Моруа Андрэ Прометей, или Жизнь Бальзака



жүктеу 8.53 Mb.
бет49/56
Дата28.04.2016
өлшемі8.53 Mb.
1   ...   45   46   47   48   49   50   51   52   ...   56
: wp-content -> uploads
uploads -> Приложение к части а1
uploads -> Рабочий проект
uploads -> Сабақтың тақырыбы: Спорттық ойын волейбол ойынға қосылған допты жоғарыдан немесе төменнен қабылдау
uploads -> С. Ж. Асфендияров атындағЫ
uploads -> Электив курс бойынша «аив-инфекциясының эпидемиологиясы, емдеуі және алдын алу» мпф қоғамдық денсаулық сақтау мамандығының 5 Курс студенттеріне 2011-2012 оқу жылына емтихан тест сұрақтары
uploads -> Жылдарга “Кургак учук-iv” программасы
uploads -> Қорытынды Пайдаланылған әдебиеттер


Стряпчий Гаво тоже впал в немилость: "ужасно вялый человек" и никуда больше не годится. Ликвидировать долги поручено было теперь Огюсту Фессару, и этот делец совершил чудо - добился, чтобы кредиторы согласились на уплату лишь пятидесяти процентов, все, кроме портного Бюиссона, крепко верившего в будущность своего гениального заказчика: он попросту переписал вексель. Весьма трудной задачей было найти дом "для волчка и волчишки". Казалось просто невозможным подыскать в Париже резиденцию, достойную Евы. Однако Атала и Бильбоке могли бы найти средства на покупку красивого дома. Бальзак еще раз делает свои гибкие арифметические подсчеты. У Ротшильда хранится "сокровище волчишки". Доход от "Человеческой комедии" колеблется, в выкладках Бальзака, от ста тысяч франков до нуля в зависимости от продажи книг и настроения счетчика. Написать еще предстоит очень много. Хландовский, польский издатель, мечет громы и молнии, требуя поскорее представить ему "Мелкие невзгоды супружеской жизни", но эта работа надоела Бальзаку, совсем ему не по душе. Его вполне можно понять - этот сборник очерков куда ниже "Физиологии брака", написанной им в юности.

К черту работу! Вот уже полгода, как "Человеческая комедия" выброшена за борт. Почему в конце концов создатель такого множества картин адских мучений не имеет права на свою долю райского блаженства? "Я думаю только о тебе; мой ум уже не повинуется мне". Страстная любовь стимулирует гений художника, чрезмерное желание приводит к оцепенению. В октябре 1845 года Бальзак мчится на почтовых в Баден-Баден и после краткой встречи, измученный, возвращается в Пасси. Ганская пожелала провести зиму в Италии с Анной и Георгом. Решено было, что Бальзак присоединится к ним в Шалоне-сюр-Сон, а оттуда они все вместе поедут на пароходе в Марсель. Из Марселя "бродячие акробаты" отправятся в Неаполь на французском корабле "Леонид". Эта поездка была кульминационной точкой в любви Бальзака. "Но Лион, ах, этот Лион! Там я увидел, как мою любовь превзошли прелесть, очарование, нежность, совершенство ласк и сладость твоей любви, обратившей для меня слово "Лион" в некое волшебное заклинание, которое в жизни человеческой становится священным, ибо стоит произнести его - и перед тобой отверзается небо..."

В эти полгода он впервые за свою литературную жизнь ничего не написал, кроме конца "Беатрисы", нескольких страниц "Крестьян" и наброска последней части романа "Блеск и нищета куртизанок". "Я все живо сварганю. Зачем мне деньги? Мне нужно счастье, и поэтому я вернусь к тебе". Бедняга! Великий писатель позабыл, что счастье - роковой дар для художника, что великие люди принадлежат только своим творениям.

XXXIV. ПЕРЕТТА И КУВШИН С МОЛОКОМ

Мы, женщины, должны восхищаться

талантливыми людьми, смотреть на них,

как на увлекательное зрелище, но жить

с ними? Никогда!

Бальзак

В 1845 году Бальзак несколько раз уезжал из Пасси: в первый раз - с мая до сентября; второй раз, в конце сентября, - "прыжок в Баден-Баден" и третий раз - с октября по ноябрь, когда он совершил незабываемое путешествие из Шалона в Неаполь. Чудесный год любви, праздности и посещений антикварных лавок! Как Бальзаку хотелось остаться в Италии вместе с "бродячими акробатами", не иметь никаких обязательств, только ласкать свою Еву да бегать по антикварам, но нужно было возвращаться в Париж, бороться с финансовыми опасностями, следить за стараниями Фессара, успокоить издателя Хландовского, продолжать "Человеческую комедию", восстановить свое положение в прессе и подыскать наконец дом.

Двенадцатого ноября он прибыл в Марсельский порт после "недельного плавания по ужасному морю". На борту все были больны, кроме него и матросов, - классическая формула. Возвратился он еще более влюбленным, чем прежде; спутником его оказался марсельский поэт Жозеф Мэри, знавший Ганскую, и Бальзак с восторгом говорит с ним о своей любимой, чье невозмутимо прекрасное чело запечатлело сияние божества, ангела и таит в себе нечто демоническое.

"Душенька моя, целую твои красивые веки, приникаю устами к твоей белой шейке, к той впадинке, которую я называю "гнездышком для поцелуев"; беру в руки твои бархатные лапки и чувствую их запах, такой чудесный, что от него с ума можно сойти, в, наслаждаясь в мыслях этими сокровищами (а их у тебя тысячи, и притом таких, что одного хватило бы для самомнения какой-нибудь дурочки), говоря: "О волчишка, о моя Эвелетта, всего дороже мне твоя душа, и я люблю тебя всей душой..."

Разумеется, он повел Жозефа Мэри к торговцу всякими диковинками и купил там для владычицы своих мыслей великолепный коралловый убор тонкой индийской работы "Это багряный цвет победы, пурпур счастливой любви!.. У меня слезы на глазах, когда я пишу тебе. Все существо мое переполнено благодарностью, как у юноши, которого сжигает любовь...". Последнее пламя любви так же сладостно, как первые лучи славы.

Возвращение из поездок всегда для него катастрофично. В Париже он снова сталкивается с житейскими трудностями. На некоторое время денег у него достаточно. Ганская доверила ему значительную сумму (около 160000 франков золотом) на покупку и меблировку дома. Это "волчишкино сокровище" будет священным. Но "неисправимый спекулятор", считая себя вправе увеличить его, решает купить на эти деньги акции Северных железных дорог, которые непременно должны подняться. Барон де Нусинген мог бы его осведомить, что биржа уже сыграла на повышении этих бумаг, но в политику банкиров Нусингенов не входит забота об интересах держателей акций. И все же в конце 1845 года можно видеть определенное улучшение в материальных делах Бальзака. Под влиянием госпожи Ганской и Фессэрз он приступил к методическому погашению своих долгов: было выплачено 40000 франков; славный старик Даблен соглашается переписать свой вексель с 8000 франков на 5000. Бальзак заявлял, что этот добрый друг готов был даже дать ему взаймы 200000 франков, чтобы предоставить возможность полностью рассчитаться с кредиторами, но госпожа Бальзак и Лора Сюрвиль отговорили его; это кажется маловероятным.

Матушка утверждала, что Оноре должен ей (считая и наросшие проценты) 57000 франков. "Фантастические счеты!" - ответил сын. "Черная неблагодарность с твоей стороны!" - возразила мать. Вмешался кузен Седийо и добился полюбовной и справедливой сделки. Госпожа Делануа никогда не преследовала его. Супруги Гидобони Висконти не только не потребовали уплаты взятых Бальзаком 10000 франков, но в 1846 году дали ему еще 12000, что не мешало ему в письмах к Ганской сжигать то, чему он поклонялся, и называть Сару Висконти "старухой англичанкой". Правда, ему пришлось дать ей в качестве залога под ссуду акции Северных железных дорог (принадлежавшие, впрочем, Ганской) и главное - всячески успокаивать ревнивую польку. Случай двойной бухгалтерии.

С помощью Ганской и Фессара денежный вопрос мог бы стать менее острым, чем прежде, будь Бальзак благоразумнее. Но он как будто нарочно навлекал на себя беду. Стоило ему услышать о какой-нибудь спекуляции, хотя бы самой рискованной, ему не терпелось пуститься в нее. Некий судовладелец решил дать своему новому пароходу имя "Бальзак", и тотчас Оноре подписался на два пая в его транспортном предприятии, то есть на 10000 франков. Это принесет сорок процентов прибыли, уверял он. А на деле о внесенной сумме больше и речи не было. Целыми днями он приторговывает дома и земельные участки, а так как предполагаемое обиталище нужно обставить с восточной роскошью, он покупает старинный сервиз китайского фарфора: "Я заплатил за него триста франков, а Дюма за такой же сервиз отдал четыре тысячи, да и шесть тысяч было бы не жалко отдать". Он нарочно едет в Руан посмотреть на резные панели черного дерева, "которые просто даром отдают". Он приобретает "по случаю" стулья для маленькой гостиной во втором этаже, которую заранее называет "зеленой гостиной" (хотя ее еще не существует), покупает красивое бюро для "своей дорогой" и два очаровательных шкафа наборной работы с цветочным узором.

"Я бродил три часа и купил: primo, желтую чашку (заплатил пять франков, а она наверняка стоит все сто, такая прелесть). Secondo, купил чашку, преподнесенную кем-то Тальма, - голубой севрский фарфор, стиль ампир: богатейшая чашка, по фарфору от руки нарисован букет цветов, что, вероятно, стоило двадцать пять луидоров (луидоры - по двадцать франков). Tertio, купил шесть стульев роскошнейшей отделки, великолепной наборной работы - из дерева выложены цветы и букеты: это для зеленой гостиной. Четыре стула оставляю, а из двух закажу сделать козетку. Дельные покупки!"

Да и стоит ли говорить о расходах? Кто может продержать у себя один год акции Северных железных дорог, а "это как раз наш случай, получит по триста франков прибыли на каждую акцию. На сто пятьдесят акций это составит сорок пять тысяч франков прибыли..." Одних уж этих денег хватит и на оплату дома, и на обстановку.

Остается все же несколько черных пятен. Во-первых, "эта особа", то есть госпожа де Бреньоль. Она сама не знает, что ей надо: подавай ей теперь мужа, она желает выйти замуж за Эльшота, довольно известного скульптора! Торговать гербовыми марками она уже не хочет, дайте ей приданое. Будущую госпожу Эльшот Бальзак окрестил Совой (воспоминание об ужасной мегере из "Парижских тайн"). Но Сова еще раз переменила мнение. Не надо ей "этого проклятого скульптора", заявила она, такой урод - просто чудовище, и к тому же любит девочек моложе тринадцати лет! Сова возвращается к намерению торговать гербовыми марками, а получить патент на такую торговлю было очень трудно. Бальзак обращается за поддержкой к Джеймсу Ротшильду.

"Ротшильд кривлялся по обыкновению. Спросил, хорошенькая ли она и обладал ли я ею. "Сто двадцать один раз, - ответил я, - и, если хотите, уступлю ее вам". "А дети у нее есть?" - вдруг задал он вопрос. "Нет, но вы можете подарить ей ребеночка". - "Очень жаль, но я, знаете ли, покровительствую только тем женщинам, у которых есть дети". Нарочно сболтнул, чтобы увильнуть. Будь у нее дети, он сказал бы, что не может поощрять безнравственность. "Ах так! - ответил я. - Вы воображаете, барон, что можете поспорить в хитрости со мной! Я же акционер компании Северных железных дорог! Я сейчас представлю вам счет, и вам придется заняться моим делом так же, как железнодорожной веткой с прибылью в четыреста тысяч франков". "Вот как! - процедил он. - Если вы сумеете нажать на меня, я еще больше буду восхищаться вами". "Я и нажму на вас, - ответил я, - напущу на вас вашу супругу, а уж она возьмет вас под надзор". Он рассмеялся и, раскинувшись в кресле, сказал: "Я изнемогаю от усталости! Дела просто убивают меня. Предъявляйте ваш счет..."

Итак, претензии Совы не были удовлетворены, и разъяренная домоправительница грозилась отомстить.

Вторая неприятность - семейные дела. Лора убедила Сюрвиля поехать в Испанию разобраться на месте, выгодное ли дело ему предлагают, а в его отсутствие снесло разливом мост через реку Ду, который Сюрвиль строил! Лора, эта "выдающаяся женщина", из честолюбия совершала ошибку за ошибкой. Первого января 1846 года - вторая драма, на этот раз микроскопическая. По установившемуся обычаю в первый день Нового года госпожа Бальзак, Лора и две ее дочери, Валентина и Софи, всегда приезжали в гости к Оноре. На этот раз его навестили только племянницы.

"Я догадался, что это фокусы моей матушки, и, одевшись, поехал к ней, как полагается. Принят я был весьма нелюбезно... Ей хотелось сделать меня во всем виноватым. Вчера она сто раз говорила Лоре: "Вот увидишь, твой брат не приедет меня поздравить". И она встретила меня чуть ли не с ненавистью из-за того, что ее предвидения не оправдались... Что касается меня, то я твердо решил заезжать к матери только на Новый год, на ее именины, в День рождения и дольше десяти минут у нее не оставаться. А тебе достаточно лишь обмениваться с моей матерью и сестрой визитными карточками..."

В-третьих - Лиретта Борель. Она требует свой вклад в общину и желает, чтобы Бальзак присутствовал при ее пострижении в монахини. А ведь это очень долгая церемония, времени на нее уйдет не меньше, чем на четыре страницы рукописи. "Эти мошенницы монашки воображают, будто весь мир вращается вокруг них". Но он смирился. Надо ведь, чтобы "его дорогая жена" и Анна были представлены на "похоронах Анриетты Борель". Впрочем, он не пожалел, что пришел.

"Поскольку я никогда не видел обряда пострижения, - писал он Ганской, я смотрел во все глаза, все изучал, все наблюдал с таким вниманием, что меня, вероятно, принимали за человека весьма благочестивого... Церемония, кстати сказать, внушительная и крайне драматическая... Я и сам взволновался, когда три постригающиеся бросились наземь, а их закрыли погребальным покровом, прочли над этими тремя существами, отрекающимися от мира, заупокойные молитвы, а вслед за тем они появились в подвенечном наряде, в венках из белых роз и принесли обет быть невестами Христовыми..."

После "пострижения" Бальзаку разрешили поговорить с Лиреттой; она была очень весела. "Ну вот, теперь вы невеста!" - сказал он ей смеясь.

В-четвертых, работа. Раньше она была счастьем, теперь воображение сдало. "Мне крайне трудно писать, - жалуется Бальзак в письме к Ганской, мысль не свободна, она больше не принадлежит мне... Вчера весь день на душе была такая ужасная тоска... А ведь надо кончить шесть листов, чтобы дополнить один из томов "Человеческой комедии"..." Глаза все время моргают, зрение так ослабело, что, работая ночью, Бальзак свой подсвечник на три свечи заменял пятисвечным канделябром. "Так я за две ночи сжигаю свечей на полтора франка. Понятно, сударыня? Да дров выходит на два франка и на пятьдесят сантимов кофе - в общем, расходов на четыре франка за ночь. Вот как подорожали сказки "Тысячи и одной ночи"!.."

С "Крестьянами" дело застопорилось. Бальзак попробовал взяться за "Последнее воплощение Вотрена" - четвертую часть "Блеска и нищеты куртизанок". Раз двадцать он начинал первую страницу, но она все не удовлетворяла его. Кстати сказать, книга разбухла - в ней уже не три, а четыре части, третья часть вначале называлась "Судебное следствие", чтобы ее написать, автору приходится заглянуть в тюрьму Консьержери. Читатели будут восхищаться красотами, которыми изобилует конец романа, но они созданы были позднее. В 1846 году дело продвигалось трудно. Газетные хроникеры заявляли даже, что Бальзак позабыт. "Что сталось с господами Сулье и де Бальзаком?" - спрашивал 15 сентября 1846 года некий репортер в журнале "Юнивер" в статье "Новости литературного мира". Талант вернется ко мне, писал Бальзак в Неаполь даме своего сердца, но вернется в тот день, когда женитьба избавит меня от неуверенности. "Это не любовь, это наваждение". Во всяком случае, можно сказать, что мысль о союзе с Ганской всецело завладела им и лишала его воображение творческой свободы.

Да если б эта женитьба была твердо решена! Но переписка между влюбленными полна ссор и упреков. Сестра Ганской, Алина Монюшко, написала Еве, что Бальзак - "расточитель, сумасброд, любитель свежего мясца". Ганская жеманно пишет Бальзаку, что ей страшно оказаться слишком старой для него. Она спрашивает: "Тебе нужны молодые девушки?" Он отвечает: "Право, это уж чересчур! Ведь я боюсь только одного - что я уже недостаточно молод для тебя! Я хотел бы, чтобы мне было двадцать пять лет. Будь старой сколько хочешь, только люби меня..." Сова тоже изощряется в колкостях.

"Домоправительница моя сказала: "Ах, вы любите, вы любите... Вы любите только самого себя (на прощание она старается выставить меня эгоистом), и, если бы вам предложили в невесты двадцатилетнюю девушку, у которой есть и титул и сто тысяч франков годового дохода, вы бы с удовольствием женились на ней..." "Прежде всего, - ответил я, - такой девушки нет". Весьма об этом сожалею, так как дальнейшие мои слова останутся недосказанными. А я хотел бы сказать, что, если бы такая невеста существовала, будь она столь же хороша собой, как мадемуазель де Дино (ныне госпожа де Кастеллан), и будь она, как сия красавица, урожденная Талейран, да имей она даже сто пятьдесят тысяч франков годового дохода, я все равно бы на ней не женился, так как за двоеженство ссылают на каторгу, а то и вешают..."

Влюбленный бенгали утратил пылкость.

"Она угасла от множества трудов, мечтаний, хлопот, тревог и выпитых чашек кофе. Впрочем, как всегда бывает у животных: сначала великий бунт, период пения у птиц, а когда зверьки увидят, что все бесполезно, они затихают и уже не подают голоса, как те собаки, которые в отсутствие любимого хозяина сперва поднимают адский шум, а потом скорбно умолкают..."

В феврале 1846 года Ганская пишет Бальзаку:

"Приезжайте в Рим; оттуда направимся во Флоренцию; из Флоренции проедем через нашу милую Швейцарию, через Женеву и Невшатель; устройте нас в Бадене и возвращайтесь в Париж, заканчивайте свои дела, пока мы будем лечиться на водах..."

Как же не ответить на такой призыв! Но увы! Когда Бальзак принял решение отправиться в Италию и сказал себе: "Всегда успеется написать книгу, которую не можешь сейчас начать", в тот самый день (верх незадачливости!), выйдя от знаменитого портного Вюиссона, на углу улицы Ришелье и бульвара он, перепрыгнув через канавку, разорвал себе связки на ноге. Ужасная боль, поездку пришлось отложить на две недели. Наконец около 20 марта он благодаря заботам доктора Наккара, своего преданного друга, уже мог ходить. При помощи барона Ротшильда и других влиятельных лиц Сова получила патент на торговлю марками. Труппа "бродячих акробатов" могла возобновить свое турне. Бильбоке, обзаведясь новым гардеробом, мчится в Рим; едет с друзьями на Борромейские острова, а оттуда в Швейцарию, Гейдельберг и Франкфурт; вместе с надеждой вновь возвращается к нему страсть, и теперь он строит "с женой" множество планов на будущее. Ганская как будто уже окончательно решила выйти за него замуж. Они купят замок в Турени, будут жить в деревне большую часть года, снимут в Париже квартиру в предместье Сен-Жермен и зиму будут проводить в столице.

Возвратившись из поездки, он приступает к выполнению планов. Вот что он намеревается сделать: купить на 80000 франков, взятых из "сокровища волчишки", акций Северных железных дорог; поехать в Вуврэ с Жаном де Маргонном и приобрести там имение, временно обставить дом кое-какой мебелью, которой он пользовался в своем холостяцком обиходе, а все недавно купленные старинные вещи приберечь для парижской квартиры. Итак, у него будет имение и двести акций Северных железных дорог! "Прочитав о таком достижении, разве ты не восхитишься своим волчком?" Ах, если бы удалось приобрести в Вуврэ замок Монконтур, он как раз продается!.. Монконтур, о котором он мечтает уже тридцать лет, очаровательный замок с башенками, красиво расположен на двух террасах над Луарой и весь отражается в ее водах. "Монконтур, прекрасные виды, тенистые аллеи для прогулок, и фрукты, и река у наших ног..." И Бальзак уже создает новую картину счастья: шесть лет супруги ради экономии проживут в Монконтуре, но, чтобы не заплесневеть в деревне, зимы будут проводить в Париже. Платформа Турской железной дороги находится у Ботанического сада, следовательно, поселиться надо в конце Бульваров. Само собой напрашивается мысль о площади Руаяль. Бальзак поищет там квартиру, где окна выходили бы на юг и имелись бы три комнаты для слуг. Ах, какие благоразумные планы, сколько у него рассудительности!

Из Германии пришли две вести, обрадовавшие его. Умер отец Георга Мнишека. Упокой Господи его душу! А все-таки после его кончины легче будет соединить браком жениха с невестой, и даже срочно надо это сделать. Пусть Ева поторопится!.. Тогда ведь и она окажется свободной. Вторая весть переполнила его радостью и гордостью. "Дорогая графиня" беременна, и он виновник этого события. Итак, у Бальзака будет сын; его назовут Виктор-Оноре. Несомненно, ребенок был зачат в Солере, между двадцатым и тридцатым мая, когда путешественники проезжали через Швейцарию. Бальзак возносит благодарственный гимн: "Дети любви не вызывают у матерей тошноты, беременность протекает легко. Но берегись всяких осложнений. Бедненький крошка Виктор-Оноре..." Какое мужество обретет Бальзак теперь, когда ему надо работать для "трех волков", для своего "малыша"! Вспомним, какое огромное место он всегда отводил в своих произведениях отцовскому чувству. Долги? Благодаря успеху он с ними справится. "Я внимательно обдумал, что можно сделать в отношении романов, и считаю, что долги я перекрою рукописями". Скажем, нужно отдать 2500 франков - на это достаточно рассказа. Нужно 7500 - сочиним роман и напечатаем в "Ла Пресс". Профан может счесть неприличным манеру создавать произведения в зависимости от требований кредиторов и газет. Бальзак придерживается иного мнения. Какие могут быть претензии к гению? "Разве станешь думать о таких вещах, когда нужно составить себе состояние, заработать на кусок хлеба? Разве Россини думал о славе, когда за сто экю писал "Севильского цирюльника"? Так же как я, когда писал "Физиологию брака", Россини думал о куске хлеба. И мы сами себе в том признавались..."

Итак, Виктор-Оноре существует, следовательно, родителям нужно вовремя пожениться, если они желают иметь законнорожденного ребенка, а не побочное дитя, узаконенное последующим браком. Но по многим причинам (предполагаемое время родов, опасность, угрожавшая поместью Ганской на Украине, сплетни) надо было совершить бракосочетание втайне. Потом можно было бы утверждать, что оно произошло до беременности. Оноре пришла следующая мысль: префект департамента Мозель - его однокашник по Вандомскому коллежу, Жермо, а пост главного прокурора в Метце занимает его друг Делакруа. Если найти в Лотарингии какого-нибудь несведущего или снисходительного мэра, можно было бы скрыть вывешенное "оглашение брака" под чужими свадебными объявлениями. Но необходимо было достать метрические свидетельства жениха и невесты. Бальзак тотчас запросил в Туре свои документы. У Ганской было при себе только одно удостоверение личности паспорт, составленный на русском языке. Пусть она побыстрее под предлогом скорой свадьбы Анны выпишет себе свидетельство о смерти своего мужа Венцеслава Ганского.

"Свидетельства о смерти твоего отца и матери совершенно излишни, пишет ей Бальзак, - но твоя метрика необходима. Надо ее затребовать и во что бы то ни стало добиться ее присылки. Ни в одной стране без этого документа нельзя пожениться". Однако Ганская родилась в 1800 году, а она молодилась - уменьшала свой возраст на шесть лет. Она не хотела признаться в этом Бальзаку. В сорок шесть лет женщине неприятно признаваться в таком обмане, если только она не отличается веселым цинизмом - черта, не свойственная Эвелине Ганской. Она предпочла окольный путь: решила родить втайне, доверить ребенка Бальзаку и уехать в Верховню.

Метрика была не единственной причиной такого решения. Когда настала минута соединить на радость и на горе свою судьбу с судьбой великого писателя, у Эвелины Ганской возникли прежние опасения. Несомненно, любовник был ей по душе, но она боялась безумств будущего своего супруга. "Не правда ли, я хороший счетовод?" - твердил он ей. Нет, он был плохой счетовод. Он столько говорил, что вверенное ему "волчишкино сокровище" священно, а между тем делал из него большие заимствования. Он хвастался своими биржевыми операциями с акциями Северных железных дорог, а между тем эти акции катастрофически падали. Он гордо заявлял в письме, что все его долги погашены, а в следующем письме они возрождались.

1   ...   45   46   47   48   49   50   51   52   ...   56


©netref.ru 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет