Моруа Андрэ Прометей, или Жизнь Бальзака



жүктеу 8.53 Mb.
бет39/56
Дата28.04.2016
өлшемі8.53 Mb.
1   ...   35   36   37   38   39   40   41   42   ...   56
: wp-content -> uploads
uploads -> Приложение к части а1
uploads -> Рабочий проект
uploads -> Сабақтың тақырыбы: Спорттық ойын волейбол ойынға қосылған допты жоғарыдан немесе төменнен қабылдау
uploads -> С. Ж. Асфендияров атындағЫ
uploads -> Электив курс бойынша «аив-инфекциясының эпидемиологиясы, емдеуі және алдын алу» мпф қоғамдық денсаулық сақтау мамандығының 5 Курс студенттеріне 2011-2012 оқу жылына емтихан тест сұрақтары
uploads -> Жылдарга “Кургак учук-iv” программасы
uploads -> Қорытынды Пайдаланылған әдебиеттер


Провал "Вотрена" был тяжелым ударом для всего "небесного семейства". Из-за безденежья Сюрвиль не может ни прокладывать каналы, ни строить железные дороги, и от этого он совсем теряет голову, становится все более раздражительным и вспыльчивым. Он "со всеми на ножах и рычит как лев", пишет теща своим живописным слогом. Жен", которую он оскорбляет, в утешение себе говорит дочерям, что у него "мостовое настроение". После резких выходок Сюрвиль чувствует угрызения совести и готов просить прощения, но характер у него гордый, а Лора обидчива, "так что лед все не тает". Бедняжка Лора! Ей уже не двадцать лет, она постарела, красота увяла; ее одолевают печальные мысли об ушедшей молодости, о потерянных возможностях. По счастью, ее дочь Софи так мила и нежна с матерью. Она тоже твердит: "Это все мост виноват!" И в самом деле, инженер Сюрвиль достоин жалости. Он работает день и ночь, и все же он на грани разорения. У зятя госпожи Бальзак и шурина Оноре Бальзака положение трудное. Лора это прекрасно понимает; она признает, что ее муж - славный человек, но не блещет талантами, больше всех дарований он наделен сердечным жаром. После очередной супружеской стычки она говорит служанке: "Вот они, прелести супружеского счастья!" Она отказывается от балов, от вечеров, от спектаклей; она начинает беспокоиться о замужестве дочерей. Словом, Лора Сюрвиль становится такой же, какой была когда-то в Вильпаризи ее мать.

Оноре доставил им обеим много беспокойства. После запрещения "Вотрена" Лора дала ему взаймы шестьдесят франков из той скромной суммы в пятьсот франков, которую муж выдавал ей ежемесячно "на стол". Если бы Сюрвиль узнал об этом, какую сцену ревности он устроил бы! А когда Бальзак заболел от неудачи в театре, Лора храбро приняла его в свой дом, уложила в постель, обеспечила ему хороший уход, но зачастую слышала за это укоры мужа: "Я же тебе говорил, что так и будет!" Госпожа Бальзак пишет: "Ты и представить себе не можешь, сколько "Вотрен" причинил мне горя (о деньгах я уже не говорю)! Репутация Оноре погибла! Теперь он конченый человек, если только новой своей пьесой не завоюет блестящего успеха". Можно подумать, что дело происходит в Байе в 1820 году. Мать величайшего в мире романиста портит себе из-за него кровь, как и во времена "Наследницы Бирага" или "Арденнского викария".

XXVII. АРЬЕРГАРДНЫЕ БОИ

Одно из несчастий высокого ума состоит

в том, что он неизбежно понимает все - и

пороки и добродетели.

Бальзак

Вполне естественно, что великий писатель, страдающий оттого, что у него нет морального и общественного престижа, на который он имеет право, иной раз мечтает об апофеозе Вольтера. В 1839 году Бальзак, казалось ему, нашел свое "дело Каласа". Спасти невиновного - задача не менее славная, чем создать образ бандита. Дело Пейтеля привлекло внимание Бальзака, потому что он знал обвиняемого. Он встречался с ним в Париже в 1831 и 1832 годах, когда Пейтель, тогда еще очень молодой человек, приобрел пай в журнале "Волер" и вел в нем театральное обозрение. Пейтель казался ему человеком тщеславным, горячим, вспыльчивым, но добрым. Расставшись с Парижем, Пейтель работал у нотариуса в Лионе, потом в Маконе и наконец устроился нотариусом в Бела. 7 мая 1838 года он женился на креолке Фелиси Алькасар, "бесспорно привлекательной особе, - пишет Перрод. - Она была смуглянка, как все женщины, родившиеся на Антильских островах, где в минуты страстного волнения девичьи щеки пылают, скрадывая матовую бледность, свойственную этим хрупким созданиям. Она была капризна и переменчива". Даже в родной семье ее считали "лживым и очень опасным существом".

В ночь с 1 на 2 ноября 1838 года Пейтель внезапно разбудил практикующего в Белэ врача Мартеля - он привез к нему из Макона свою молодую жену, смертельно раненную, и умолял врача оказать ей помощь. Он заявил, что его слуга Луи Рей выстрелил из пистолета по фаэтону; увидев, что госпожа Пейтель ранена, нотариус бросился преследовать убийцу. Как всегда во время поездок, он был вооружен шахтерским молотком и этим молотком ударил Луи Рея. "Не знаю, сколько ударов я нанес ему По голове, пока он не упал у моих ног".

Жандармерия и судебные власти не поверили объяснениям Пейтеля. Общественное мнение Белэ настроено было крайне враждебно по отношению к этому нотариусу, чужаку, недавно поселившемуся в городе. На судебное следствие оказали влияние политические страсти. Обвинительный акт создал некую воображаемую фигуру Пейтеля, человека скрытного, лицемерного, который вел в Париже распутную жизнь, промотал свое состояние и женился на очень богатой дурнушке (что было неверно), желая раздобыть таким образом деньги на покупку нотариальной конторы. Бальзак и Гаварни, которые знали Пейтеля, не могли поверить, что он был таким чудовищем, каким изображала его прокуратура. Когда суд присяжных в Бурке приговорил Пейтеля к смертной казни, оба друга поехали навестить его в тюрьме, а Бальзак, встав на его защиту, написал длинное "Письмо о процессе Пейтеля, белэйского нотариуса".

Он попытался нарисовать более верный портрет осужденного: "Пейтель получил такое же воспитание, какое обычно дают детям в порядочных семьях; родители оставили ему состояние в сто тысяч экю; как нотариус, он принадлежит к той буржуазии, которая теперь почти что полновластно царит во Франции; в молодости он занимался литературой, работал в парижской прессе; разве мы не обязаны защитить его?" Проявляя большую осведомленность в юридических вопросах, Бальзак доказывал, что Пейтелю совсем не нужно было приданое Фелиси для того, чтобы заплатить за нотариальную контору, что недвижимое имущество в Маконе, доставшееся ему по наследству, осталось нетронутым и, наконец, что Ламартин, великий Ламартин, прислал "единодушное свидетельство людей, знавших Пейтеля и подтверждавших чистоту его прошлого и безупречность жизни".

Все усилия были тщетными и, быть может, только раздражали судей. Луи-Филипп не забыл, что Пейтель как журналист "лез в политику" и однажды опубликовал под псевдонимом Луи Бенуа, садовник, "Физиологию Груши", где крайне непочтительно говорилось об очертаниях королевской физиономии, да еще эта статейка сопровождалась иллюстрациями Анри Монье. Роже де Бовуар написал ядовитую песенку:

Увы, увы! Никак

Не подыщет Каласа Бальзак.

Манеры и внешность Бальзака не понравились судейским чиновникам Бурка. "Ну да, Бальзак, - говорил Гаварни, - почему у вас нет приятеля, какого-нибудь тупоголового и преданного буржуа, который вымыл бы вам руки и завязал как следует галстук..."

Пейтеля казнили 28 октября 1839 года. Кажется, он действительно был виновен, но иначе, чем об этом говорилось в обвинительном акте, и преступление его носило менее гнусный характер. Пейтель не захотел открыть, что его жена была в связи со слугой (быть может, связь эта существовала еще до брака, так как Луи Рей состоял в услужении у маркизы де Монришар, сестры Фелиси). Убийство из ревности все же было не так омерзительно, как убийство ради денег. Бальзак писал Чужестранке, что "этот бедный малый" мог бы "спасти свою голову, если б сказал всю правду.

"Да, у Пентеля имелись обстоятельства более чем смягчающие, но ссылаться на них было невозможно. Люди ведь не хотят верить некоторым благородным чувствам. Ну, теперь уж все кончено. Я вам когда-нибудь дам прочесть то, что он написал мне перед тем, как взойти на эшафот... Он был мучеником своей чести. За такие чувства, обуревающие героев Кальдерона, Шекспира и Лопе де Веги, театр рукоплещет, а в Бурке за них человеку отрубили голову".

Бальзак великодушно отдавал ради защиты обвиняемого и свое время, и свое перо, и деньги. Хлопоты по делу Пейтеля, поездки в Бурк, напечатание "Письма" обошлись ему в 10000 франков и, как он наивно говорил, принесли еще убытку на 30000 франков, замедлив его работу. И произошло это в такое время, когда ему нужно было мобилизовать все средства. В июне 1840 года общая сумма его долгов, поднимающаяся, как морской прилив, достигла 262000 франков, среди этих долгов на 115000 франков было "дружеских" долгов (госпоже Бальзак, госпоже Делануа, доктору Наккару, портному Бюиссону и т.д.) и на 37000 - неоплаченных, но "спокойных" векселей (как, например, супруги Висконти). Но был по крайней мере один весьма "неспокойный кредитор", некий Фуллон, домовладелец, своего рода Гобсек, который под ростовщические проценты дал Бальзаку 5000 франков под залог его авторских прав на "Вотрена": не получив долга, он пустил в ход, как это делал некогда Даккет, все средства судебного воздействия, включая и наложение ареста на имущество должника. В Жарди эта комедия возобновилась. Садовник Бруэт сказал судебному приставу, что флигель со всею находящейся в нем мебелью принадлежит графу Гидобони-Висконти; в доме Бальзака нет никаких вещей, пригодных для продажи с молотка, кроме китайской вазы с щербатыми краями и разрозненных книг. Тогда безжалостный Фуллон добился наложения ареста на недвижимое имущество, то есть на оба флигеля. Бальзаку надо было спешно продать Жарди и переселиться в другое место. Улица Батай была окружена, красивая мебель, поставленная у Бюиссона на улице Ришелье, вывезена по постановлению суда, в который обратился свирепый кредитор.

Даже госпожа Бальзак держала себя не так спокойно, как того хотелось ее сыну. Вот что она писала ему 22 октября 1840 года: "Нынче, дорогой и любимый сын мой, мне исполнилось шестьдесят два года... Я начала этот день молитвой за вас, дети мои, и мысленно благословила вас... Каждый день молю Провидение, чтобы оно поддержало тебя в твоей борьбе..." Она хранила молчание "более двух лет" и не виделась с сыном из страха, что ей "будет оказан холодный прием", но как она страдала из-за того, что живет на средства зятя. Не мог бы сын дать ей приют? Эта мысль привела Бальзака в ужас. Если под одной кровлей с ним будет жить такая неуравновешенная женщина, как его мать, это будет жестокой угрозой его душевному покою! А ведь ему еще так много надо написать! Чем больше он продвигался по своему пути, чем больше создавал, тем больше цель как будто отдалялась от него. Однажды он написал Зюльме Карро: "Будущее начинает приближаться", а через несколько месяцев уже сообщал: "Все одно и то же: бесконечные ночи, ночи и по-прежнему впереди целые тома! То, что я хочу построить, так высоко, так обширно!" По правде сказать, раз он хочет соперничать с самим Богом, то ему не закончить своих произведений, проживи он хоть сто лет.

А кто, кроме Зюльмы Карро, понимает его? Его отношения с Гидобони-Висконти становятся менее теплыми. Хотя Contessa и любит Бальзака, она устает от этой беспокойной жизни, от этих постоянных долгов, от этих судебных исполнителей, осаждающих его со всех сторон. Да, кажется, и Бальзак уже исчерпал все радости этой любовной связи. Сара никогда не требовала и не обещала верности. Она втайне применяла в жизни свои собственные, британские принципы морали. Ей было известно о романе Бальзака с Ганской, и он ее не смущал. Впрочем, переписка Бальзака с его Евой стала более вялой. Надежды неизменно сменялись разочарованием, и их затягивал туман забвения. Появлялись другие женщины, ибо Бальзак не умел противиться соблазну любовного приключения, которое могло стать сюжетом романа.

В апреле 1839 года он напечатал в "Ле Сьекль", директором которого был его приятель Дютак, первую часть "Беатрисы". По поводу этого романа Бальзак получил письмо. Его корреспондентка была, как она сообщила, молодая девица, уроженка Геранды, а посему поклонница, вдвойне заинтересованная книгой: во-первых, история, описываемая там, развертывалась в ее родных краях, а во-вторых, героиню романа зовут так же, как и ее, - Фелисите. Странная причина для восхищения глубоким произведением, но находятся и такие читательницы. Бальзаку доставляла удовольствие эта переписка, потому что "юная солеварка" выступила в роли боязливой влюбленной, очарованной великим и недоступным человеком. Зная, что он находится в Жарди и выздоравливает там, после того, как вывихнул себе ногу, барышня послала ему вышитый коврик с цветочным узором, и Бальзак подтвердил получение посылки.

3 июля 1839 года:

"Мадемуазель! Я еще не могу ходить, и этим плачевным обстоятельством объясняется запоздание в присылке моих жалких цветов риторики взамен ваших прелестных букетов, которые стоят безумного труда и прекрасны, как творение волшебницы, заточенной в темницу.

Чувства, выраженные в вашем письме, конечно, извинят меня за то, что я бегу из Парижа в деревню, ибо Париж губителен для некоторых душ. В конце недели я вышлю книги, если они к тому времени будут переплетены, по адресу, указанному вами.

Поскольку вы подражаете Господу Богу и дарите смертным свои щедроты, не показываясь им, я выражу в письме то, что хотел бы сказать вам устно: меня растрогали чувства, которым я обязан вашим письмом, и я ответил на него лишь потому, что чувства эти отличаются, на мой взгляд, от любопытства, которому дают волю авторы других посланий ко мне.

То, что вы говорите на прощанье, показывает, какая у вас поэтическая душа. Искренние порывы сердца всегда красноречивы, и, когда я думаю обо всем, что мне пришлось потерять, я нахожу, что вы поступаете хорошо. Но смею уверить вас, не увидев вашего таинственного личика, я больше и думать не стану ни о Бретани, Ни о тех прекрасных краях, где вы живете.

Я подал повод к некоторым сплетням обо мне, но если ваша крестная мамаша, может быть, и права в своих утверждениях, умоляю вас поверить мне, мадемуазель, что не только среди писателей, но и вообще среди мужчин я принадлежу к числу тех, кто может лишь бескорыстно восхищаться вами, даже если б я не оказался предметом, как вы говорите, романтической направленности вашего ума. Наш брат больше, чем все прочие вместе взятые, знает, как редко встречается это благородное чистосердечие, которое выгодно отличается от пошлых условностей. Прошу вас, гоните от себя мысль, которая была бы для меня горькой. Позвольте мне выразить вам свою признательность и поблагодарить за все ваши знаки внимания..."

Письма этой новой незнакомки представляли собой весьма любопытную смесь подлинных фактов и бесстыдной лжи. Хвастаясь тем, что она принадлежит к старинному дворянству, Элен-Мари-Фелисите де Валет говорила правду. И тут же она лгала, сообщая, что мать ее "жива и находится при ней". Госпожа де Валет умерла за двадцать один год до этого.

Элен называла себя бретонкой и говорила, что она не замужем. Она действительно по происхождению бретонка, так как родилась в Рошфор-сюр-Мер и воспитывалась в монастырском пансионе в Ванне. Но то, что она никогда не была замужем, - чистейшая ложь. Она была единственной дочерью морского офицера, который, овдовев, постригся в монахи, и вышла замуж рано, в семнадцать лет, за пятидесятилетнего вдовца-нотариуса, у которого был юноша сын. В 1839 году, когда Элен задумала завоевать Бальзака, ей было тридцать лет, она заказывала гравировать на своей почтовой бумаге графскую корону и больше уж не желала, чтобы ее называли "вдова Гужона".

Ее супружеская жизнь была недолгой: замуж она вышла 18 января 1826 года, а 25 ноября 1827 года овдовела. По завещанию покойный муж оставил ей в полную собственность четвертую часть своего движимого имущества, которую она могла передавать и по наследству. Он оставил ей также, но лишь в пользование, четвертую часть недвижимого имущества; все остальное ваннский нотариус назначил своему сыну от первого брака. Особым пунктом завещания оговаривалось, что молодая вдова, достигшая всего лишь девятнадцати лет, теряет право на пользование недвижимым имуществом, если выйдет замуж второй раз. Элен Гужон не хотела признаваться Бальзаку ни в том, что она вдова, ни в том, что у нее есть любовник и внебрачный сын. Она состояла в постоянной связи с дворянином, владельцем замка на берегах Шера, графом Мулине д'Ардемаром, и от него у нее в 1831 году родился мальчик, нареченный Эженом. С графом она обращалась, как с супругом, то есть питала к нему больше уважения, чем любви, и бессовестно изменяла ему.

В ее жизни был еще и второй покровитель - барон Ипполит Ларэ, военный врач (так же как его знаменитый отец) и "самый обаятельный человек на свете" питал к ней глубокую привязанность, длившуюся всю его жизнь. В 1839 году Прекрасная Солеварка жила то в Бретани, то в Париже, где у нее было пристанище - "простая мансарда художника" в доме номер 12 по улице Кастильон. В конце осени она получила от Бальзака разрешение посетить его в Виль д'Авре. Когда она явилась туда, писателя не было в Жарди. Она смело проникла в дом и даже дерзнула взять там какую-то вещь на память. "Я чувствовала все неприличие воровства, которое я позволила себе совершить у вас. Но я была как безумная, да, я как безумная плакала от радости, от счастья, что я вдруг оказалась в тех местах, которые вам нравилось устраивать по своему вкусу, которые вы любили. Простите же мне, как прощают безумцам..."

Должно быть, Элен присвоила себе чернильницу Бальзака, потому что "взамен" подарила ему ту чернильницу, которую ей завещала ее крестная мать, госпожа де Ламуаньон. Из письма в письмо смелая мистификаторша продолжала сочинять историю своей жизни. Вот она сообщает, что вышла замуж. Ей приходится расстаться с Бретанью, и на прощание она раздарила приятельницам "все свои девичьи безделушки"... "Буду ли я счастлива? Одному Богу это ведомо! Мне жаль расставаться с родным краем, и, однако ж, единственная радость, которую я там изведала, исходила от вас. Я найду ее повсюду..." Такое восторженное поклонение, предметом которого оказался Бальзак, не могло не соблазнить его. В начале 1840 года Элен явилась к нему собственной персоной, великодушно предложила денежную помощь и не проявила неприступной добродетели. В марте Бальзак уже называет ее "моя дорогая Мари" (симптом безошибочный), занимает у нее десять тысяч франков - тоже разоблачающая примета; обещает вернуть деньги после торжества "Вотрена" и, так как не может расплатиться, дарит ей корректурные оттиски "Беатрисы", собственноручно правленные им.

"Моя дорогая Мари! Вот отработанные корректурные оттиски "Беатрисы", книги, к которой я благодаря вам питаю такую привязанность, какой никогда не чувствовал ни к одному своему произведению, и которая оказалась связующим звеном, породившим нашу дружбу. Я дарю такие вещи только тем, кто любит меня... и среди тех, кому я дарил их, не знаю сердца более чистого, более благородного, чем ваше... Шлю тысячу поцелуев. Addio, cara".

Эти излияния, это подношение рукописей составляют в глазах Бальзака доказательство любви. И они ни к чему не обязывают. Однако ему приятно было думать, что его любит ангел чистоты, дочь первобытной Бретани. Через месяц он сообщает Элен, что пишет новую пьесу, "Меркаде", и из доходов за нее заплатит долги, которые не мог погасить "Вотрен". "В октябре я заплачу по своей театральной закладной... Пишу об этом наспех, чтобы успокоить вас, бесценное мое сокровище. Спасибо за письмо, милая душечка..."

Но "очень скоро бретонскому ангелу подрезали крылышки". Некий Эдмон Кадор (кажется, это был не кто иной, как Роже де Бовуар, журналист, писавший под разными псевдонимами) сделал Бальзаку неоспоримые и неприятные разоблачения: Элен де Валет - вдова, фамилия ее по мужу Гужон; она признала своим незаконного ребенка, рожденного ею вне брака; ее открыто содержат два богатых человека; у нее было много мимолетных увлечений, и в числе ее любовников состоял и сам доносчик. Бальзак, жертва мистификации, написал мистификаторше (которая проводила то лето в Бретани), потребовал от нее объяснений. Она потеряла самообладание.

Элен де Валет - Бальзаку, Бати, 29 июля 1840 года:

"После вашего письма моя жизнь стала сплошным кошмаром, и когда я отвечала вам, то сама не знала, что делаю! Мне важна было одно: уверить вас, что я никогда не любила господина Кадора. Теперь вы просите меня рассказать подробно и правдиво обо всем... Я никогда не принадлежала этому человеку... Он забавлял меня, я терпела его возле себя из страха и из кокетства. В первый же день, как мы познакомились, он мне заявил, что был любовником Жорж Санд и что он стегал ее хлыстом! Это привело меня в ужас... Дорогой, вот и все, больше мне нечего об этом сказать... Кадор тщеславное существо. Вы могли бы вырвать у него мои письма, но не можете помешать ему болтать. Он почитал бы счастьем для себя оказаться замешанным в приключении, где его имя будет связано с именем такого человека, как вы. А мне этого совсем не хочется, я готова нести последствия своего преступного легкомыслия, но вы, мой любимый, должны оставаться в стороне..."

Элен де Валет, мистификаторша, опьяневшая от своей поэтической лжи, продолжала сочинять себе подкрашенную жизнь.

Элен де Валет - Бальзаку, август 1840 года:

"Мне следовало понять вас и питать к вам больше доверия. Мы с вами побеседуем, раз вы так добры, что проявляете интерес к моему положению. Я буду благоразумна... Я хотела сохранить свою независимость. Я бываю свободна десять месяцев в году. Я живу одна... Мне приходится иметь дело с честнейшим в мире человеком; ради меня он принес огромные жертвы как по части состояния, так и своего положения в обществе... У меня есть обязательства по отношению к нему. Ни за что на свете я не согласилась бы причинить ему хоть малейшее горе, и поэтому я трепетала, как бы этот гнусный Э.К. не скомпрометировал меня!.. У меня нет к графу тех чувств, которые я так желала бы иметь, но я знаю, что мне нужно окружать его доказательствами моей нежности к нему. Я хотела молчать обо всем и быть для вас видением, навсегда остаться для вас дикаркой, дочерью дикой Бретани... Но вот явился некий Кадор, назвал вам мое имя, рассказал о моем ребенке, и вы пожелали, чтобы я все открыла вам. Теперь вы все знаете обо мне - и хорошее, и дурное..."

В конце концов и сам Бальзак никогда не был образцом верности и не выказывал чрезмерного уважения к добродетели. Два актера нуждались друг в друге - для реплик. Элен была приятной подругой в путешествии, Бальзак должен был ей деньги. Зачем разрывать? В апреле 1841 года он съездил с Элен в Бретань, чтобы еще раз посмотреть на Геранду, на Круазик и Батц, которые осматривал когда-то с госпожой де Берни. Он задумал закончить роман "Беатриса", последняя часть которого еще не была написана. 16 июля 1841 года Бальзак писал Ганской: "Душевная и телесная усталость заставили меня совершить маленькое путешествие по Бретани, занявшее две недели в апреле и несколько дней в мае. Я вернулся совсем больным. Весь конец мая провел в ванной, ежедневно сидел в ванне по три часа, чтобы избежать воспаления". Тогда ходили неприятные слухи о состоянии здоровья Элен де Валет.

В последней части романа "Беатриса" в образе героини гораздо больше воплощена Элен де Валет, чем Мари д'Агу. Бальзак рисует неуравновешенную особу, обезумевшую от жажды мести, женщину, у которой жестокость внезапно берет верх над кокетством. "И может быть, Элен де Валет имеет отношение к этой метаморфозе", - пишет Морис Регар в своем предисловии к "Беатрисе". Она талантливо умела играть комедию любви, и слова Максима де Трай в беседе с герцогиней де Гранлье выражают собственные мысли Бальзака: "Подлинная любовь говорит: "Я люблю ее, пусть она низкое существо, пусть обманывает меня и будет обманывать впредь, пусть она видала виды, пусть она прошла огонь и воду!" И все-таки бежит к ней и видит синеву небес, райские цветы..." В 1841 году Бальзак посвятил "Сельского священника" Элен. Но в рабочем экземпляре, по которому он в 1845 году готовил роман к переизданию, он вычеркнул это посвящение. Любовники поссорились, и госпожа де Валет весьма резко требовала, чтобы Бальзак возвратил ей с процентами десять тысяч франков, которые она ему дала в долг. Жалкое и некрасивое любовное приключение!

1   ...   35   36   37   38   39   40   41   42   ...   56


©netref.ru 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет