«лесная обитель»



жүктеу 3.86 Mb.
бет6/18
Дата02.05.2016
өлшемі3.86 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   18
:

Здесь прошло мое детство
Девичья моя фамилия Копысова. Отец, Александр Григорьевич, был военный, и вся его жизнь прошла на военной службе. После войны в Чите служил, апотом в Кунгуре. Родилась я в Красногрье, отец был тоже Красногорский, а служил там, куда пошлют. А потом родители разошлись, когда мне было пять лет. Мама, Пикова Ольга Федоровна, вернулась в Красногорье, и работала в больнице медсестрой. Как-то ей пришлось спасать тяжело больного с раненой ногой. Что бы не началась гангрена, нужно было срочное переливание крови первой группы, а такая оказалась только у неё. Так она стала донором, а в последствии и женой Василия Филипповича Сухих. Отчим работал счетоводом-бухгалтером в детском доме в Рожках, у села Васильевское. Мы с мамой переехали туда жить, где она устроилась тоже медсестрой. А потом детдом расформировали и перевели в Кокман. Мы переезжали в январе на лошадях, и когда после Селифоновцев заехали в зимний лес, он показался мне сказочным. Старая дорога петляла как в тоннеле среди высоченных сосен. Когда мы приехали, в детдоме воспитанники в основном большие были, взрослые, маленьких почти что не было. Эти воспитанники уже вовсю любовь крутили, одна даже топилась из-за этого (Лидка Маратканова). Сперва детский дом размещался в «Бушковском» доме. Рядом была медсанчасть (в бывшем Сандаловском доме); изолятор – куда ложили больных. Дети в детдоме хоть и большие были, но не образованные, и учились в школе вместе с маленькими. В школу я пошла в 1948 году, которая располагалась на горе в бывшем поповском доме. В первом классе меня учил Боровиков Александр Григорьевич , который потом уехал в Архангельцы, там и умер. Елена Степановна учила во втором классе, Ворожцов Никандр Михайлович – в 4 классе. Учила и Олина Степанида Карповна. Училась я четыре года вместе с детдомовскими, и вместе с ним в детском доме выросла. Все с мамой туда ходила, которая работала там до 10 часов вечера. Во втором классе с нами сидел безобидный Аркаша, которого все дразнили, а он лишь говорил: «Вы меня не трогайте, и я вас пальцем не трону». Директором тогда был Константин Филиппов, а после Березина. Потом «Бушковский» дом разобрали, и детдом перевели сюда, где нынешняя школа расположена, в ней спальный корпус был. Столовая располагалась на берегу пруда, потом, в одно время, детсад был. Тут же располагались мастерские, как бараки. Потом столовую новую построили. Я каждый вечер проводила в детском доме. Воспитателем был Пятушкин с женой, старый уже. Вот вечером мы собираемся, он нас собирет в коридоре и заставлял песни петь. Пели все революционные песни, «Славное море, священный Байкал»… В 10 часов отбой. Я все играла с детдомовскими девчатами, пляшем, танцуем, поем, и они к нам домой ходили. Жили мы в доме, где сейчас Элла Александровна Чувашова живет. Кроме нас здесь жили: Самон Потапович Фефилов, Самоделкины…

На том месте, где сейчас живет Готлиб Дергейм, стоял большой деревянный учительский дом. В нем все директора школы жили: Березина, Филиппов, а в комнатах жили воспитатели. У Филиппова сын был Здик. Дальше, у леса, конные дворы детдомовские были, скотину там держали. Для коров детдомовских косили на лугах. А рядом находился небольшой двухквартирный домик, в котором мы сначала жили. Мария Афонасьевна Перевозчикова жила, Кирилл Петрович медиком был, Василий Петрович – брат его. Здесь и приезжие учителя работали: Софья Петровна с дочерью Людой и сыном Борисом, жила без мужа. Степан Кузьмич Олин был воспитателем.



Так как врача в поселке не было, маме приходилось и роды принимать. Дорог нет, пока на лошадях доедешь из этой глуши… Фефиловы, Степановы, Самоделкины – все тут родились, у многих принимала роды мама. В жизни детдома всякое приключалось… То лягушку или ящерицу за ворот засунут, то мертвую змею на шею повесят. Стоишь от страха остолбеневшая… Мама говорила: «Терпи, куда деваться». То один большой детдомовец повесил маленького в лесу на дереве, за неподчинение. Кого-то в «уборную» опустили, где он просидел три дня. Достали, обмыли, и его никому больше не показали, куда-то увезли в другой детдом Детдомовцы грабили колхозников, привозивших кое-что на продажу. Так как воспитанники уже повзрослевшие были, всех больших куда-то отправили в другое место, а на их место привезли маленьких, 48-50 года рождения. А я уже с пятого класса училась в Красногорье. В школу ходила 25 километров по старой Красногорской дороге через Кычино, Тараканово. Весной, летом по тракту: и в дождь и в слякоть. В субботу уйдем с Красногорья после уроков из школы, в Кокман уже ночью приходим. В воскресенье с обеда обратно. Вначале нас много училось ребят, потом все меньше и меньше, и в конце-концов я одна осталась. Сашка Фефилов ещё оставался после меня. Последние мы с ним ходили. Он все пойдет, пойдет, остановиться. Видит, что я иду, опять дальше шурует на лыжах-то зимой. Раньше, в войну и по полуденке в Красногорье даже на лошадях ездили. Держали дорогу. Моя мама умерла в 1958 году, когда я закончила 10 классов в Красногорье. Поехала в Ижевск учиться на лекальщика, но не нашла квартиру. Было желание идти по стопам матери и поступить в Глазовское медучилище. Собрав документы, мы с подругой Надеждой Васильевной Мокрушиной, сейчас Псаревой, поехали в Глазов. Подготовились слабо, и экзамены испугались сдавать. Забрала документы и вернулась домой. А к нам в лесопункт направили парня работать токарем, и он меня сосватал. Так я стала женой, в 19 лет, Юрия Кирсановича Чуракова. Ему тоже досталось всякое повидать в жизни. Родился в Мало-Пургинском районе в 1934 году, жил в деревне Игра. Рано остался сиротой, детство прошло в детских домах Ижевска и Сарапула. В Донбассе побывал, в Красноярске работал. Затем вот токарем попал в Кокманский лесопункт. Назначили мастером лесозаготовительного участка, где за хорошую организацию работ дали Орден Трудовой Славы. Был председателем Кокманского сельсовета. А я, выйдя замуж, поступила заочно в Можгинское педучилище, которое окончила уже с двумя детьми. Одного даже пришлось возить с собой- Андрея. Сейчас он работает в Красногоской регистрационной палате. Старшая дочь учительницей работает, закончила пединститут. Ольга –завуч Кокманской школы. Саша и Серёжа в Ижевске живут. Один в милиции работает, другой у моего двоюродного брата Пикова работает в фирме. Пиковская родня, Нина Александровна Микрюкова, работает в Красногорской библиотеке. Всего у нас 5 детей, внуки, правнуки. Надо бы радоваться, да здоровья нет после каторжных работ. Особенно доставалось на сенокосе. На корову где-то надо было набрать сена. На лугах из-за сенокосных угодий всегда шла война. Косили где попало и далеко, собирали по неудобицам, на болотах. Это сейчас луга никто не косит. Транспорта нет, возить сено не на чем. Когда Пчельников лесничим был, он хоть сохранял природу. Вокруг Кокмана чисто было, не давал лес рубить. Лесничество сейчас за собой не прибирается Вокруг охранной зоны рубка идет. Китайцы бы все подобрали, каждую полешку, а наши, русские, тунеядцы, через бревно переступят, и пойдут дальше, но не подберут. Когда я сюда маленькая приехала, какая природа вокруг чистая была; нигде палки и сучков не увидишь. Летом мы все сучки на дрова собирали. Помню, мама нас даже за шишками посылала. Сейчас пойдешь в лес, чего только там нету. Толи руки такие стали. Раньше весь мусор закапывали, а сейчас везут в ближайший лес. Старую баню, стайку, тросами цепляют на трелёвочник и вывозят в лес, так захламили телятник, дальнее поле. У пруда посидят, а пакеты и бутылки выкидывают в воду и ветер их гоняет по воде. Пруды зарастают. В соседнем огороде вылазят старые кирпичи, лошадиные кости. Может быть, тут был винокуренный завод.

Галина Александровна Чуракова

П.Кокман.
Это была наша молодость
Я жила в Кокмане с 1948 по 1951 годы. Муж работал директором начальной школы, я-продавцом в магазине химлесхоза. В детской колонии, что находилась там раньше, жили трудновоспитуемые дети. От них можно было ждать чего угодно, то лес подожгут, то окна в школе побьют. Пожар, помнится, всю ночь тушили. И на помощь позвать некого –телефона в Кокмане тогда не было. Конечно, такие дети были наследием войны, когда многие лишились родителей, нормального воспитания. Но после того, как колонисты уехали, стало намного спокойней, в Кокмане стали жить маленькие дети, с ними проблем гораздо меньше.

И все же я вспоминаю то время с благодарностью судьбе – это же была наша молодость.

Анна Николаевна Боровикова.

с.Красногорское.



Время тогда было трудное.

Я с сестрой Марией попала в Кокманский детдом в 1947году. Отец у нас погиб на войне, мы жили плохо, потому нас устроили сначала в интернат, находившийся в деревне Рожки. Затем перевезли в Кокман. Мне тогда было семь лет. Хорошо помню барак, куда нас сначала поселили, затем жили в двухэтажном здании, которое, если не ошибаюсь, и сейчас ещё стоит там. Помню директора детдома Константина Фёдоровича Филиппова, его жену воспитательницу Наталью Петровну Орлову, фельдшера Ольгу Федоровну.

Время тогда было трудное, мы в детдоме это чувствовали: одежда плохая, на еду частенько зелень собирали. Однако, нас не обижали, взрослые относились к нам чутко, заботились, как о своих. Помню, на Новый год нам всегда вручали небольшие подарки – мы их по утрам 1 января находили под подушками. Спасибо тем чудесным людям, которые тогда трудились в детском доме.

В пятый класс нас увезли из Кокмана в детский дом в Новые Зятцы. Там было 400 ребят! Если в Кокмане дети оказывались в основном из соседних деревень, то в Зятцах жили дети из различных областей страны. Кто-то даже видел войну. Моя сестра после окончания семи классов поехала учиться в ГПТУ в Ижевск, я тоже туда поехала, но в итоге оказалась дома у своей матери, с которой мы связь не теряли. Жили в Кулемино, я восемь лет работала в химлесхозе, собирала в лесу живицу. Вышла замуж, мы переехали в Воткинск, откуда через тридцать лет вернулась в Красногорское. И когда разговор заходит о Кокмане, всегда вспоминаю свои детские годы, людей, с которыми тогда встретилась.


Алевтина Афонасьевна Кулемина.

с.Красногорское



БЕЗ СЛЕЗ НЕ ВСПОМНИТЬ….
Поторочин Леонид Евгеньевич родился 25 июля 1937 года в деревне Зотово Красногорского района. В 1942 году получили похоронку на отца Евгения Ефимовича, погибшего под Ленинградом. С горя в 1943 году умерла мама Аграфена Егоровна, и остались два брата и сестра с бабушкой слепой Ксенией Матвеевной. В школу 1-2 класс ходили в деревню Дебы, в 1947 году, в начале лета Леню с братом Валерой отправили в детский дом в деревню Рожки. В августе того же года братья убегают к бабушке. Лёню возвращают обратно одного. В школу из детдома ходили в село Васильевское. Из-за голода, осенью 1947 года, «чистили» неубранный урожай с огородов местных жителей, а зимой даже овощные ямы, с помоек собирали картофельные очистки.

Жители не выдержали таких «набегов» и «восстали», потребовав от властей убрать из их деревни детдом. И под конец 1948 года, уже по снегу, всех воспитанников с обслуживающим персоналом – 120 человек, через деревню Бараны на лошадях перевозят в Кокман. При переезде запомнилась воспитатель – Лопаткина Зоя Алексеевна. Всю зиму весь коллектив занимался хозяйственными работами: ремонтировали и восстанавливали, утепляли дома, готовили дрова и т.д. Кормили плохо, и мы неделю бунтовали с голодухи. В начале января 1949 года мы с Сысоевым убежали в сторону деревни Тараканово. Когда шли по деревне, то увидели в другом её конце тарантас директора детдома Филиппова, а он был родом из этой деревни, и мы побежали обратно. За нами погнались мужики, и поймали нас. Пока нас ловили, директор успел уехать, и нас до весны продержали в деревне. А потом, уже вместе с братом, снова вернули в Кокман, где мы провели все лето 1949 года. На рыбалку ходили, в основном, на дальний пруд в 3 км. по реке Пестерь. К началу лета кончилась голодуха, появилась всякая съедобная трава: щавель, пиканы, липовые листья, стали выдавать хлеб, иногда даже белый. Летом появился новый воспитатель, настоящий бывший боевой матрос, с татуировками на руках, - Николай Иванович. Жил он на берегу большого пруда, рядом со столовой. В то же лето начали строить нынешнюю школу. По рассказам детдомовского конюха и других старожилов, мы знали, что до нас здесь была детская колония. В 1944 году они взбунтовались, разыграли в карты – кому какое здание поджечь, и во время пожара разбежались. А один отказался поджигать, и его взрослый уже воспитанник увел в лес и повесил на дереве, пробив голову гвоздями. Когда нас в Кокман привезли, мы и увидели эти обгоревшие здания. Осенью 1949 года меня увезли в детдом с. Кыйлуд Увинского района, а через год брата Валеру отправили в Н-Зятцинский детдом. Потом нас с братом отправили в Ижевское ремесленное училище, где мы получили специальность – слесарь-наладчик. Я попал в Нижний Тагил, где монтировал на новом металлургическом заводе прокатные валы. Часто посылали работать в другие города: в Кирове помогал монтировать оборудование на заводе Сельмаш, заводе проката цветных металлов; в Первоуральске работал на старотрубном; в Глазове на ЧМЗ. После окончания Омского института физкультуры, работал директором пионерского лагеря «Звездочка», зоне отдыха ЧМЗ.

Брат Валера сначала попал в Калинин, а после службы на Балтийском флоте работал на Липецком станкостроительном заводе. После окончания техникума, работал инженером-конструктором. Сейчас на пенсии, живет в г.Липецке.

Сестра Юля с 1932 года рождения. В 14 лет дядя увез её в Глазов нянькой детей к какому-то начальнику. Потом она работала в гостинице, на ЧМЗ. Вышла замуж за узбека, уехала и долго жила в Узбекистане.

Из бывших воспитанников помню Изместьева Геру, работавшего в начале 60-х годов следователем в Глазовской милиции. К нему в то время из Норильска приезжал Борис Кольцов- тоже детдомовец. Моя соседка по огороду Ившина Раиса Ильинична-то же воспитывалась в детдоме п. Кокман.

Уже взрослым я посещал п. Кокман в 1974, 1977, 1997 и 2006 годах. Многое изменилось, построили храм. Познакомился с батюшкой – настоятелем. И у меня появилась мечта – организовать встречу бывших воспитанников, воспитателей и сотрудников тех лет. И пусть воспоминания вызывают слезы, но видя эту чистую природу – пруды, сосновые леса, хочется вернуться сюда на постоянно.


Поторочин Леонид Евгеньевич.

г.Глазов.


Я благодарен всем, кто помог мне выжить.
Кто-то из Кокманских старожилов как-то рассказывал нам: «Один промышленник на сбросе вод малого и большого пруда построил Эл.станцию, 3 завода, 2-х этажный барак (первый этаж кирпичный), длиной 25-30 метров, 2-х этажный особняк для себя, где в будущем мы жили – только мальчишки. В дальнейшем, проигранное в карты, имение закрыли, заводы разобрали и вывезли в другие места. Рабочие уехали, а у кого были построены свои дома, остались здесь жить. В советское время в пустующем бараке разместили детскую колонию. Один из колонистов проигрался в карты, и его вынудили поджечь барак, вместе с закрытым в кабинете директором. Директор стрелял в окно из пистолета, но ни кто не смог ему помочь. Контингент колонии разбежался. В бараке были железные кровати, и весь этот обгоревший покореженный металл перетащили к кузнице, которая стояла на берегу большого пруда. Осенью, когда пруд замерзал, мы из спинок кроватей вытаскивали прутки диаметром 6-8 мм, и делали себе коньки. Привязывали их к ботинкам или валенкам, распахивали пальто, и ветер гнал нас по льду с большой скоростью. В исходное положение возвращались, кто по берегу, кто по льду. В пруду было много рыбы. На мелководье заходили большие налимы, мы их глушили деревянными «бабами», потом разбивали лед, и вытаскивали. Готовили рыбу на костре. Плющили ржавое, без дна, железное ведро, и на нем пекли рыбу. Весной таким же образом пекли картошку (кынки), которую находили после зимы на картофельных полях.

Летом мыворошили сено, копнили его, возили на волокушах к стогу. На балансе детского дома было три быка, четыре или пять лошадей, свиньи и корова. Заведовала скотным двором женщина, у которой был сын Ганя. На самом деле его звали Саня, но он не мог правильно выговорить, потому, что у него был сросшийся язык, и слюна постоянно ручейком текла изо рта. Жили они в страшной хибаре, которую нельзя было назвать домом – рядом с конюшней, где содержались все животные. На этой конюшне летом мы играли в войну. Набирали полные карманы зеленой брусники, клали в рот, и через трубочку стреляли. Так же в войну мы играли на развалинах сгоревшего барака. Набирали маленькие обломки кирпичей и ими кидались, прячась,друг от друга. В такой игре ни кто не пострадал. В Новых Зятцах, куда меня потом перевели, в войну играли в лесу, еловыми шишками. Что бы они далеко летели, замачивали их в воде. Так же играли в перья. Были такие железные перья для письма. Нужно было перо перевернуть три раза другим пером, не трогая руками. Играли в пуговицы. В Новых Зятцах уже играли на деньги – в пристенок, в чику, в кассу. В Кокмане, в лесу рыли землянки. Тогда я чудом не остался без глаз. Лез в землянку, споткнулся об корень, и упал на обломленную ветку можжевельника глазом. Все лицо залила кровь. Меня ребята взяли на плечи, и в санчасть. Ветка проткнула кожу рядом с глазным яблоком…но, слава богу, обошлось.

По графику пилили дрова для столовой и интерната. Обычно я дрова пилил с Боталовым Геннадием, старшим братом Виталия Боталова, с которым мы обычно играли в войну, и его команда играла против моей. Летом заготавливали дрова на буреломе. Ширина бурелома доходила до 200 метров, а протяженность - не было видно конца. Поваленные деревья были такого диаметра, что еле хватало длины пилы. По графику пасли свиней. Когда мы с братом были ещё в Кокмане, они с Устиновым сделали пароход, потому что мечтали и надеялись, что их пошлют в Нахимовское училище. Конструкция парохода была такая: деревянный корпус, палубная надстройка, мачта. Вместо котла – консервная банка, под которой разжигался костер. Из банки выводилась медная трубка (она должна была заделана герметично). Но, увы! Дрова(щепки) горели, вода кипела, но пароход не двигался. Пар уходил не в воду, а в атмосферу. Пароход был размером около 80 см.длины, и 20 см. ширины.

Мы мастерили ружья из спинок кроватей, согнутых и толстостенных труб. Их отрезали напильником определенной длины, сгибали под углом 60 градусов, делали деревянный приклад, который прикручивали проволокой, пропиливали маленькое отверстие. Набивали трубу селитрой от спичек, клали рубленные гвозди, и все это плотно затыкали. Через отверстие поджигали серу, и результат – Татаринов остался без большого пальца руки.

Взрослые в Кокмане то же играли на деньги. Был там Князев Володя, переросток с высохшей левой рукой. Она висела как плеть, но пальцы держали копейки плотно. Его направили работать на железную дорогу, где был смазчиком колес. Сорвался и попал под колеса. Другой переросток-Сысоев Борис страдал припадками. Отправили его в ФЗО, а на практике случился с ним припадок, и он упал с подоконника второго этажа, и его отчислили. Встретил я его в Новых Зятцах, работал он в детдоме разнорабочим. У него к тому времени уже росла борода. Питался он вместе с нами, а где жил, не помню. Степанов – переросток «каланча», был вровень с воспитателем, которого, кажется, звали Николай Павлович -израненный моряк. Был он очень хорошим воспитателем. Я его уважал, и он ко мне то же хорошо относился. Однажды я что-то накуролесил, и он за мною погнался, а я бегал быстрее всех в детдоме. Но, мне показалось, что он меня догонит, и я прыгнул в воду. Она была очень холодной, и он оставил меня в покое. Тут около него собрались ребята, и он стал им что-то рассказывать. Я вылез из воды, и встав сзади него, стал слушать, о чем это он рассказывает. Это любопытство меня и подвело. Он резко повернулся, и схватив меня, повел к директору. Там меня отругали, а в конце сказали: «Иди, сушись».

Воспитатель этот хотел меня направить в Суворовское училище, писал везде запросы, но не получилось.

Кормили по-разному, иногда еду добывали сами. Как-то на складе в лапшу попала вода, и там завелись черви. Это продолжалось очень долго. Суп, конечно, ни кто не ел.

Зимой в речке валенками ловили рыбу.

Еще привязывали к длинной палке острозаточенную согнутую, как вилка, проволоку, и этим воровали картошку из овощехранилища. Или брали длинный шест, прибивали гвозди, и через вентиляционные люки опускали шест, и накалывали картошку на гвозди. Овощехранилище было очень большое; наверное, строил его еще промышленник. Ворота открывались с обеих сторон. Сверху была насыпана земля, и торчали только люки, которые открывались изнутри, и открывали их в теплую погоду. Картошку мы сами собирали, и, конечно, делали заначки. Но земля промерзала очень глубоко, и пользовались запасами только до морозов.

Степанов с группой ребят, которые были старше и крепче, часто нас обирали. Отбирали конфеты, печенье, пряники, которые по одной или две штуки изредка нам давали. А я съел, и он избил меня крепко. Я собрал команду из 10-12 ребят, позвали обидчиков покурить, и палками «уговаривали» их больше этого не делать. Отучили!

Как - то раз, мы с другом Санчиком, решили бежать. Рано утром, после подъема, до завтрака, мы двинулись на Красногорье. Из Кокмана было три дороги. Одна на мельницу – дальше мы не знали. Другая на Новые Зятцы, еёмы тоже не знали. Третья – в Красногорье, куда нас каждый год водили на медосмотр. Прошли километров пять, и друг спотыкается левой ногой. Он говорит, что, наверное, придется возвращаться. И, точно. Через несколько метров мы встретили медведей – медвежонка, второго покрупнее, и медведицу. Большие побежали в лес, задев при этом маленького лапой. Медвежонок перевернулся, сел на задние лапы, и удивленно смотрит на нас. «Они окружают нас»-закричал я, и мы дали «дёру» назад. Попыток побега больше не было.

Кто легко мог лазить по деревьям, карабкались на тонкую березу, и она медленно, под тяжестью веса, опускалась вниз. Один мальчик залез на кривую березу, и она сломалась. Он прямо «очком» насадился на кол(пенек березы, срубленной зимой, когда было много снега). Сняли его с кола, и на лошади отвезли в Красногорье, больше я его не видел.

Как-то на Новый год девочкам выдали новые платья из фланели. Одна девочка решила погреться у горевшей печки. Платье загорелось, и её тоже отвезли в район, и больше мы её не видели.

Около школы были развалины церкви, и там мы находили камни из мягкого известняка, из которых мы вырезали трубки для курения. Основным поставщиком табака был Христов Васька. Воспитатель часто его «шмонал», выгребал из карманов до крошки всю махорку, и пихал ему в рот, он отплевывался, и весь табак высыпался на подушку. Николай Павлович довольный уходил, а мы подходили к Ваське с газетами, крутили самокрутки и смолили. За это мы ему отдавали припрятанные сладости. Добывал он махорку у рабочих, выселенных из Мордовии, которые жили в бараках и домах, прямо в лесу. Не было у них даже огородов. Они делали бочки деревянные, из листовой жести воронки, в которые собирали с сосен смолу (живицу).

Когда построили новый интернат, рядом со столовой, а директору новый дом с большим земельным участком; к ним приехал в гости брат жены директора. На первое же утро, после большого «бодуна», он до подъема ворвался в интернат, и стал сбрасывать с коек ребятишек. Возмущенные таким его поведением, все ребятишки до завтрака ушли в лес. Директор гостя тут же выпроводил, и послал гонцов во все стороны, искать воспитанников. К обеду, который состоялся с большим опозданием, ребят накормили со словами извинения.

По периметру директорского огорода воспитанники высадили саженцы рябины, черемухи, смородины

Боталов Геннадий очень хорошо плавал. Большой пруд он с легкостью переплывал при мне 5 раз. Он очень любил читать, или рисовал.

Кольцов Юра страдал плохим зрением, у него было бельмо обоих глаз. При проверке зрения на медкомиссиях он видел только две буквы «Ш» и «Б», но с большим удовольствием включался во все мероприятия.

Почти все ребята делали себе наколки. Краску для них делали сами. Жгли резину, а над ней держали стекло. Сажу потом соскабливали, и разводили мочой парнишки, которому надо было сделать наколку. Я себе наколол только свои инициалы П.Е. А тут привезли новую воспитанницу – Останкину Валю, я в это время учился в 3-м классе. Девочка была худая и очень высокая. Я ей поэтому поводу что-то сказал, жестикулируя руками, и она меня так цапнула, что от наколки почти ни чего не осталось.

В четвертом классе воспитательницей была Валентина Ивановна – худая, высокая женщина с рыжеватыми волосами. Она, наверное, всю жизнь тут проработала. Всегда обнюхивала ребят на запах табака. Когда я был один в спальной комнате, она «обшмонала» меня, и стала избивать. Я ответил, и вырвался. После этого случая она меня больше не трогала.

Собак в детдоме было очень много, а я нашел котенка, накормил, и посадил в тумбочку, сам ушел играть. Через некоторое время возвращаюсь, и не доходя, увидел, - на суку дерева висит котенок. Я бегом проверил тумбочку, а там пусто. Как было жалко!

Когда окончили четвертый класс, привезли новое пополнение дошколят. Один мальчик был самый маленький, с курносым носом. Звали его Боровиков Юрий. Он говорил, что у него две матери, а отец погиб. Я его взял под свою опеку, чтобы его никто не обижал.

Каждый год меня с группой мальчиков и девочек возили на соревнования. Один раз в Глазов, а больше в Ижевск. В Глазове я видел военнопленных, которые за колючей проволокой строили дома. Кормили нас в ресторане, и одна из официанток была очень похожа на мою сестру. После распросов оказалось- не она. Когда готовили меня к первй поездке, то для меня не нашли даже обувь по размеру. Тогда обули меня в девчачьи туфли. Нога была маленькая. Я и сейчас ношу обувь 38 размера. В связи с поездками у меня появилась возможность угощать ребят, считавшимся тогда деликатесом, сушками.

Один мальчик, наверное, был больной. Кинули собакам хлеб, а этот мальчик его перехватил, и съел. Тогда я скатал хлебный шарик вместе с песком, и кинул на землю, он и это съел. В Кокмане нас одевали очень хорошо, по сравнению с Новыми Зятцами. Там мы ходили как побирушки. Я остался доволен жизнью в Кокмане. Вспоминаю с благодарностью. Перед переездом в Новые Зятцы, нас одели «с иголочки». Воспитанники с удивлением смотрели на нас, одеты как дети богачей. Через несколько дней, старшие нас начали раздевать и разувать, и, в конце-концов, у нас не осталось ничего. Условия жизни в Новых Зятцах были жуткими. Разместили нас на первом этаже двухэтажного корпуса. Вентиляционные люки зимой не затыкались, щели в полу были такие, что видно было, как там бегала крыса, на полу замерзала вода. Спали мы сдвинув кровати, плотно прижавшись, друг к другу. Укрывались матрасами с освободившихся кроватей. Щель между голландской печкой и вторым этажом, где спали старшие воспитанники под простынями, не была заделана. В эту щель можно было просунуть руку. Воспитатели были хорошие. Один воспитатель, старичок, рассказывал нам про Спартака. Мы с замиранием слушали его.

Моя первая прочитанная книга была «Али Баба и 40 разбойников». Мне так понравилось это занятие, что я пристрастился к чтению на всю жизнь, благодаря этому воспитателю. Был еще один воспитатель, инвалид войны, то же был хороший рассказчик.

В Новых Зятцах была школа семилетка. Меня уговаривали продолжить учебу в детдоме, а для этого надо было учиться в Старых Зятцах. Воспитателем был бывший воспитанник, отслуживший в Армии на границе. В основном, он сопровождал наши поездки на соревнования. Почему -то он меня одного угощал на свои деньги. Приехал бывший воспитанник с женой (как Тарапунька и Штепсель) учить нас игре на духовых инструментах. Я был трубачом №1. В оркестре было пять труб, а я брал самые высокие ноты.

В школе сидел с Матвеевым Валерой, мать его работала в детдоме уборщицей. Было у нее трое детей: старшая училась в институте в Ижевске, Валера мой ровесник, и младший, которому в то время было пять лет. Их мать хотела меня усыновить, я отказался, хотя часто ночевал у них. Они жили в 2-х этажном доме, через один дом от детдома. Во дворе стоял 2-х этажный амбар, в котором мы с Валерой ночевали. Там было тихо, тепло.

В 1953 году я заболел гриппом, и лежал в больнице Старых Зятцев. Там же лежал бухгалтер детдома – дедуля, старый человек. Ему принесли пол-литровую банку клюквы, а он её мне отдал. Я съел, и пошел на поправку. Из детдома мне приносили печенье, которым я всех угощал. Кровать моя напоминала ящик-гроб, это чтоб ребенок не упал с кровати. В этот год умер Сталин. Умер и мой спаситель – бухгалтер. Вечная ему память!

В детдоме был устроен шахматный турнир, где я дошел до финала без проигрышей. Соперник мне пригрозил, что мне будет плохо, если я выиграю. Началась игра, и я ему показал без судей, что вот так ему «мат», но я поддался. В итоге второе место, и в награду портфель, который у меня тут же отобрали старшие. В шахматы я перестал играть. Позже устроили конкурс художников. В основном, мы соревновались с моим другом Боталовым Геннадием, который рисовал превосходно, а выиграл я картиной «Бой Покатигорошка со Змеем Горынычем». Вот такя несправедливость. Потом, только в ремесленном училище №3, я нарисовал на 24 формате портрет Лобачевского, на день юбилея математика. И на этом мои художества закончились.

После окончания ремесленного училища №3 в 1957 году всю группу увезли в Москву. Детдомовских я больше никогда не встречал.

Поторочин Валериан Евгеньевич

г.Липецк.



1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   18


©netref.ru 2017
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет