно возникают вопросы о том, насколько суверенные «субъекты» являются самодостаточными, как возможна коммуникация между ними, возможно ли выявить устойчивые, общезначимые условия познания и взаимопонимания. Подобного рода вопросы выходят далеко за пределы философского «цеха», напрямую касаясь культурологи, лингвистики, социологии, психологии и других научных дисциплин. Тем не менее, эти вопросы являются преимущественно философскими, так как именно новоевропейская философская парадигма, «открывшая» суверенного «субъекта», породила «проблему интерсубъективности» и пыталась её решить, оказывая влияние на широкий спектр гуманитарных дисциплин, а также и на всю последующую философию.

Проблема интерсубъективности возникает в философии Нового времени на почве эгоцентрической теоретико-познавательной установки, сформулированной Р. Декартом. Методологический солипсизм Декарта послужил причиной возникновения а) онтологической проблемы интерсубъективности, то есть проблемы существования других сознаний, б) гносеологической проблемы интерсубъективности, то есть проблемы познания содержания «другого сознания», «другого Я». Эгоцентрическая установка Декарта оказала влияние на всю новоевропейскую философию: эта установка присутствует имплицитно в философии Локка, Лейбница, Беркли, Канта, Фихте. Юм первым эксплицировал проблематичность эгоцентрической парадигмы, то есть поставил вопрос о невозможности доказательства существования внешнего мира, а также «других я», исходя из собственного «эго». Тем не менее, Юм так и остался во власти эгоцентрической парадигмы. Первым философом, преодолевшим картезианский эгоцентризм в эпоху Нового времени был Г.В. Ф. Гегель, так как он признал первостепенную значимость интерсубъективного фактора в процессе формирования сознания и познания. Однако он не уделил должного внимания социально-лингвистическим факторам интерсубъективных отношений. Вслед за Г.В.Ф. Гегелем, К. Маркс и Ф. Энгельс пытались эксплицировать первичность интерсубъективных факторов, которые, по их мнению, имеют место не в духовной (как у Гегеля) сфере, а в социально-экономической. Затем, В. фон Гумбольдт обращает внимание на изначальную связь традиции и языка, как основных источников человеческого взаимопонимания, и, тем самым, оказывается противником эгоцентризма.

На рубеже XIX-XX вв. в феноменологии Э. Гуссерля происходит возрождение картезианского эгоцентризма в новой форме. В отличие от Р. Декарта, Э. Гуссерль ясно видит и пытается решить проблему интесубъективности (в её теоретико-познавательном аспекте в первую очередь), не порывая, однако, с базисными положениями картезианской парадигмы. Подобную попытку можно обнаружить также в работах феноменолога и экзистенциалиста Ж.-П. Сартра. Однако феноменологические концепции Э. Гуссерля и Ж.–П. Сартра, исходящие из картезианского эгоцентризма, оказались неспособны преодолеть гносеологическую проблему интерсубъективности.

Тем не менее, в пределах феноменологии появляется и другая – интерсубъективная установка: в произведениях «раннего» М. Хайдеггера имеется жёсткая критика картезианского эгоцентризма и экспликация глубинного онтологического измерения человеческого бытия и понимания, предшествующего «ego cogito». Эта тенденция, в дальнейшем, получает развитие в философской герменевтике Г.Г. Гадамера. Интерсубъективность, заложенная в герменевтических концепциях Хайдеггера и Гадамера, преодолевает субъективизм предыдущей философии. Важным феноменом интерсубъективных отношений у Хайдеггера и Гадамера оказывается предпонимание, как результат влияния исторической эпохи, традиции и языка на человеческое сознание.

В современной философии продолжается интерес к проблемам интерсубъективности, хотя сегодня эти проблемы приобрели новое качество под влиянием достижений герменевтики и аналитической философии.

Так, в аналитической философии исследуется теоретико-познавательный аспект проблемы интерсубъективности в рамках следующей установки: «познание других сознаний» неразрывно связано с проблемой «значений» языковых выражений. Однако в философии логического анализа Г. Фреге, Б. Рассела, «раннего» Л. Витгенштейна, М. Шлика, в которой эгоцентрическая установка имплицитно присутствует, крайне проблематичным оказывается «познание других сознаний» и прояснение возможности передачи «значений» в межличностной коммуникации. Л. Витгенштейн в раннем творчестве, оставаясь в рамках эгоцентрической парадигмы, работал над созданием строгого научного языка, который был бы универсален для любой научной дисциплины. Он был убеждён, что для языка и для мира существует общая логическая форма, что позволяет обозначить абсолютно простые, атомарные частицы языка, которые соответствовали бы логически неделимому объекту мира. Однако, не добившись желаемых результатов, Витгенштейн, в своём «позднем» творчестве, создал учение о «языковых играх», тем самым отдав предпочтение интерсубъективной установке. Понимание «значения как употребления», предложенное «поздним» Л. Витгенштейном, обнаруживает изначальное социально-лингвистическое измерение человеческого самопонимания и взаимопонимания. Участие в «языковых играх», принадлежность человека той или иной «форме жизни» демонстрируют первичность коммуникации и конвенции по отношению к «ego cogito», а также первичность общеупотребительного «обыденного» языка по отношению к «частному» языку. В дальнейшем, подобные воззрения отстаивали и развивали Д. Остин, П. Строссон, Д. Дэвидсон.

Для философии ХХ века характерна трансформация проблемы интерсубъективности: постмодернизм критикует не только эгоцентризм, но и значимость культурно-исторической традиции в формировании интерсубъективных отношений. В результате этого в философии завязалась полемика между представителями «традиционализма» и постмодернизма о роли социокультурных и исторических факторов в интерсубъективных отношениях, о значении и сути языка, о влиянии подвижных языковых структур на познание и понимание вступающих в коммуникацию субъектов.

Герменевтика и постмодернизм критикуют эгоцентрическую установку, но при этом имеют различное понимание интерсубъективности. И те и другие, в той или иной мере, поддерживают идеи «позднего» Витгенштейна. Герменевтике Г.Г. Гадамера присущ «традиционализм» в том смысле, что феномен «предпонимания», связанный с определённой культурно-исторической традицией, детерминирует самопонимание конкретного человека и взаимопонимание между людьми.. Постмодернисты Ж. Деррида, Р. Рорти и Ю. Хабермас отрицают определяющую роль «традиций» и критикуют её «репрессивные» проявления. На наш взгляд, отрицание антитрадиционалистами исторической и социо-культурной обусловленности любого процесса познания и понимания делает их концепции односторонними и недостаточно обоснованными.

В отечественной философии исследование картезианской эго-центрической парадигмы присутствует в работах Г. Шпета, П.П. Гайденко, Г.П. Григоряна, М.Е. Соболевой. Постановка и решение проблемы «другого сознания» в рамках феноменологии содержится в работах Я.А. Слинина и Н.В. Матрошиловой. Интересный сравнительный анализ проблем феноменологии и аналитической философии («интерсубъективности» в том числе) проводил Г.С. Кнабе. Детальное рассмотрение эволюции взглядов Л. Витгенштейна, его влияние на аналитическую философию, актуальность его идей для современной философии и культуры имеется в работах З.А Сокулер, А.Ф. Грязнова, М.С. Козловой, В.П. Руднева.

Тем не менее, широкое проблемное поле интерсубъективности ещё недостаточно исследовано, поэтому остаются нерешенными такие вопросы, как взаимодействие и влияние эгоцентрических и интерсубъективных факторов на формирование сознания индивидуума, этнокультурный аспект интерсубъективности, темпоральность языка, влияние «языковой игры» на познавательные процессы и многие другие вопросы.


Глава 1. ВОЗНИКНОВЕНИЕ ЭГОЦЕНТРИЧЕСКОЙ ПАРАДИГМЫ В ФИЛОСОФИИ ДЕКАРТА И ЕЁ ВЛИЯНИЕ НА

ФИЛОСОФИЮ НОВОГО ВРЕМЕНИ.
1.1 Проблемы интерсубъективности как следствия

картезианской традиции мышления.

В эпоху Возрождения произошёл кризис главной установки средневековой философии: что абсолютная истина, данная Богом, записана в священных писаниях. Начиная с эпохи Возрождения, возрастает статус теоретического знания, науки и философии, появляется необходимость в изучении природы, чтобы господствовать над ней. Таким образом, в эпоху Возрождения постепенно формируется новое самопонимание человека как творческого, самостоятельного, свободного существа, способного познавать и изменять мир, - оно то и оказало значительное влияние на мировоззрение последующей эпохи.

Родоначальник философии эпохи Нового времени Френсис Бэкон пришёл к выводу, что если человек научится управлять стихийными силами природы, то он сможет значительно улучшить и благоустроить свою жизнь. Но исследование природы предполагает разработку методов познания. Ф. Бэкон, как известно, был сторонником эмпирического метода познания. Младший современник Френсиса Бэкона – Рене Декарт также считал, что наука призвана изменить человеческую жизнь. Однако новую науку Декарт стремился построить на иных принципах, нежели Бэкон. Главным источником науки и познания для Декарта выступает не чувственный опыт, а человеческий разум. Декарт пришёл к выводу, что идеалом научного знания является именно математика, так как она выводит своё содержание исключительно из разума. Декарт поставил перед собой задачу выявить из разума несомненные основания истинности процесса познания.

Итак, проблема интерсубъективности возникает в философии Декарта, который в процессе поиска аподиктических оснований истинности познания сформулировал эгоцентрическую парадигму. На наш взгляд, для новоевропейской философии эгоцентрическая парадигма была вполне естественной, так как новоевропейская философия несёт на себе отпечаток схоластической средневековой традиции, признающей Бога носителем и хранителем абсолютной истины, неведомой человеку. В эпоху Нового времени признание духовного абсолютного начала остаётся в силе, но, в отличие от средневековой философии, которая персонифицировала Бога, в эпоху Нового времени Бог выступает в роли космического разума, духа, сотворившего этот мир, и поддерживающий с человеком некую духовную связь. Философы эпохи Нового времени, стремясь понять, как происходит процесс постижения истинных знаний, занялись исследованием состояния своего собственного сознания, игнорируя при этом интерсубъективный фактор процесса познания. Таким образом, в философии эпохи Нового времени присутствует идея, что истина задана, а человеку остаётся найти в себе самом такие основания, которые позволят распознать эту истину и отличить её от заблуждения. Поиск оснований истинности в самом человеческом сознании и невнимание к интерсубъективным факторам процесса познания формируют эгоцентрическую парадигму, что в свою очередь, приводит к возникновению двух проблем интерсубъективности: во-первых, проблемы реального существования внешнего мира и других субъектов; во-вторых, проблемы «другого я», «другого сознания», которое остаётся непроницаемым для «моего» собственного.



Поиск прочных и неизменных оснований истинности познания Декарт начал с исследования своего собственного сознания. В процессе рефлексии Декарт пытался понять, какие аспекты бытия не вызывают у него сомнений, то есть полагаются сознанием как истинные. Но эта задача оказалась непростой, ведь то, что на обыденном уровне кажется несомненным, на теоретическом оказывается проблематичным. Так, источником ощущений и образов, возникающих в нашем сознании, не всегда выступает окружающий, реальный мир. В процессе сновидений мы принимаем иллюзорный мир за реальный, и этот иллюзорный мир кажется нам внешним источником ощущений. Следовательно, возникает вопрос: каковы аподиктические основания истинности познания? Чтобы найти эти основания, Декарт методологически ставит под сомнение всё то, что для обыденного взора кажется совершенно естественным – это реальное существование окружающего мира. При этом все размышления Декарта опирались на положение, что мир сотворён Богом. Декарт задаётся вопросом: а не является ли Бог на самом деле злым демоном, устроившим мир таким образом, что ни форма, ни величина, ни протяжённость не существуют реально, а находятся только в пределах сознания: «я буду мнить небо, воздух, землю, цвета, очертания, звуки и все вообще внешние вещи всего лишь пригрезившимися ловушками, - пишет Декарт, - расставленными моей доверчивости усилиями этого гения; я буду рассматривать себя как существо, лишённое рук, глаз, плоти и крови, каких-либо чувств: обладание всем этим, стану я полагать, было лишь моим ложным мнением…» [36, с. 20]. Теперь целью декартовских медитаций стало доказательство того, что реальный, окружающий мир существует и может мыслиться истинно. Свои размышления Декарт разворачивает с позиций солипсизма, однако его солипсизм носит сугубо методологический характер. Прежде всего, Декарт убеждается в том, что сам он существует и что он - вещь мыслящая: «Тут меня осеняет, что мышление существует: ведь одно лишь оно не может быть мной отторгнуто. Я есмь, я существую – это очевидно». И далее: «я лишь мыслящая вещь, иначе говоря, я – ум (mens), дух (animus), интеллект, разум (ratio)…»[36, с. 23]. Определив себя в качестве вещи мыслящей, Декарт размышляет о взаимоотношении своей души и тела: «…сущность моя состоит лишь в том, что я - мыслящая вещь. И хотя, … я обладаю телом, теснейшим образом со мной сопряжённым, всё же, поскольку, с одной стороны, у меня есть ясная и отчётливая идея себя самого как вещи только мыслящей и не протяжённой, а с другой – отчётливая идея тела как вещи исключительно протяжённой, но не мыслящей, я убеждён, что я поистине отличен от своего тела и могу существовать без него» [36, с. 63]. Утверждение автономного существования двух самостоятельных субстанций – материальной и духовной – приводит к четкому делению мира на субъективный (то есть такой, каким он мыслится человеческим сознанием) и объективным (то есть такой, каков он есть на самом деле, вне сознания). В таком случае истинное знание должно соответствовать положению дел в объективном мире. Но кто может знать каков объективный мир на самом деле? По мнению Декарта, таким знанием мог обладать Бог. Но как человек может распознать, что его мысли истинны? Исследуя свое собственное сознание, Декарт установил в качестве правила, что «истинно всё то, что я воспринимаю весьма ясно и отчётливо» [36, с. 29]. Это значит, что все основания истинности находятся в самом человеческом «эго», при этом ни социальное влияние, ни историческое время не учитываются - такая установка является «эгоцентрической». Декарт признавал врождённый характер основных знаний, в том числе и идею совершенного Бога: «… следует сделать общий вывод – из одного того, что я существую, и во мне заложена некая идея совершеннейшего бытия, т.е. Бога, - что существование Бога тем самым очевиднейшим образом, доказано» [36, с. 42]. Декарт убеждён, что совершенный Бог не может быть обманщиком, следовательно реальный мир существует. Кроме того, совершенный Бог выступает в качестве гаранта истинности мира: «Однако, после того, как я постиг, что Бог есть, в силу того, что я понял зависимость от него всех вещей, я сделал этот вывод: всё, что я воспринимаю ясно и отчётливо, по необходимости истинно» [36, с. 57]. Здесь следует обратить внимание на образ Бога, выступающий гарантом истинности, что, в свою очередь, преодолевает любой солипсизм. Декарт ничем не рисковал, когда с позиций солипсизма смотрел на мир, так как представил Бога в качестве творца и гаранта существования окружающего мира. Когда Декарт выводил истину из своего «эго», то это «эго» не было одиноким, ведь свою истину оно разделяло с Богом. Но если усомниться в существовании Бога? Если убрать Бога как творца и гаранта истинности? Тогда несомненным остаётся лишь факт собственного мышления, существование же окружающего мира так и останется проблематичным. На наш взгляд ego cogito Декарта порождает гносеологическую проблему интерсубъективности: ведь у нас нет гарантий в том, что всё то, что моё «эго» установило в качестве истинного, является истинным и для другого «эго». Мы не знаем, как духовный мир, замкнутый в одном субъекте, соотносится с духовным миром «другого». В рамках эгоцентрической парадигмы остаётся неясным, как субъекты могут понимать друг друга. Но Декарт не эксплицировал проблему «другого». Все его дальнейшие рассуждения разворачиваются в рамках эгоцентрической установки.

Декарт выдвинул положение, что образцом истинного знания для всех наук выступает математика, так как математические истины выводятся рационально и не нуждаются в эмпирической сверке, а математические символы не имеют разночтения. Ясность и отчётливость понимается Декартом как математическая ясность, даже бытие Бога имеет математическую достоверность «...бытие бога для меня приобрело … ту степень достоверности, какую до сих пор имели математические истины» [36, с. 53]. Любая умопостигаемая вещь может представлять собой объект чистой математики и поэтому может быть познана: «… мне доступно полное и достоверное знание как относительно Бога и других умопостигаемых вещей (res intelligibiles), так и относительно любой телесной природы, являющейся объектом математики» [36, с. 57]. Однако Декартовские «ясность» и «отчётливость» оставляют неучтённым, что знаки, обозначающие понятия, могут быть многозначны. Декарт оставался в рамках аристотелевской традиции, согласно которой, слова способны однозначно обозначать сущности предметов, поэтому всё, что воспринимается сознанием ясно и отчётливо – истинно, ибо оно отражает сущность предметов посредством понятий, выраженных в терминах. В связи с этим, Декарт размышлял над проектом создания на основе математики совершенного единого научного языка - «lingua universalis», который состоял бы из простейших знаковых обозначений и мог бы читаться в любую историческую эпоху любым носителем языка. Кроме того, математическую ясность и точность обозначений Декарт переносит и на обыденный язык. Он считал, что значение языковых знаков можно распознать в любую эпоху, из чего следует, что многозначность слов и подвижность смыслов вполне преодолима, поэтому никаких проблем, связанных с пониманием и взаимопониманием, не должно возникать. Человек, согласно Декарту, может заблуждаться, но причина всех заблуждений кроется в самом человеке: онтологическую причину ошибок и заблуждений Декарт видит в том, что человек является «как бы чем-то средним между Богом и небытием, или между высшей сущностью и ничем» [36, с. 45]. Так как человек создан высшим Богом - он способен мыслить истинно, но способность истинного суждения, дарованная Богом, не является бесконечной и ограничивается причастностью человека к небытию, к не-сущему. Декарт пишет: «поскольку сам я – не высшее бытие, мне весьма многого недостаёт, и потому неудивительно, что я заблуждаюсь» [36, с. 45]. Можно сделать вывод, что и истина и заблуждения коренятся только в «эго». При этом «другие» никак не участвуют в процессе познания. Однако при такой установке остаётся неясным, как же другие сознания мыслят этот мир. Проблема интерсубъективности возникает потому, что эгоцентрическая установка Декарта не преодолевает его солипсизм. Мы вполне согласны с точкой зрения Григоряна Г.П., который пишет: «…с какой бы стороны ни оценивать картезианское cogito, в собственно гносеологическом отношении оно поставило ряд трудных задач. Если непосредственно самоочевидно, а потому абсолютно достоверно то, что «я мыслю», то достоверность любого другого суждения, референт которого оказывается в сфере не-я, становится в высшей степени проблематичной. Боги, ангелы, другие люди, животные, материальные тела, короче, всё, что охватывает сфера «не-я», требует теперь специальных доказательств» [28, с. 192]. На самом деле Декарт не доказал действительное существование внешнего мира, а имплицитно задал «проблему другого эго», которую пыталась разрешить последующая философия, испытывая при этом немалые трудности. Таким образом, в эпоху Нового времени возникли две проблемы интерсубъективности: 1) онтологическая проблема реального существования внешнего мира, а также других сознаний и 2) гносеологическая проблема непроницаемости сферы «другого сознания» для моего собственного.

Эгоцентрическая установка оказалась парадигмальной в философии Нового времени, но её проявление в конкретных философских учениях было различным. Например, ближайшие последователи и критики философии Декарта - Локк и Лейбниц – ещё не осознавали, что захвачены эгоцентрической установкой, поэтому они и не задумывались над проблемой «другого я». Эта проблема наиболее явно даёт о себе знать в философии Беркли и Юма. На наш взгляд, до появления гегелевской диалектики, эгоцентрическая парадигма проявила себя наименее последовательно именно в эмпиризме Локка, так как его критика врождённых идей некоторым образом наносила удар по эгоцентрической установке Декарта; тем не менее, свои исследования процесса мышления Локк всё же разворачивал с позиции эгоцентризма.

Локк, подобно Декарту, признавал существование мудрого Бога, сотворившего мир, знающего прошедшее, настоящее и будущее, для которого всегда открыты помыслы человеческих сердец, и который вложил в сознание людей определённые познавательные способности, но только не врождённые идеи. Эмпирик Локк свои исследования процесса мышления начал с критики рационалистической теории Декарта о врождённых идеях. Локк пишет: «предполагается, что люди ничему не научаются и не научают de novo, между тем как на деле они научаются и научают чему-нибудь, чего раньше не знали. Ибо, во-первых, очевидно, что они выучили слова и их значение: ни то, ни другое не родилось вместе с ними. Но это ещё не всё приобретаемое в данном случае знание: самые идеи, о которых идёт речь в предложении, приобретены впоследствии и родились с людьми ни сколько не более, чем их названия» [62, с. 88]. Локк делает вывод, что первый путь появления знаний в человеческом сознании – это ощущения: первоначальные качества предметов поодиночке предстают перед чувствами человека и по нервам передаются в мозг, оставляя там отпечатки в виде идей. Второй путь познания совершается в процессе рефлексии, то есть размышления над идеями, которые мы получаем от ощущений. Вот как описывает этот процесс сам Локк: «Ощущения сперва вводят единичные идеи и заполняют ими еще пустое место; и по мере того, как разум постепенно осваивается с некоторыми из них, они помещаются в памяти вместе с данными им именами. Затем, подвигаясь вперед, разум абстрагирует их и постепенно научается употреблению общих имен» [62, с. 82].

Характерно, что свои рассуждения Локк начинает в рамках традиционной эгоцентрической парадигмы, поэтому индивидуальными у него являются не только первоначальные идеи эмпирического опыта, но и идеи рефлексии, которые несут определённые смыслы вне интерсубъективного опыта, то есть субъективно.



Следует отметить, что Локк выходит за рамки эгоцентризма, когда берётся за исследование процесса словообразования. Определяющим моментом в этом отношении является то, что Локк проводит черту между идеями и их именами (словами). Идеи первичны по отношению к словам и они, как мы уже говорили, формируются субъективно, а слова – это лишь непосредственные обозначения идей, то есть внешние знаки наших внутренних идей. Механизм означивания идей Локк описывает следующим образом: «Закрепив в своей памяти идеи повторными ощущениями, дети постепенно начинают учиться употреблению знаков. Развив в себе способность пользоваться органами речи для произнесения членораздельных звуков, они начинают пользоваться словами для сообщения своих идей другим. Эти словесные знаки дети иногда заимствуют у других, а иногда создают сами, что можно заметить по тем новым и необычным названиям, которые часто дают дети вещам при первом использовании речью» [62, с. 176]. Согласно Локку, люди соглашаются называть идеи определёнными именами, и эти имена необходимо выучить.

Исследуя язык, Локк пишет о тех сложностях, которые могут появиться в результате означивания. Он считает, что учёные люди не могут сильно расходиться в мышлении, но они могут запутать друг друга словами, которые разными сектами и школами могут употребляться по-разному. Получается, что лишь небрежное отношение к именам может порождать ошибки и непонимание. Локк говорит, что, в принципе, существуют способы, предотвращающие языковую путаницу, прежде всего, необходимо наиболее точно собирать и соединять сложные идеи, всегда прилагая к определённой идее одно и тоже имя. Таким образом, идеи возникают субъективно (однако они у всех одинаковые), а вот имена идей, то есть слова - образуются интерсубъективно, по соглашению. Локк пишет: «Мы постепенно приобретаем идеи и названия и изучаем их взаимную связь, и тогда с предложениями, состоящими из слов, значение которых мы выучили и в которых выражены соответствие или несоответствие, замечаемые нами в наших идеях, когда мы их сопоставляем, мы соглашаемся сразу же…» [62, с. 88]. Локк не последователен в своём эгоцентризме, поэтому он приходит к выводу, что социальные факторы также влияют на приобретение знаний. «Если бы мы с вами родились у Солданийского залива, наши взгляды и понятия, возможно, не стояли бы выше грубых воззрений живущих там готтентотов. А получи король Виргинии Апочанкана воспитание в Англии, он стал бы, может быть, таким же сведущим богословом и хорошим математиком, как какой-нибудь англичанин. Разница между ним и более образованным англичанином состоит только в том, что развитие его способностей ограничивали обычаи и понятия его страны и никогда оно не бывало направлено на иные и дальнейшие исследования» [62, с. 118]. Однако тема влияния социума на приобретение индивидуальных идей противоречит его концептуальной линии, поэтому он затронул её гипотетически и вскользь. В рамках его эгоцентрической концепции, люди обучаются словам только для того, чтобы его поняли другие, но не для того, чтобы самому мыслить на этом языке, ибо для того, чтобы мыслить самому, слова не нужны, человек сам себя может понимать без слов с помощью идей, полученных из опыта: «Люди обучаются словам и употребляют их в разговоре с другими только для того, чтобы благодаря употреблению и соглашению звук, который я произношу своими органами речи, вызывает в уме слушателя идею, к которой я отношу его в моём уме, когда говорю. Этого нельзя достигнуть при помощи названий, относимых к единичным вещам, идеи которых имеются лишь в моем уме, так что названия их не могли бы иметь значение или быть понятными для других людей, незнакомых со всеми теми отдельными вещами, которые попались мне на глаза» [62, с. 409]. Локк отождествляет ощущения, то есть реакцию организма на отдельный раздражитель, с «внутренним языком». Однако чтобы появился «внутренний язык», на котором можно что-либо думать, необходимо научиться этому языку в социуме. Конечно, Локк оговаривает, что социум влияет на способности мышления, но это не мешает Локку строить свою философию в рамках эгоцентрической парадигмы, то есть утверждать, что идеи (которые являются носителями смыслов) возникают в сознании субъективно. По сути, разница между Локком и Декартом заключается в том, что Декарт признавал рациональные пути появления идей в сознании человека, а Локк признавал эмпирические пути. Однако эгоцентрическая парадигма присутствует в обеих концепциях, что вполне характерно для эпохи Нового времени. Другое дело, что эгоцентрическая парадигма в рационализме Декарта выглядит более последовательно, чего нельзя сказать об эмпиризме Локка, который гипотетически касается темы влияния социальных факторов на познавательный процесс отдельного индивидуума.

Оппонентом локковскому эмпиризму выступил рационализм Лейбница. Лейбниц, в отличие от Локка, считал, что разум предшествует чувственному опыту. Отправной точкой Лейбница служило убеждение, что субстанцией являются духовные сущности – монады, которые сосуществуют согласно принципу предустановленной гармонии «в этом лучшем из возможных миров», сотворённом богом. Монады – это «атомарные» духовные сущности, своего рода маленькие «эго»: они непроницаемы, неразложимы, неделимы и живучи до тех пор, пока Богу не вздумается их уничтожить. Согласно Лейбницу, бог позаботился о своих монадах, наделив их способностями воспринимать весь мир, поэтому отдельная душа с рождения уже содержит некоторые общие понятия, которые невозможно получить эмпирическим путём. Лейбниц пишет: «я всегда был и остаюсь теперь сторонником учения о врожденной идее Бога, защищаемой Декартом, а следовательно, и других врожденных идей, которых мы не могли получить от чувств» [61, с. 75]. Согласно Лейбницу, все восприятия рождаются в душе монады, поэтому сущность души монады соответствует тому, что происходит во Вселенной: все тела во Вселенной как бы сочувствуют друг другу, поэтому монада – это зеркало Вселенной. Однако рационализм Лейбница отличается от декартовского рационализма. Прежде всего, Лейбниц считал, что врождённые идеи находятся в сознании не в оформленном виде, как это было у Декарта, а в «зародышевом», неосознанном виде, и в процессе жизни они развиваются до законченного знания: «идеи и истины врождены нам, - заключает Лейбниц, - подобно склонностям, предрасположениям, привычкам или естественным потенциям, а не подобно действиям, хотя эти потенции всегда сопровождаются соответствующими, часто незаметными действиями» [61, с. 52]. Таким образом, Лейбниц, также как и предыдущие философы, следует эго-центрической парадигме, и в этом смысле он более последователен, чем Локк.

Лейбниц имеет общие черты с декартовским рационализмом, исходным пунктом которого является убеждение, что существуют абсолютные, неизменные, всеобщие истины, и что структура мира тождественна логической структуре. Согласно Лейбницу, это вполне возможно хотя бы по тому, что существуют абсолютные аксиомы, которые зафиксированы в логической структуре: «аксиомы необходимы и понимаю, насколько необходимо, чтобы метод, каким мы пользуемся при исследовании идей, сообразовывался с методом математиков. Последние от очень ясных и легких начал, представляющих собой не что иное, как аксиомы и определения, путем непрерывной цепи рассуждений поднимаются шаг за шагом к открытию и доказательству истин, которые на первый взгляд превосходят человеческие способности. Искусство математиков находить доказательства и выработанные ими удивительные методы выяснения и приведения в порядок опосредующих идей - вот что привело к столь поразительным и неожиданным открытиям [61, с. 465]. Лейбниц, подобно Декарту, считает, что самой достоверной наукой среди других наук является математика. Однако, если Декарт считал, что все науки должны строиться на основе математики, и аксиомы геометрии далее не разложимы, то для Лейбница аксиомы математики не первичны, так как имеют все основания в логике. Например, главным недостатком аксиом евклидовой геометрии, по мнению Лейбница, является то, что она опирается не только на языковые структуры, но и на воображение, то есть на чувственный опыт. Для Лейбница – мышление, это, прежде всего, процесс оперирования знаками, поэтому только чёткое упорядочивание знаковой системы, а не чувственные данные, позволят сконструировать точную аксиоматику.

Характерной и общей особенностью декартовского и лейбницевского рационализма является признание врождённости идей, которое привело обоих мыслителей к проекту создания универсальных языковых систем. Если Декарт имел замысел создать совершенный научный язык – «lingua universalis», то Лейбниц проектировал разработку всеобщей знаковой системы, то есть науки о всеобщем порядке «characteristica universalis», его всеобщая логическая символика должна была соединить математику с логикой. Лингвист Туллио де Мауро пишет, что в эту эпоху начала зарождаться новая лингвистика, которая стала иначе осмысливать происхождение значения слов. Если Декарт всё ещё рассматривал значение слов как «простейшее», то есть недвусмысленное и совершенно понятное для разума (поэтому главным достоинством его «lingua universalis» была легкость в распознании знаков в любую историческую эпоху и в любой стране), то Локк производил исследование связей между идеями и словами и задавался вопросом об историческом характере слов обыденного языка. Лейбниц противопоставляет свой проект исследованиям Локка. Туллио де Мауро пишет: «У Лейбница же проект characteristica universalis является всего лишь противовесом понятию исторического характера обычных языков, возникших в той культуре и среди тех людей, которые считают возможным создание универсальной науки, но при этом осознают как никогда раньше, сколь непреодолимо историчны обычные языки и сколь непригодны они по этой причине в качестве универсального способа выражения научных понятий» [67, с. 53]. Таким образом, эгоцентрическая установка в чистом виде является в принципе внеисторичной, так как признаёт существование абсолютных, вневременных, вечных истины, а также допускает абсолютные способы изложения этих истин.

Что касается субъектно-объектной дифференциации, то у Локка она чётко присутствует: мир внешний и внутренний – разделены, и сознание получает отпечатки из внешнего мира, а вот у Лейбница грани между внешним и внутренним миром – стираются, и Вселенная представляет собой неразделённую смесь духовного и материального, внешнего и внутреннего, то есть вся Вселенная пронизана духовной связью, при этом сущность каждого тела – дух. Однако Лейбниц не отрицал и не ставил под сомнение существование материи, поэтому в его концепции солипсизм распознаётся не столь явно, как, например, в последующих теориях Беркли и Юма.

Так, Беркли, опираясь на христианскую библейскую догму о «сотворении мира словом из ничего», отказался от декартовского дуализма и признал существование только духовной субстанции. Он писал: «все вещи, составляющие Вселенную, не имеют существования вне духа, что их бытие состоит в том, чтобы быть воспринимаемыми или познаваемыми…» [6, с. 174]. По мнению Беркли, люди заблуждаются, думая, что предметы мира существуют вне сознания. На самом деле эти предметы являются ощущениями и восприятиями, посылаемыми могущественным Богом в наше сознание. В итоге, Беркли сделал вывод, что истина заключается в том, что существовать, значит быть воспринимаемым феноменом сознания («esse есть percipi»). Беркли заявил, что все трудности в поисках истины проистекают не от недостатка ума, а от ложных принципов, а именно - деления мира на внешний и внутренний.

Отказ Беркли от картезианского дуализма приводит и к отказу от абстрактных идей. Абстрактные идеи необходимы тогда, когда мир поделён на духовный и материальный, а так как всё есть дух, то абстрагирование неактуально. Беркли считал, что мы могли бы избежать многих затруднений, существующих в метафизике, связанных с абстрактными сущностями: субстанциональными формами, субстанциями и акциденциями, способностью материи к мышлению, если бы согласились с тем, что материи не существует, и есть только дух. Все парадоксы исчезают, пишет Беркли, если мы «принимаем, что реальность вещей коренится в идеях, текучих, конечно, и переменчивых, но всё же меняющихся не как попало, а сообразно твердо установленному порядку природы…» [7, с. 356]. Таким образом, Беркли отрицает существование внешнего материального мира и признаёт лишь мир феноменов, которые появляются в сознании благодаря деятельности Бога.

Продолжением солипсической концепции Беркли явился радикальный субъективизм и скептицизм Юма. На наш взгляд, в новоевропейской философии юмовский эмпирический скептицизм является самым крайним следствием эгоцентрической установки Декарта. Так Юм, утверждающий что все знания происходят лишь от чувственного опыта, пишет: «Что касается тех впечатлений, источником которых являются чувства, то их последняя причина… совершенно необъяснима для человеческого разума, и всегда остаётся невозможным решить с достоверностью, происходят ли эти впечатления непосредственно от объекта, порождаются ли они творчески силой ума или же обязаны своим происхождением творцу нашего бытия» [139, с. 144].

Процесс познания выглядит у Юма совершенно субъективно, поэтому никаких общезначимых оснований истинности: ни логических, ни божественных для него не существует. Всё, что осознаётся человеческим сознанием, независимо от того, имеется ли внешний источник или нет, Юм называет «восприятием» или «перцепцией».

По мнению Юма, все восприятия человеческого ума делятся на два рода: впечатления и идеи. Впечатления – это так называемые «сильные восприятия», которые воспринимаются сознанием наиболее отчётливо. Их ошибочно называют внешними вещами, хотя, по мнению Юма, внешнее существование вещей доказать нельзя, но очевидно одно, что эти вещи присущи нашему сознанию. Идеиэто так называемые «слабые восприятия», то есть образы наших впечатлений, которые проявляются в сознании гораздо слабее, чем наши впечатления. Примечательно, что к идеям Юм причисляет и понятия, и представления, и образы вещей (не воспринимаемые в данный момент), и даже рефлексию, которою Юм редуцировал к эмоциям и аффектам. Однако идеи появляются только после впечатлений, поэтому они являются вторичными (даже во времени), следовательно, снимается не только вопрос о врождённости идей, но и вопрос о содержании идей вне впечатлений. Другими словами, без предварительного чувственного опыта идеи самостоятельно образоваться не могут. Более того, так как Юм не видел особой разницы между понятием и представлением, относя и то, и другое к идеям, то механизм образования идей соответствует механизму образования понятий и представлений, из чего следует, что язык тоже является субъективной структурой. Так как все феномены сознания Юм называет восприятиями, то и слова, соответственно, также есть результат восприятий, но они относятся ко второй категории восприятий - к идеям.



Юм считал, что чувственный образ вещи временно является её репрезентантом, то есть представителем всего класса подобных вещей, затем роль репрезентанта передаётся слову, которое ассоциативно сможет вызывать в психике человека представление этой вещи. При всем этом, существенной разницы между идеей и представлением у Юма не существует. Юм соглашается с Беркли в том, что абстрактных идей также не существует - идея не может быть абстрактной, так как она представляет собой копию впечатления и поэтому всегда носит частный характер. Если эти частные идеи появляются несколько раз, то, согласно отношению сходства, у нас возникает привычка вызывать в сознании данную идею, когда мы слышим слово, его обозначающее. Идеи могут разъединяться и соединяться, так как между ними существуют отношения сходства, смежности в пространстве и времени, а также причина и действие (что касается объективности причинно-следственных связей, то Юм их отрицал, сводя эти связи лишь к отметкам, значкам и вещи означаемой). Благодаря этим отношениям одна идея вызывает другую идею, как пишет Юм, по ассоциации. Мы можем с лёгкостью вызвать в сознании любую идею, играть идеями, перемещать их благодаря ассоциативной способности отношений сходства, смежности, причинно-следственной связи. Воображению свойственно перемешивать и изменять свои идеи. Юм пишет: «Вымыслы, с которыми мы встречаемся в поэмах и сказках, ставят эту свободу вне всяких сомнений: природа совершенно извращается в этих произведениях, трактующих только о крылатых лошадях, изрыгающих пламя драконах и чудовищных великанах. Эта свобода фантазий не покажется нам странной, если мы примем во внимание, что все наши идеи скопированы с наших впечатлений и что нет двух впечатлений, которые совершенно не поддавались бы разъединению» [139. с. 70]. Ассоциацию Юм называет «мягко действующей силой», благодаря которой «различные языки так сильно соответствуют друг другу: природа как бы указывает каждому языку те простые идеи, которым всего больше подобает объединяться в сложные» [139, с. 70]. Перемещение идей может осуществляться и без чувственного опыта, свидетельством тому может служить наука математика – её знания построены на отношениях сходства и смежности между идеями, поэтому они носят сугубо аналитический характер. Частная идея может возникать лишь в одном единственном сознании, следовательно, существование других сознаний не необходимо, а лишь возможно. Из всего вышесказанного явно следует вывод, что язык - это результат осуществления внутреннего опыта субъекта. Тем не менее, в тексте «Трактата о человеческой природе» можно найти противоречивые высказывания Юма, например: «путём соглашений между людьми, но без посредства обещаний, мало-помалу образуются языки. Точно также золото и серебро становятся общими средствами обмена и признаются достаточной платой за вещи, в сотни раз превышающие их по ценности» [139, с. 531]. Приведём ещё один пример: «Кроме того, каждый отдельный человек имеет особое отношение к другим людям, и мы совершенно не могли бы поддерживать друг с другом разумное общение, если бы каждый из нас рассматривал характеры и людей только так, как они представляются ему с его личной точки зрения. Поэтому, чтобы предупредить постоянные противоречия и прийти к устойчивому суждению о вещах, мы останавливаемся на каких-нибудь постоянных и общих точках зрения и мысленно всегда становимся на них, каково бы ни было наше нынешнее положение» [139, с. 618]. На наш взгляд, возникающие противоречия неизбежны, ведь интерсубъективный характер языка и языковых отношений никак нельзя отменить. Юм не проводит специального исследования языка как особой коммуникативной структуры, однако он исследует этические отношения между людьми, а также психологические процессы,, сопровождающих эти отношения. Так или иначе, эти отношения относятся к сфере интерсубъективного опыта, что в принципе подрывает крайний субъективизм юмовской концепции. Этика Юма противоречит его выводом о том, что совершенно невозможно доказать существование внешнего мира, существование других сознаний и Бога, исходя из собственного «эго». Это положение Юм обосновывал тем, что мы не можем вырваться из своего сознания и познать мир таким, каков он есть, следовательно, у нас нет оснований утверждать, что мир имеет внешнее существование. Юм пишет: «дух состоит из одних только восприятий, следующих друг за другом, и у нас нет ни малейшего представления о том месте, в котором разыгрываются эти сцены, и о том материале, из которого этот театр состоит» [139, с. 299]. Согласно Юму, наш разум не может даже дать гарантий по поводу непрерывного существования тел - если смотреть на горы, а затем закрыть глаза, то они исчезают. Мы делаем вывод о постоянном существовании тел благодаря связности наших восприятий. Но мы не можем наблюдать связь между восприятиями и объектами: мы наблюдаем только связь причины и действия между восприятиями. «Опыт никогда не даёт нам возможности ознакомиться с внутренним строением или с действующим принципом объектов, - замечает Юм, - он только приучает ум переходить от одного объекта к другому» [139, с. 222]. В итоге, юмовский скептицизм и субъективизм достигает крайнего предела: «Где я и кто я? Каким причинам я обязан своим существованием и к какому состоянию я возвращусь? Чьей милости должен добиваться и чьего гнева страшиться» [139, с. 313]. Таким образом, Юм совершил возврат к декартовскому сомнению, но если Декарт полагал, что разрешил все свои сомнения, то Юм показал их принципиальную неразрешимость. Впоследствии Кант назвал скандалом общечеловеческого разума идеализм (а по сути солипсизм), который предлагает принимать на веру внешнее существование вещей, как раз из которых мы и черпаем свои знания, так как не существует достаточного доказательства их реального, объективного существования.

Итак, картезианская эгоцентрическая установка оказалась парадигмальной в эпоху Нового времени. Тем не менее, её парадигмальность осталась незамеченной последователями Декарта. Локк, Лейбниц, Беркли, Юм строили свои концепции на базе этой парадигмы, не предполагая каких-либо альтернатив. Однако Юму всё же удалось заметить онтологическую проблематичность картезианского эгоцентризма, и он чётко сформулировал онтологическую проблему интерсубъективности о невозможности обоснования существования внешнего мира, исходя из собственного «эго».

Но, несмотря на это, эгоцентрическая парадигма в последующей немецкой философии продолжает занимать ведущие позиции.



  1   2   3   4   5


©netref.ru 2017
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет