Моруа Андрэ Прометей, или Жизнь Бальзака



жүктеу 8.53 Mb.
бет36/56
Дата28.04.2016
өлшемі8.53 Mb.
1   ...   32   33   34   35   36   37   38   39   ...   56
: wp-content -> uploads
uploads -> Приложение к части а1
uploads -> Рабочий проект
uploads -> Сабақтың тақырыбы: Спорттық ойын волейбол ойынға қосылған допты жоғарыдан немесе төменнен қабылдау
uploads -> С. Ж. Асфендияров атындағЫ
uploads -> Электив курс бойынша «аив-инфекциясының эпидемиологиясы, емдеуі және алдын алу» мпф қоғамдық денсаулық сақтау мамандығының 5 Курс студенттеріне 2011-2012 оқу жылына емтихан тест сұрақтары
uploads -> Жылдарга “Кургак учук-iv” программасы
uploads -> Қорытынды Пайдаланылған әдебиеттер


Ева Ганская и в самом деле ничего не знала о делах парижского мира, и Бальзак втайне жалел, что больше нет у него драгоценной советчицы великодушной Лоры де Берни, которая вселяла в него бодрость в дни его юности, помогла стать писателем, воспитала его вкус... Никогда она не боялась написать на полях рукописи: "Плохо!.. Фразу надо переделать..." Ему так хотелось, чтобы Эвелина Ганская заменила умершую.

"Cara carina [милая душечка (ит.)], поймите же своим светлым умом, озаряющим сиянием ваше прекрасное чело, поймите, что я полон слепого доверия к вашим суждениям о литературе; в этом отношении я считаю вас наследницей ангела, утраченного мною; все, что вы мне пишете, тотчас становится предметом долгих моих размышлений. И поэтому я жду "с обратной почтой" вашей критики по поводу "Старой девы". Как хорошо умела все подмечать та, что была мне очень дорога, та, которую я считал своей совестью и голос которой все еще звучит в моих ушах! И вот прошу, перечтите роман и страница за страницей делайте свои замечания, отмечая точно, какие образы, какие мысли вас коробят, указывая, следует ли их убрать и заменить другими или только внести в них поправки. Говорите без всякой жалости и снисхождения. Смелее, дружочек!"

Госпожа Ганская отнюдь не была глупа или недостаточно образованна для того, чтобы стать "литературной совестью" Бальзака, ей недоставало того, что отличало Лору де Берни, - бескорыстного восхищения писателем и вместе с тем ласковой откровенности в своих суждениях. В переписке Бальзака с Чужестранкой, да и во всех их взаимоотношениях, несмотря на любовные воспоминания, не чувствуется душевного согласия. Эвелина порицала, проповедовала, рассуждала, а он все вздыхал, что их разделяют и взгляды, и расстояние.

И снова он пускался в жалобные сетования. Поток фраз, где глаголы поставлены в настоящем времени, напоминал порою монолог из "Женитьбы Фигаро".

"В 1827 году я хочу оказать услугу фактору типографии, а из-за этого в 1829 году оказываюсь обремененным долгами на сумму в сто пятьдесят тысяч франков и остаюсь без куска хлеба в жалкой чердачной каморке. Мимоходом я уподобляюсь Дон Кихоту, защитнику слабых, надеюсь поднять дух в Жюле Сандо и трачу на это слабое существо четыре-пять тысяч франков, которые могли бы спасти кого угодно, но уж только не его!.. Мне тридцать восемь лет, я погряз в долгах... Уже седина серебрится в моих волосах... Ах, Эвелина, Эвелина, как ты мучаешь меня!"

К началу лета 1837 года Бальзак мечется, как раненый зверь. Великолепный мозг отказывается работать. В одном легком при выстукивании слышна целая симфония хрипов. Добряк доктор Наккар, неустанный спаситель, встревожен и посылает своего пациента в Саше, предписав ему не работать, развлекаться, совершать прогулки. Разумное предписание! Не работать! Да ведь нужно закончить "Цезаря Бирото" и написать "Банкирский дом Нусингена"!

Развлекаться, совершать прогулки? Но ведь он кашляет "по-стариковски"! Бывают минуты, когда у него пропадают все силы, вся энергия. И он жалуется в письме к Ганской:

"Я дошел до того, что больше не хочу жить; надежды у меня слишком отдаленные, достигнуть спокойствия я могу только ценою непомерного труда. Если б можно было поменьше работать, я безропотно подчинился бы своей участи; но у меня еще столько горестей, столько врагов! Поступила в продажу третья книга "Философских этюдов", а ни одна газета ни словом не обмолвилась об этом..."

Главное же - его приводит в ужас Париж. Париж - это кредиторы. Париж это мерзкая национальная гвардия, которая все-таки разыскала его и пишет ему с коварной насмешкой: "Господину де Бальзаку, именуемому также "вдова Дюран", литератору, стрелку первого легиона..." Но ведь Париж - это еще и бесподобное зрелище, покрытые асфальтом бульвары, освещенные фигурными бронзированными фонарями, в которых горит газ. Нет, Бальзак не может обойтись без этой царицы всех городов, без ее непрестанной и пестрой ярмарочной суеты; только надо укрыться от драконовских требований национальной гвардии, поселившись в трех лье от грозной властительницы.

По возвращении из Саше его мечта принимает определенную форму. Он решил купить скромный домик в одном из пригородов, достаточно близко от Парижа, чтобы можно было вечером, когда захочется послушать музыку, за час доехать до Итальянской оперы, но эта "хижина" должна находиться и достаточно далеко от столицы, чтобы служить убежищем от приставов коммерческого суда и от старших сержантов буржуазного воинства. А чем же человеку, погрязшему в долгах, заплатить за купленный дом? Но когда Бальзак чего-нибудь страстно хочет, он не желает заниматься подсчетами. Жизнь представляется ему тогда романом, в котором он придумывает один эпизод за другим. Прежде всего затевается великолепное дело: скоро начнут издавать полное собрание его сочинений с виньетками и премией для подписчиков; издание будет основано на тех же началах, что и тонтина Лафаржа, столь любезная сердцу Бернара-Франсуа Бальзака. Кто же откажется подписаться, когда лица, дожившие до конца издания, получат вместе с собранием сочинений Бальзака еще и тридцать тысяч франков дохода? Затем он напишет для театра две, три, пять комедий, а ведь каждому известно, сколько денег приносят пьесы. А потом может умереть Венцеслав Ганский, и тогда Бальзак женится на его вдове, станет владельцем Верховни и у него будут полны карманы золота. И наконец, в Сардинии высятся целые горы отходов на серебряных рудниках Древнего Рима, и отвалы эти ждут только Бальзака, чтобы из них заструилось серебро. Раз у него столько возможностей, он должен купить дом.

Но какой дом? Он знал очаровательную, утопающую в зелени деревню Виль-д'Авре на дороге в Версаль. Олимпия Пелисье часто принимала его там. Живя в этой деревне, он находился бы близ Версаля и, следовательно, близ супругов Гидобони-Висконти и за полтора часа мог бы на "кукушке" доехать до Итальянской оперы. Сначала Бальзак снял тут квартиру (разумеется, на имя Сюрвиля), а в сентябре 1837 года он нашел в местности, именуемой Жарди, участок земли и лачугу, принадлежавшие ткачу по фамилии Варле. Цена владения - 4500 франков плюс издержки. На следующий же день он купил и соседний участок, заплатив 6850 франков. И в конце концов в 1839 году он уже владел сорока акрами земли. Стоимость всего приобретения - 18000 франков. "Называется мой скромный уединенный уголок Жарди, и на этот клочок земли я забрался, как червяк на лист салата..." Бальзак задумал предоставить домик ткача своим друзьям Гидобони-Висконти, финансировавшим покупку, для себя же построить флигель, поручив это дело Сюрвилю, который был инженером, а следовательно, и архитектором. Живя в Жарди, он был бы, в сущности, в Париже и вместе с тем не жил бы там. Ему не пришлось бы платить ни ввозных пошлин, ни чрезмерных налогов; он бы укрылся здесь от нахального любопытства маленьких газет. Постройка дома обошлась бы в 12000, а с земельным участком и меблировкой - 40000 франков. Квартирная плата и то бывает больше. Правда, у Бальзака не имелось 40000 франков. Но, получив задаток в 1500 франков, подрядчик согласился начать работы. Что ж, оставалось только закончить роман "Цезарь Бирото" и написать "Банкирский дом Нусингена". Сизиф засучил рукава и ухватил свой обломок скалы.

XXV. ОХОТА ЗА СОКРОВИЩЕМ

Бальзак был воплощением желания, вечно возрождающегося

желания, устремления к будущему, уверенности, что в силах

преодолеть любые препятствия, с которыми он непрестанно

вынужден бороться: вся жизнь его обращена к будущему.

Гаэтан Пикон

Еще в 1833 году Бальзак рассказывал Зюльме Карро о "Цезаре Бирото", а в 1834 году он писал Ганской: "У меня в работе капитальное произведение "Цезарь Бирото"; его герой - брат того Бирото, которого вы знаете; так же как и первый, он жертва, но жертва парижской цивилизации, тогда как старший брат ("Турский священник") - жертва лишь одного человека... ангел, которого попирают ногами, затравленный честный человек. Замечательная получится картина!" Тогда он рассчитывал дать этот роман Верде для тома своих "Философских этюдов". Затем он написал другие книги, путешествовал, а тем временем Верде обанкротился, и "Бирото" был отложен. Верде уступил за 63000 франков компании книгоиздателей эксплуатацию будущих произведений Бальзака. Консорциум согласился выдать Бальзаку аванс в сумме 50000 франков и, кроме того, платить ему ежемесячно по 1500. Писатель должен был получать не авторский гонорар, а половину прибылей. В 1836 году газета "Фигаро", которая перешла в руки другого издателя, купила "Бирото" у консорциума, чтобы дать роман своим подписчикам в качестве премии. Газета поместила "уведомление": "При трехмесячной подписке на "Фигаро" (20 франков) подписчикам бесплатно высылается премия: "История величия и падения Цезаря Бирото", владельца парфюмерной лавки, кавалера ордена Почетного легиона, помощника мэра второго округа города Парижа, новая "Сцена Парижской жизни", написанная господином де Бальзаком, еще ни разу не издававшаяся, в двух томах, в одну восьмую листа".

Бальзак - госпоже Ганской, 14 ноября 1837 года:

"Мне предлагают двадцать тысяч франков за "Цезаря Бирото", если он будет готов к 10 декабря; у меня написано только полтома, остается написать еще полтома, но нужда заставила меня обещать. Придется работать двадцать пять ночей и двадцать пять дней..."

В это время Бальзак уже получил корректурные оттиски романа, но поправкам предстояло разрастись во всех направлениях. Горькая нужда заставила писателя обещать, а счастье творчества побудило развернуть сюжет. "Бирото" был этюдом, посвященным парижской торговле, сначала носившей семейный характер, какой ее знали господа Саламбье и владелец лавки скобяных товаров Даблен, затем такой, какой она стала в те времена, когда перемещается центр ее тяжести, который, по словам Мориса Бардеша, "постепенно удаляется от улицы Сен-Дени и осторожно приближается к Фобур-Сент-Оноре, когда крупный торговец уже не называется купцом, но еще не именуется негоциантом... когда над витринами с выставкой товаров красуются живописные вывески с развевающимися флажками; когда приказчики обедают в комнате за лавкой, а ночуют в мансарде; когда старший приказчик, прослужив десять лет, женится на хозяйской дочке, - словом, торговле, соответствующей гибридной фазе французской экономики, ибо торговля еще сохраняла свои патриархальные привычки, а на улицах уже появлялись чудовища и чудеса, возвещающие об успехах капитализма, великолепные омнибусы, особняки, занятые коммерческими банками или акционерными обществами..."

Цезарь Бирото - крестьянин, который "подался" из деревни в Париж и преуспел в кустарной парфюмерии. Но его ждало разорение, когда он бросил свое дело и пустился в спекуляцию, ставшую язвой нового времени. В те годы менялись прежние нравы. Бирото и его жена, их друзья - Рагон, Пильеро, их приказчик Ансельм Попино в глазах Бальзака люди добродетельные, Добродетель их весьма относительна. Цезарь Бирото, например, знает, что его "кефалическое масло" не оказывает никакого влияния на волосяной покров; чтобы выпустить свое снадобье на рынок, он пользуется невежеством покупателей, молчанием ученых и глупостью лысеющих стариков. Позднее он выдает так называемые "дружеские" векселя, что, по мнению судьи Попино, представляло собою "начало мошенничества". Бальзак прощает ему такие приемы. Дела - это дела. Но банкротство остается в глазах героя романа и в глазах автора нестерпимым позором. Родители Бальзака разорились ради того, чтобы избавить сына от такого несчастья. Цезаря Бирото, рыцаря буржуазных понятий чести, позор банкротства убил, подобно выстрелу из пистолета. Роман этот с полным основанием отнесен к "Этюдам о нравах", ибо он рисует среду, прекрасно знакомую Бальзаку, который и сам вышел из нее, рисует тот мир, "где невидимые нити связывают две вывески: "Королеву роз" и "Кошку, играющую в мяч"; а вместе с тем это "Философский этюд", поскольку лавка противопоставлена банку, архаическая "чистота нравов" - современной развращенности, а главное - здесь анализируется сила навязчивой идеи, которая послужила причиной смерти Цезаря Бирото, сраженного чрезмерной радостью нежданного оправдания.

Самая большая беда Цезаря Бирото состоит в том, что он прост, как и его брат, турский священник; он наивно доверился Нусингену, Клапарону и дю Тийе, так же как аббат Франсуа Бирото доверился вероломному Труберу. Цезарь Бирото не предвидел возможности разорения, к которому его привело собственное тщеславие, зато он благородно реабилитирует себя, отдав в уплату долгов весь имеющийся у него актив, вместо того чтобы нажиться на своем банкротстве, как это сделали бы на его месте Гранде или Нусинген. В романе возникает также, говорит Ален, "тень Катона Старшего в образе москательщика Пильеро", прототипом которого Бальзаку послужил дядюшка Даблен. "Не нашлось бы, пожалуй, другого состояния, нажитого более достойным, более законным, более честным путем, чем состояние Пильеро. Никогда он не запрашивал цену, никогда не гонялся за покупателями". Таков был и Даблен, "торговец скобяными товарами, человек большой души" и верный друг.

Итак, с одной стороны - Катон из скобяной лавки и античные добродетели, а с другой - банкиры, дельцы, дисконтеры, ростовщики. Замечательная книга! Какое в ней превосходное знание предмета (Бальзак мог вложить в нее и пережитые им самим треволнения должника, преследуемого кредиторами, свой опыт по части просроченных векселей и быстро надвигающегося краха)! Какое широкое историческое полотно и какая строгость построения! Медленному восхождению Цезаря к вершинам успеха противопоставляется симметрически построенная картина его постепенного упадка. Величие и падение. Первая часть кончалась балом, который дают супруги Бирото, желая отпраздновать награждение парфюмера орденом Почетного легиона, и, несомненно, отдаленным образцом этого празднества явился бал, данный Дабленом по случаю бракосочетания своей племянницы, девицы Пепен-Леалер. Бальзак писал тогда Ганской: "Нынче вечером иду на бал! Я - и вдруг бал! Ничего не поделаешь, придется пойти, любовь моя. Дает этот бал единственный мой друг, с готовностью оказывавший мне услуги".

Чтобы выразить счастье Цезаря Бирото, Бальзак в романе обратился к Бетховену, к торжественному финалу его симфонии до минор, и передал ее в зрительных образах. В конце второй части романа Цезарь, добрая слава которого восстановлена благодаря его честности и стараниям преданных друзей, вдруг слышит, как у него в голове и в сердце отдаются могучие звуки симфонии. "Эта возвышенно-прекрасная музыка заискрилась, засверкала, запела трубными звуками в его усталом мозгу, для которого ей суждено было стать трагическим финалом..." Никогда французская литература не создавала такую великолепную буржуазную эпопею, картину до мелочей точную и величественную. Но автор порой сомневается в своем творении. "Не знаю, как у меня получится "Цезарь Бирого", - пишет он Ганской. - Скажите свое мнение до того, как мне удастся его издать и прочесть в напечатанном виде. Сейчас я питаю к нему глубочайшее отвращение и могу только проклинать его - так он меня утомил".

Рядом с "Бирото" Бальзак рисует другую створку диптиха - "Банкирский дом Нусингена", или искусство наживать богатство, поставив себя выше законов; агнцу, обреченному на заклание, каким оказался Цезарь Бирото, противостоит хищный волк: банкир Нусинген нарочно прекращает платежи, желая напугать кредиторов и выкупить по дешевке свои векселя; этот финансист возвысился не путем усердного труда, а благодаря своей смекалке. Нусинген не страшится волнений на бирже, как моряк не страшится бури. Он знает, что курс ценных бумаг повышается и понижается, как морской прилив. Волны прилива и отлива несут его. Вокруг Нусингена теснятся честолюбцы, понявшие суть игры: Растиньяк и дю Тийе обогащаются; жертвы - Боденор и Рагон - разоряются, следуя глупым мнениям советчиков. Всю эту историю рассказывают в отдельном кабинете ресторана четыре циничных кондотьера прессы и финансового мира: Андош Фино, Эмиль Блонде, Жан-Жак Бисиу и начинающий, но уже посвященный в стратегические маневры, банкир Кутюр. Эти свидетели, насмехаясь над Бирото, утверждают, что в тех обстоятельствах, при которых Бирото умер от волнения, Нусинген стал бы пэром Франции и получил бы офицерский крест Пометного легиона. Блонде в заключение приводит слова Монтескье: "Законы - это паутина; крупные мухи сквозь нее прорываются, а мелкие застревают". Что касается Бальзака, мы его находим повсюду в этих двух пророческих книгах: он был Цезарем Бирото, но он понимает и психологию Нусингена; он хотел бы стать Растиньяком и оживляет своим остроумием реплики Бисиу и Блонде. И разве сам Бальзак не является одним из тех "дерзких бакланов, рожденных в пене, венчающей гребни изменчивых волн" его поколения? Но долги захлестывают его, он боится, что кончит так же, как Бирото, и в утешение себе создает фигуру Нусингена.

Очень тяжел был 1837 год. Огромная правка в корректурных листах "Цезаря Бирото", которые нужно было сдавать в определенные сроки, заставляла Бальзака работать день и ночь, и он работал, поставив ноги в горчичную ванну, чтобы избежать опасности кровоизлияния в мозг. Седины в волосах у него еще прибавилось - он чувствует, что силы его иссякли. Первого января 1838 года он пишет Зюльме Карро: "Привет 1838 году, что бы он нам ни принес! Какие бы горести ни скрывались в складках его одеяния, не стоит сетовать! От всего есть лекарство, этим лекарством служит смерть, и я не боюсь ее". Спасаясь от таких мыслей, Бальзак ищет убежища во Фрапеле. Он надеется поработать там над продолжением "Утраченных иллюзий", но он так устал, что чувствует непреодолимое отвращение к писательскому труду. И уж очень обидна ему несправедливость критики! Напрасно он создает шедевр за шедевром, критика отказывается поставить его в один ряд с Шатобрианом, Ламартином или Виктором Гюго. Ему предпочитают Эжена Сю - на литературном горизонте уже поднималась, поблескивая фальшивыми камушками, звезда этой новой знаменитости.

Зачем же ему убивать себя таким неблагодарным трудом, когда он видит перед собою огромные богатства - протяни руку и бери - серебряные рудники в Сардинии? Стоит только приобрести концессию, и он достигнет свободы, он будет богат. Но Бальзак не решается поговорить о своих замыслах с финансистами - какой-нибудь дю Тийе украдет у него идею. Он открылся только майору Карро, славному и ученому человеку, инженеру, окончившему Политехническое училище, проект Бальзака не показался ему нелепым, однако он не захотел участвовать в изысканиях или финансировать предприятие. Карро не отличался энергией, он обладал "огромным умом математического склада", принадлежал к числу людей, которые судят о жизни без всяких иллюзий и, "не видя в ней логической цели, спокойно ждут смерти, чтобы быть в расчете со своей эпохой". Как же сколотить необходимые для путешествия деньги? Бальзаку пришлось прибегнуть к последним оставшимся ему верными друзьям - доктору Наккару и портному Бюиссону. "Матушка и одна небогатая родственница тоже пришли на помощь, отдав последние крохи".

Перед отъездом из Фрапеля Бальзак, находившийся так близко от Ноана, решил повидать Жорж Санд. Некоторое время у них были довольно холодные отношения из-за Жюля Сандо, но теперь Бальзак разделял те чувства, которые великая Жорж питала к "маленькому Жюлю". "Это конченый человек", - говорил он. К тому же госпожа Ганская коллекционировала автографы, а ей хотелось получить автограф писательницы. В феврале 1838 года Бальзак из Фрапеля написал Жорж Санд, прося у нее разрешения совершить "паломничество в Ноан... Я не хотел бы уехать, не увидев львицу Берри в ее логове или соловья в его гнездышке". Жорж Санд тоже не любила ссориться с гениальными людьми, она тепло пригласила Бальзака. Он приехал 24 февраля.

Бальзак - Ганской:

"Я добрался до замка Ноан в субботу на масленице, в полвосьмого вечера; Жорж Санд я нашел в огромной одинокой спальне, она была в домашнем костюме, курила после обеда сигару у камелька. На ней были красивые домашние туфли из желтой кожи, отделанные бахромой, ажурные чулки и красные шаровары. Нравственный ее облик все тот же. Зато отрастила двойной подбородок, словно каноник. На голове ни одного седого волоска, несмотря на ужасные ее несчастья; все такое же смуглое лицо, все так же блестят прекрасные глаза; по-прежнему у нее глупый вид, когда она задумывается; изучив ее хорошенько, я ей говорил когда-то, что у нее весь ум сосредоточен в глазах. Она живет в Ноане уже год, живет печально, очень много работает. Ведет приблизительно такой же образ жизни, как и я. Ложится спать в шесть утра, встает в полдень, а я ложусь в шесть часов вечера и встаю в полночь. Но я, разумеется, приноровился к ее привычкам, и мы с ней в течение трех суток разговаривали; начинали после обеда, с пяти часов вечера, и кончали в пять утра, и за эти три дня наших бесед я лучше узнал ее (да и она меня), чем за четыре года, когда она приходила ко мне ради Жюля Сандо, которого тогда любила, и потом, когда была близка с Мюссе. Мы встречались и в ее доме, так как я изредка бывал у нее.

Для нас полезно было увидеться, так как мы откровенно поговорили о Жюле Сандо. Я меньше всех осуждал ее за то, что она покинула Жюля. Могу лишь глубоко сочувствовать ей, так же как и вы посочувствуете мне, узнав, с каким человеком нам пришлось иметь дело - ей в любви, а мне в дружбе...

Все глупости, которые она натворила, могут только послужить к ее славе в глазах людей прекрасной и высокой души. Она была обманута Мари Дорваль, Бокажем, Ламенне и т.д. Из-за той же доверчивости она обманулась в Листе и госпоже д'Агу, но только теперь она поняла свое заблуждение как в отношении этой четы, так и в отношении Дорваль - ведь Жорж Санд блещет умом только у себя в рабочем кабинете, а в реальной действительности ее легко надуть..."

Два великих человека, столь опытные в женской психологии, проговорили всю ночь о браке, о любви, об условиях существования женщины. Бальзак полагал, что он обратил Жорж Санд в свою веру и убедил ее в социальной необходимости брака. Из Ноана он привез сюжет для романа "Каторжники любви" (история Франца Листа и Мари д'Агу, которую Жорж Санд рассказала Бальзаку и отдала ему этот сюжет, так как сама воспользоваться им не могла). Кроме того, она заразила его модным пороком. "Она научила меня курить кальян и латакию, - писал Бальзак госпоже Ганской. - Это сразу стало моей потребностью. Новое увлечение позволило мне отказаться от кофе, разнообразить возбуждающие средства, необходимые мне для работы..." Когда Бальзак курил, мысли его текли легко, он не чувствовал усталости.

"Прекраснейшие надежды рождаются в душе, и уж не как иллюзии - они воплощаются в живые образы, порхают, как Тальони, и не уступают ей в грации! Вам ведь это знакомо, курильщики! Глаза ваши видят в природе дивные красоты, трудности бытия исчезают, жизнь становится легкой, голова ясной, серая атмосфера умственного напряжения делается голубой. Но вот странное явление: занавес этой чудесной оперы сразу опускается, как только угаснет кальян, сигара или трубка..."

[Balzac. Pathologie de la vie sociale. Traite des excitants modernes (Бальзак. Патология социальной жизни. Трактат о современных возбуждающих средствах)]

По правде говоря, ему не нужен был кальян, для того чтобы надежды его становились уверенностью. История с серебряными рудниками в Сардинии лишний раз показывает, каков был Бальзак в столкновении с действительностью. Странное явление! Человек такого большого ума, так прекрасно разбиравшийся во всяких хитростях делового мира, умевший угадать с точностью прокурора все уловки какого-нибудь Нусингена, не способен был, едва он сам делал какие-нибудь шаги в практической жизни, принять простейшие меры предосторожности. Он обладал самым проницательным умом своего времени и проявлял столько здравого смысла в отношении создаваемых им персонажей и их действий, но не в отношении самого себя и своих дел, "подобно тем великим адвокатам, которые плохо ведут в суде свои собственные дела"! А ведь сколько было оснований проявить недоверчивость и осторожность в задуманной авантюре!

1   ...   32   33   34   35   36   37   38   39   ...   56


©netref.ru 2017
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет