Моруа Андрэ Прометей, или Жизнь Бальзака



жүктеу 8.53 Mb.
бет56/56
Дата28.04.2016
өлшемі8.53 Mb.
1   ...   48   49   50   51   52   53   54   55   56
: wp-content -> uploads
uploads -> Приложение к части а1
uploads -> Рабочий проект
uploads -> Сабақтың тақырыбы: Спорттық ойын волейбол ойынға қосылған допты жоғарыдан немесе төменнен қабылдау
uploads -> С. Ж. Асфендияров атындағЫ
uploads -> Электив курс бойынша «аив-инфекциясының эпидемиологиясы, емдеуі және алдын алу» мпф қоғамдық денсаулық сақтау мамандығының 5 Курс студенттеріне 2011-2012 оқу жылына емтихан тест сұрақтары
uploads -> Жылдарга “Кургак учук-iv” программасы
uploads -> Қорытынды Пайдаланылған әдебиеттер


Кроме того, особа, которая может составить мое счастье, единственное счастье жизни бурной, трудовой, тревожной, полной превратностей, той жизни, которую я с юности и до сей поры веду в постоянной нищете, - это ведь не ребенок, не восемнадцатилетняя девочка, ослепленная славой, или прельстившаяся богатством, или покоренная чарами красоты. Ничего этого я не могу ей дать. Этой особе уже за сорок лет, и она перенесла много испытаний. Она очень недоверчива, и обстоятельства жизни усилили ее недоверчивость... Вполне естественно, что при том расположении мыслей, в каком я знаю ее уже десять лет, я сказал ей, что она ведь не вступает в брак с моими родными, что в полной ее воле будет видеться или не видеться с ними, а сказать так меня побудили честность, деликатность и здравый смысл.

Я не скрыл этого условия ни от тебя, ни от Лоры. Однако даже это обстоятельство, вполне естественное, показалось вам подозрительным, и вы сочли его только предлогом или каким-то дурным замыслом с моей стороны, желанием возвыситься, аристократничать, бросить своих близких и т.д. ...А между тем это чистейшая и единственная правда... Неужели ты думаешь, что твои письма, где ты наспех бросишь мне несколько ласковых слов, мне, который должен бы стать для тебя предметом гордости, а особенно письма, подобные тому, какое я получил вчера, могут привлечь к новой семье женщину такого характера и такой опытности?..

Я, конечно, не прошу тебя притворно выражать чувства, которых у тебя нет, - ведь только Богу да тебе известно, что с самого моего рождения ты отнюдь не душила меня поцелуями. И ты хорошо делала, ведь если бы ты любила меня, как своего обожаемого Анри, я, вероятно, стал бы таким же, как он, и в этом смысле ты была для меня хорошей матерью. Но я хотел бы, чтобы у тебя появилось сознание своих интересов, которого у тебя никогда не было, и чтоб ты хоть ради них не мешала бы моему будущему, я уж не говорю - моему счастью..."

Бальзак дивился слепоте своих родных. Как! У него такие серьезные шансы жениться на богатой и знатной женщине чудесной доброты, женщине, которой восторгается вся Россия и которая в Париже пользовалась бы большим весом и, занимая в свете видное положение, помогла бы выдать замуж обеих девиц Сюрвиль, а мать в угоду своему высокомерному характеру все готова испортить? Неужели Лора не понимает, что для госпожи Ганской ничего нет проще, как распроститься с Бальзаком и с его августейшей фамилией? Не делает этого госпожа Ганская потому, что ее дети и она сама все больше восхищаются Бальзаком. И неудивительно, что их возмущает, отчего его собственные родные не выказывают ему такого же уважения.

Бальзак - Лоре Сюрвиль:

"Не поворачивай в дурную сторону все, что я тебе говорю. Я говорю от чистого сердца и хочу тебе разъяснить, как вам надо себя вести в вопросе о моей женитьбе. Так вот, дорогая детка, надо действовать осторожно, обдумывать каждое слово, каждый свой поступок. В общем, если я окажусь в чем-либо неправ в этом длинном письме, не надо за это на меня сердиться; прими из моих советов то, что сочтешь верным, и главное - сожги письмо, и больше о нем говорить не будем. То же самое я рекомендую сделать и маме... Пожалуйста, запомни хорошенько, что у меня нет ни малейшего желания помыкать своими родными, быть самодержцем, требовать повиновения... Я хотел бы только, чтобы мои близкие не делали ошибок; если мои советы идут наперекор здравому смыслу, не станем больше говорить об этом... Я жажду лишь одного: полного спокойствия, семейной жизни и более умеренного труда, чтобы завершить "Человеческую комедию".

Думается, все теперь ясно, и, если вдруг мои планы здесь осуществятся, я надеюсь создать, как говорится, хорошую семью. Если же меня постигнет полная неудача, я заберу библиотеку и все, что мне принадлежит на улице Фортюне, и как философ построю по-новому свою жизнь и свое будущее... Но на этот раз я поселюсь где-нибудь на полном пансионе, сниму одну меблированную комнату, чтобы иметь независимость во всем, не связывать себя даже обстановкой... Для меня в нынешнем деле, оставив в стороне чувство (неудача меня морально убила бы), возможно лишь одно решение - все или ничего, орел или решка. Если я проиграю, я жить не стану, я удовлетворюсь мансардой на улице Ледигьер и сотней франков в месяц. Мое сердце, ум, честолюбие стремятся только к тому, чего я добиваюсь вот уже шестнадцать лет; если это огромное счастье мне не достанется, мне больше ничего не надо, ничего я не хочу.

Не следует думать, что я люблю роскошь; я люблю роскошь, собранную на улице Фортюне, но при условии, что ей будут сопутствовать прекрасная женщина знатного рода, жизнь с нею в достатке и прекрасные знакомства; сама же по себе роскошь не вызывает во мне никаких нежных чувств. На улице Фортюне все создано лишь во имя Ее и для Нее..."

Была и другая обида, правда, маленькая. В начале своего пребывания на Украине он получил несколько писем от своих племянниц, и эти девичьи письма, полные "кошачьей" ласковости и остроумия, очень забавляли графиню Анну. А затем Софи и Валентина перестали писать из-за того, объясняла госпожа Бальзак, что дядя Оноре перестал им отвечать. "Как! Ты, моя мать, находишь, что твой пятидесятилетний сын обязан отвечать племянницам! Да мои племянницы должны считать для себя честью и радостью, если я черкну им несколько слов..." Матери пришлось смириться перед такой бурей. Софи и Валентина снова принялись подражать госпоже де Севинье. Очаровательная Софи вела также дневник. В этом семействе всех тянуло к перу. Первого января 1849 года Софи описывала обед, который они с Валентиной устроили на улице Фортюне "у бабуси"...

"Бедная бабуся! Какая радость для нее принимать нас, изображать из себя важную даму, какой она была когда-то... В большом камине с лепными украшениями пылал яркий огонь... а какой был славный обед - все любимые наши кушанья! Франсуа и Занелла усердно хлопотали вокруг нас! Один лишь папа был печален и мрачен... Дядя в России! Он даже не написал нам! Живет он там в роскоши, в богатстве и думать позабыл о своих бедненьких племянницах".

Софи влюбилась в сына Зюльмы Карро - любовь оказалась без взаимности. Что касается дядюшки Даблена, то он, явившись с обычным своим новогодним визитом, не принес подарка.

"Фи, какой гадкий! Старый холостяк, у которого сорок тысяч франков годового дохода, одержим страстью ко всякому старинному хламу и мог бы, кажется, подарить хотя бы китайскую чашку за два франка. Впрочем, в его годы скряжничать простительно.

Дядя Оноре написал наконец. Письмо грустное. Он еще не уверен, что состоится его женитьба на красивой и знатной графине Ганской. А будет ли Он счастлив? Она очень гордая и при всей дядюшкиной знаменитости будет ставить его ниже себя. Может быть, я ошибаюсь. Поэтому я горячо желаю, чтобы все вышло по его желанию. А все-таки это разлучит нас. Мы будем унижены. Но какое это имеет значение? Буду нынче вечером молиться о женитьбе дядюшки... Я хочу любить его таким, каков он есть... Он сообщил бабушке, что назначает ей содержание сто франков в месяц. Какое счастье! Надо признать, что близ важной дамы чувства его облагораживаются и сердце возрождается. Он добрый человек. Он любит по-настоящему..."

Юная Софи - умница, она уже понимает, что настоящая любовь порождает доброту. Она жалеет своих родителей и прощает им, что они неудачники в жизни: "Боже мой, как мучительно видеть, что отец, такой мужественный человек, утратил мужество! Он столько работал!.. Он ложится спать, но не спит..." И вот, чтобы развлечь папу, Софи возит его в Тюильри или в Нейи. "Как хорош Париж! Как прекрасно солнце! Как воздух свеж и мягок!.."

Натуралисту любопытно наблюдать у Софи и Валентины черты "небесного семейства", проявившиеся и у нового поколения. В обеих девушках заметна склонность писать, легкое тщеславие, природная доброта. И тон и манеры у них мещанские, от деда и бабки они унаследовали инстинктивное почтение к знатности и презирают торговцев. Даблен несколько отличается от обычных торгашей. Он любит красивые, художественные вещи, с удовольствием слушает, как Софи играет на пианино.

"Я уважаю его, но из гордости не показываю ему этого. Он богат, и я не хотела бы смешиваться с тем сбродом, который метит на его наследство..." Впрочем, когда Даблен "окружен своими приспешниками, в нем проступают вульгарные черты, он позволяет себе топорные шутки и смеется, как лавочник..." Все Бальзаки, как известно, артистические натуры. Они забывают, что кое-кто из их предков тоже держал лавку в квартале Марэ. Мама закончила пьесу "Счастливая женщина". Папа прочел ее и раскритиковал. "Создавая произведения искусства, - говорит Софи, - никогда не надо слушать суждения своих родных, близкие судят то слишком мягко, то слишком строго". Право, можно подумать, что мы в Вильпаризи, в 1820 году.

Бальзак - Лоре Сюрвиль, 25 июня 1849 года:

"Письма твоих девочек доставляют здесь несказанное удовольствие. По их слогу, по почерку и по содержанию наши читатели уже угадали характер обоих авторов, склад ума и тип красоты, свойственный каждой. Их писем громогласно требуют здесь, когда приходит славный толстый пакет, на котором я узнаю твой почерк. Если когда-нибудь графиня Анна приедет в Париж, она часто будет давать девочкам билеты к Итальянцам, в Оперу и в Опера-Комик. Но возможно, отъезд в Капестан похитит у Парижа этих двух крошек. Ты мне пролила целебный бальзам на душевную рану своими словами о Капестане. Сюрвиль привел наконец к цели свою ладью..."

Но ладья самого Бальзака еще плыла в тумане. Энергичному сумасброду Лоран-Жану было поручено вести переговоры с издателями и редакторами газет. Госпожа Бальзак должна была подписывать договоры, но не обсуждать их. Поверенный в делах проявил много рвения и ума, но все же не мог добиться постановки "Дельца". Он сообщал в Верховню театральные новости. Гоштейну удавалось делать полные сборы в его театре - благодаря "вековечным "Мушкетерам". Из всех театров на Бульварах только он ухитряется в настоящее время выколачивать деньги. Успех имел еще один театр, который ставил маленькую пьесу, нападавшую на Республику. Лоран-Жан находил, что эта пьеса - большая низость. "Целый год терпеть правительство, которое ты ненавидишь, каждый день кланяться ему, платить ему, как дурак, и воображать, что твоя честь спасена, если ты по вечерам будешь помаленьку высмеивать его, - это полная потеря смелости". Лоран-Жан торопил Бальзака, просил поскорее прислать ему шедевр: "Не хочу тебя упрекать, но вот уже полгода как Франция овдовела, утратив своего гения, и я не вижу, чтобы ты готовил что-то великое... Твой лакей Лоран-Жан".

Госпожа Ганская, Анна и Георг Мнишек по-прежнему проявляли "беззаветную привязанность" к нему, нежность, стремились вырвать сорняки, которыми поросла дорога его жизни, но самое главное дело - свадьба - все откладывалось, и эти отсрочки раздражали Бальзака. "Надежды застопорились". Графиня Эвелина зависела от царя; чтобы узаконить передачу имения Анне Мнишек, учредить пожизненную ренту и даже на то, чтобы заключить церковный брак, требовалось разрешение императора, которое еще не было получено, несмотря на мольбы и хлопоты.

Бальзак - Его Сиятельству графу Уварову, министру народного

просвещения, Санкт-Петербург, 5 января 1849 года:

"Скоро уже шестнадцать лет, как я люблю благородную и добродетельную женщину... Особа эта является русской подданной, и полнейшая ее преданность не подлежит сомнению. Разумеется, высокие качества ее оценены по достоинству, ибо вам все в России известно... Она не хочет выйти замуж за иностранца без согласия августейшего повелителя. Однако ж она удостоила меня права просить об этом согласии. Я отнюдь не ропщу на покорность госпожи Ганской, ибо нахожу это естественным. Соответственно своим политическим убеждениям я никогда не критикую и тем более не иду против законов любой страны. Если б я давно уже не исповедовал таких принципов, меня привела бы к ним судьба тех людей, которые их не придерживаются. Впрочем, меня не страшит то, что счастье моей жизни ныне зависит исключительно от Его Величества императора Российского, и мое ожидание счастливого исхода становится почти что радостной убежденностью в этом, настолько я верю в рыцарскую доброту Его Величества, равную его могуществу..."

В молодости Бальзак промурлыкал бы: "Та-та-та".

Но доживет ли он до дня свадьбы? Он тяжело заболел. Уже давно сердце беспокоило его. В 1849 году беспокойство сменилось жестокой тревогой. Он не мог ни ходить, ни поднять руку, чтобы причесаться, - сразу начиналось удушье. Несколько раз приступы были так сильны, что могли привести к смерти. Обитателей Верховни лечили два врача - доктор Кноте и его сын, ученики знаменитого немецкого доктора Франка, пользовавшегося европейской известностью и практиковавшего в Санкт-Петербурге. Бальзак считал, что оба доктора очень хорошо его лечат. Их диагноз - гипертрофия сердца. Они стремились "восстановить затрудненное кровообращение в венозной системе" и очистить загустевшую кровь. Но когда больного заставляли съедать натощак целый лимон, у него поднималась такая рвота, что ему казалось, будто он сейчас умрет. "Однако при моем бычьем организме властительнице человечества придется еще повозиться со мной. Я состою в оппозиции, которая называется жизнью". Мать напомнила ему, что в семействе Саламбье ни она сама, ни бабушка не переносили лимонов.

В таком состоянии невозможно было отправиться в обратный путь. Сначала Бальзак назначил отъезд на сентябрь 1849 года, но в это время он чувствовал себя слишком плохо для подобного путешествия. "Нужно лечиться еще шесть или восемь месяцев для того, чтобы клапаны сердца вновь приобрели эластичность..." - писал он родным. Ему нравился доктор Кноте гофмановский персонаж, составлявший секретные порошки и коллекционировавший скрипки. Молодые супруги Мнишеки без всякого неудовольствия и даже с радостью приняли эту затяжку пребывания у них больного Бильбоке (он уже прожил в Верховне больше года). Однако у них самих были свои беды: два пожара, три судебных процесса, рухнувшие постройки, неурожай. Граф Георг, который до сих пор сам управлял имением, где трудилось пятьсот хлеборобов, подумывал о том, чтобы сдать всю землю в аренду, оставив себе только усадьбу и парк.

Бальзак почти каждую зиму страдал бронхитом. В 1850 году он сильно простудился, ему казалось, что он умрет, выкашливая свои легкие. Он писал родным:

"Пришлось безвыходно сидеть в своей комнате и даже лежать в постели, но наши дамы по великой своей доброте приходили составить мне компанию, не брезгуя моим страшным кашлем и харканьем, ведь меня всего выворачивало, как при морской болезни. Меня бросало в пот, словно я заболел потницей. Словом, намучился я, но теперь распростился с недугами и даже акклиматизировался".

Что касается "великого дела", то все тут могло еще устроиться в желанном смысле. Со стороны госпожи Ганской было бы настоящим самопожертвованием согласиться выйти замуж за тяжело больного человека, который уже физически не мог быть ее возлюбленным, а как писатель, по всей видимости, впредь работать будет очень мало. Вдобавок политическая ситуация во Франции оставалась тревожной и смутной. Луи-Наполеон стал президентом Второй республики; Бальзак и его матушка не ждали добра от этого бесхарактерного человека.

"Что касается бедняги президента, из всего видны его умственная усталость и озабоченность. Он, по-видимому, не способен носить непроницаемую маску и всегда так встревожен, что зачастую отвечает да вместо нет и по большей части не понимает того, что ему говорят. А в воздухе уже вновь повеяло недовольством. Каждый спрашивает себя: "Чем все это кончится?"

Благоразумно ли было для Эвелины Ганской расстаться с украинским имением, с положением владетельной особы, чтобы подвергаться в чужой стране опасностям восстания и исполнять обязанности сиделки при больном?

Зима 1849/50 года прошла очень тяжело. Три недели Бальзак не выходил из спальни, бессменной сестрой милосердия состояла при нем госпожа Ганская, а единственным его развлечением было смотреть, как Анна Мнишек, разодетая с царственной пышностью, собирается на балы в соседние поместья. Наконец в марте 1850 года пришли все разрешения от императора, все бумаги были в порядке, и Бальзак мог отправиться в Бердичев, где должно было состояться его бракосочетание. До последней минуты он все сомневался в своем счастье. Однако он засыпал госпожу Бальзак подробнейшими указаниями относительно его возвращения домой, на улицу Фортюне, вместе с "дорогой супругой". Он просил, чтобы в жардиньерках стояли "красивые-красивые цветы", а в вазах кустики капского вереска. До приезда новобрачных требовалось переплести все книги. Хозяйственные распоряжения Бальзака отличались такой же подробностью, как и описания в его романах.

За три дня до свадьбы он еще не был уверен, что она действительно состоится. Одиннадцатого марта он писал матери: "Все готово для известного тебе дела, но я напишу о нем, только когда все кончится. Здесь, как и повсюду, эти вещи можно считать совершившимися, лишь когда выйдешь после церемонии". Стрелки весов, на которых Эвелина взвешивала все за и против, колебались до последнего мгновения. Наконец жалость, любовь и слава взяли верх, и она решилась.

Свадьба состоялась четырнадцатого марта, в семь часов утра, в Бердичевском костеле св.Варвары, где, как писал Декав, "с крыши стекала вода от тающего снега, а на колокольне трезвонили колокола"; обряд совершал аббат граф Озаровский, присланный епископом Житомирским. Одним из свидетелей был Георг Мнишек. "Графиня Анна сопровождала мать, и обе сияли от радости", - пишет Бальзак. После бракосочетания все семейство поехало обратно, в Верховню, и прибыло туда только в десять часов вечера; все были измучены. Азиатские ветры сотрясали дом. Бальзак задыхался. Пятидесятилетняя новобрачная страдала от приступа подагры: "Руки и ноги у нее так распухают, что она не может шевелить пальцами, не может ходить..." Доктор Кноте назначил страдающей артритом помещице любопытное и садистское лечение: "Она ежедневно погружает ступни в утробу молочного поросенка, которого режут и вскрывают при ней, так как нужно, чтобы ступни спутались еще трепещущими внутренностями животного. Нечего и рассказывать, как пронзительно визжит поросенок, не понимая, что ему оказывают великую честь, и стремясь избавиться от нее..." Ни муж, у которого сердце отказывалось служить, ни жена, больная ревматизмом, не в силах были совершить путешествие. Отъезд отложили до конца апреля. "Надеюсь, что еще в апреле я вернусь в Париж... Увы! Для моего здоровья очень нужен воздух родины, надеюсь, что он поможет и моей жене, здоровье которой тоже в плачевном состоянии..."

Женившись, Бальзак написал четыре торжествующих письма: своей матери, сестре, доктору Наккару и другу тяжелых дней Зюльме Карро.

Бальзак - госпоже Карро, 17 марта 1850 года:

"Мы с вами такие старые друзья, что вы только от меня должны узнать о счастливой развязке великой и прекрасной драмы сердца, длившейся шестнадцать лет. Итак, три дня тому назад я женился на единственной женщине, которую любил, которую люблю еще больше, чем прежде, и буду любить до самой смерти. Союз этот, думается мне, - награда, ниспосланная мне Богом за многие превратности моей судьбы, за годы труда, за испытанные и преодоленные трудности. У меня не было ни счастливой юности, ни цветущей весны, зато будет самое блистательное лето и самая теплая осень..."

Доктору Наккару он сообщил о своих ослепительных родственных связях и о плачевном состоянии своего здоровья. Что теперь скажут завистники, узнав, что он стал мужем правнучки Марии Лещинской, зятем адъютанта русского царя, племянником первой статс-дамы императрицы? Но что скажет доктор Наккар, увидев, что его пациент не в силах подняться по двадцати ступенькам, что его мучит удушье, что он не может стоять и все присаживается? Бальзак опьянен полным успехом своих планов, но не питает никаких иллюзий относительно будущего. Бедук даровал ему этот союз, о котором он мечтал всю жизнь, но он знает, что брачное ложе будет для него ложем смерти. Подобно Мари Верней в "Шуанах", он мог бы сказать: "Жить осталось только шесть часов". В 1834 году он написал: "Вот было бы любопытно, если бы автор "Шагреневой кожи" умер молодым". Любопытно? Нет, неизбежно. Разве возможно прожить до старости, когда еженощно сжигаешь свою жизнь? Но "во что бы то ни стало умереть надо в своем гнезде". Бальзак торопится привести жену на улицу Фортюне.

Но надо еще съездить в Киев, чтобы там вписали госпожу де Бальзак в паспорт мужа и выдали визу на выезд из Российской империи. Во время этой поездки он получил воспаление глаз. Он не может ни читать, ни писать: какое-то черное пятно застилает бумагу. После нового лечения доктор Кноте отпускает супругов, и 25 апреля они трогаются в путь. Они ехали через Краков и Дрезден, и путешествие их было ужасным. Дороги развезло, карета увязала в грязи по самые дверцы. Задыхающемуся, почти слепому Бальзаку приходилось вылезать из берлины и сидеть на размокшей земле, пока крестьяне, вооружившись самодельным домкратом, вытаскивали из грязи карету. Бальзак хватался за сердце и дышал с трудом.

Ева де Бальзак - своей дочери Анне, Броды, 30 апреля 1850 года:

"Меня очень беспокоит его здоровье: приступы удушья у него случаются все чаще, да еще крайняя слабость, совсем нет аппетита, обильный пот, от которого он все больше слабеет. В Радзивилове нашли, что он ужасно переменился, что его с трудом можно узнать... Я его знала семнадцать лет, а теперь каждый день замечаю какое-нибудь новое его качество, которого я не знала. Ах, если бы вернулось к нему здоровье! Прошу тебя, поговори о нем с доктором Кноте. Ты и представить себе не можешь, как он мучился эту ночь. Я надеюсь, что родной воздух пойдет ему на пользу, а если надежда обманет меня, поверь, участь моя будет печальна. Хорошо женщине, когда ее любят, берегут. С глазами у него, бедного, тоже очень плохо. Я не знаю, что все это значит, и минутами мне очень грустно, очень тревожно..."

А в заключение: "Бильбоке говорит, что он поправится, как только вступит на французскую землю". Десятого мая они прибыли в Дрезден. Бальзак, не видя букв, которые выводил на бумаге, написал Лоре Сюрвиль: "Наконец-то мы здесь, живы, но больны и устали. Подобное путешествие сокращает жизнь на десять лет; сама посуди, каково это было: бояться, что мы в дороге опрокинемся и задавим - она меня, или я ее, или оба умрем, задавив друг друга. А ведь мы друг друга обожаем..." Бальзак настоятельно просил и Лору, и госпожу Бальзак, чтобы старуха мать не дожидалась супругов на улице Фортюне. Ведь это было бы неприлично. "Моя жена должна поехать к ней и засвидетельствовать ей свое почтение. Когда это будет сделано, мать может по-прежнему выказывать свою преданность; но она унизит свое достоинство, если останется и будет помогать нам распаковывать вещи". Госпожа Бальзак-старшая (вежливая замена эпитета вдовствующая) должна была вручить ключи слуге-эльзасцу Франсуа Мюнху и отправиться ночевать к дочери в Сюрен.

Путешественники задержались на несколько дней в Дрездене, где их радушно приняли друзья Евы. Супруги ходили по магазинам. Бальзак купил себе превосходный дорожный несессер, а его жена - "жемчужное ожерелье, которое святую и то бы свело с ума". Своим детям госпожа де Бальзак написала: "Метр Бильбоке целует вас". Супруги казались счастливыми, насколько можно быть счастливыми, когда вблизи во мраке бродит смерть.

Наконец в тихий майский вечер они прибыли в Париж. Утром этого самого дня старуха мать покинула дом и уехала в фиакре, предварительно украсив, по приказанию сына, жардиньерки цветами и поставив в вазы кустики капского вереска. В сумерки на улице Фортюне остановилась дорожная карета. Из нее, задыхаясь, вылез почти слепой мужчина, изнуренный двухдневным перегоном и бессонницей, а за ним - все еще красивая женщина. Кучер позвонил. Никакого ответа. В доме, однако, жили, в окна видно было, что все комнаты освещены и украшены цветами. Несмотря на долгие и громкие звонки, никто не вышел отворить дверь. Прибытие, которое Бальзак хотел обставить столь торжественно, походило на дурной сок. Среди ночи кучеру пришлось идти к слесарю Гримо, проживавшему на улице Фобур-Сент-Оноре в доме N_175. Когда же наконец супругам удалось войти в особняк, так любовно убранный, они убедились, что на Франсуа Мюнха, их слугу, внезапно напало буйное помешательство. Он все разгромил в доме, потом забаррикадировался. Чтобы сдать его в больницу, надо было дождаться рассвета. Расплатившись со слесарем, с кучером и отпустив обоих, Ева ушла к себе, в красную спальню, а Оноре к себе, в голубую спальню. Последний лоскуток шагреневой кожи, лежавший в его жилетном кармашке, стал совсем маленьким - не больше лепестка розового подснежника.

XLI. НАВСТРЕЧУ СМЕРТИ

Когда дом построен, в него входит Смерть.

Турецкая пословица

"Бильбоке доехал в таком ужасном состоянии, в каком ты никогда его не видела. Он ничего не видит, не может ходить, то и дело теряет сознание", писала Ева своей дочери Анне. Бальзак не в силах был подняться с постели, жена сидела возле него. На следующий же день после его возвращения доктор Наккар навестил своего пациента и друга. Испуганный состоянием больного, он тотчас потребовал созвать консилиум, который и состоялся 30 мая. Врачи предписали пустить кровь или поставить кровососные банки, давать слабительное и мочегонное; предписали избегать всяких волнений, говорить мало и вполголоса.

В заметках доктора Наккара говорится и о его личном впечатлении. У него уже не было никакой надежды. Бальзак внешне так изменился, что эта перемена ни от кого не могла укрыться. "А уж тем более от врача, который пользовал, изучал и любил больного с детских его лет. Каким зловещим признаком была для него эта перемена!" Наккар установил, что болезнь сердца развилась и приняла новый, роковой характер. Бальзак задыхался, говорил отрывисто, прерывающимся голосом. Однако в течение нескольких дней надеялись, что лечение и отдых улучшат - хотя бы временно - его состояние.

Госпожа де Бальзак сохраняла олимпийское спокойствие, очень подходившее к ее челу Юноны. В письме от 7 июня к "возлюбленной дочери, дитяти своего сердца" она со странным равнодушием сетует, что не может "избавиться от бивуачных порядков в доме, отчего уходит так много времени, и притом досаднейшим образом".

Бальзак, почти совсем потерявший зрение, диктовал жене свои письма. Эта работа, медицинский уход, домашние хлопоты так поглощали хозяйку дома, что она едва урывала в сумерки минутку, чтобы походить в садике "между кустами цветущей сирени и отцветающего ракитника" и подумать о своих детях, "погружаясь мыслями в даль грядущего".

Когда Ева де Бальзак говорила в письмах о своем желании "жить в уединении с двумя своими дорогими детками", была ли у нее уверенность, что ее мужу недолго осталось жить? Такого впечатления не создается. "Лечение, - говорит она, - дало прекраснейшие результаты. Бронхит прошел, глаза начинают видеть, обмороки прекратились; припадки удушья случаются все реже". Но госпожа де Бальзак не может отойти от своего больного. Ей даже некогда съездить в монастырь, навестить Лиретту Борель, в монашестве именуемую сестрой Марией-Доминикой. Ева - преданная сиделка.

Преданная и мужественная. Она стойко переносит перемену в условиях жизни, усталость и тревогу.

"Никогда я не чувствовала себя так хорошо. Воздух Франции очень полезен для моего здоровья... Я наконец познакомилась со свекровью; так как обязанности сиделки не дают мне выходить из дому, она сама приехала навестить сына; здоровье ее совсем поправилось, а что касается ее самой, то, между нами будь сказано, это elegantka zestarzala [престарелая щеголиха (польск)], вероятно, она была очень хороша собой... К счастью, она не так уж часто будет требовать от нас внимания и почтения, ибо на лето уехала в Шантильи. Дочь мне больше нравится, очень маленькая, кругленькая, как шарик, но у нее есть и ум и сердце. Муж ее прекрасный человек, а девочки просто прелесть".

Между Евой де Бальзак и Лорой Сюрвиль завязалась дружеская переписка.

Ева - Лоре Сюрвиль, 1 июня 1850 года:

"Бедному Оноре нынче утром пускали кровь... Наш чудесный доктор Наккар навещал его... Мы много говорили о вас нынче утром, и он был так растроган... Конечно, для вас не окажется новостью, что доктор Наккар одна из прекраснейших душ, какие вышли из рук Создателя".

Доктор Наккар у нее в большой милости: "Невозможно найти человека более ученого и вместе с тем более простого, более любезного и обаятельного". Софи Сюрвиль уже готова полюбить свою новую тетку, называет ее (в подражание дяде) "прелестная"; племянницы считают, что она оказывает благотворное влияние на своего гения. "С тех пор как дядя заболел, а потом женился, он стал такой милый и ласковый со своими". Все "небесное семейство" пьянеет от гордости, и все приятели чванятся оттого, что принц-президент Республики (Луи-Наполеон) приказал справиться о здоровье Бальзака.

Но Ева находит, что жизнь очень печальна "в этом несчастливом доме... Да неужели Господь Бог не сжалится наконец над нами? Неужели мы еще мало настрадались?" Но Бальзак хранит веру в будущее. Еще блестят его прославленные карие глаза с золотыми точечками, хотя лицо, покрытое могильной бледностью, опровергает этот уцелевший признак молодости. "Он стал лишь тенью самого себя..." - пишет Лоран-Жан, которого ужаснул облик друга. А Готье писал потом: "Нет ничего опаснее, как осуществленное желание... Совершился долгожданный супружеский союз; гнездышко для счастливой жизни выстлано пухом; "Бедные родственники" получили всеобщее признание. Это было слишком хорошо; ему оставалось только умереть... Но никто не ждал роковой развязки... Мы были твердо убеждены, что он переживет всех нас". Бальзак так часто и так убедительно говорил о долголетии, которое сулил ему колдун Балтазар, что и друзья в конце концов уверовали в это предсказание.

Добрый Тео, собравшийся ехать в Италию, 19 июня пришел на улицу Фортюне проститься. К несчастью, больного не было дома: он поехал в коляске (безумная неосторожность) в таможню выкупать свои дрезденские приобретения. Как у кузена Понса, коллекционер в нем бросал вызов болезни, только бы защитить свои сокровища. Он был в отчаянии, что разминулся с Готье, и продиктовал жене короткое письмо к нему: "Хоть вы и не застали меня дома, это не значит, что мне стало лучше. Я лишь кое-как дотащился до таможни - вопреки запрещениям врачей... Мне подают большие надежды на выздоровление, но я навсегда должен оставаться на положении бессловесной и недвижимой мумии. Я хочу хоть этим письмом ответить на вашу дружбу, она мне стала еще дороже в одиночестве, в котором держит меня медицина". В конце письма больной собственноручно нацарапал" каракулями, которые почти невозможно было прочесть: "Я больше не могу ни читать, ни писать". С какой силой он описал бы в одном из своих романов эту смерть заживо и эту трагическую беспомощность!

Несколько раз у больного и его жены появлялась иллюзия выздоровления. Доктор Наккар, приходивший каждый день, поставил диагноз - острое белковое мочеизнурение; он видел в кажущемся улучшении лишь временное ослабление болезни. У старика врача сложилось наилучшее впечатление о госпоже Ганской: "благородное, великодушное и возвышенное сердце". Бальзака навестили Поль Мерис и Огюст Вакери; больной принял их в халате, полулежа в глубоком кресле. Посетители пожали ему руку, пытаясь скрыть свою печаль. "Побеседуйте с моей женой, - сказал им Бальзак. - Мне сегодня запрещено разговаривать, но я буду вас слушать".

Побывал у больного и Виктор Гюго, полный важности и дружелюбия, пышущий здоровьем. Он пришел в хороший день: Бальзак был весел, полон надежды, не сомневался в своем выздоровлении, смеясь, показывал свои отеки. Впоследствии Гюго рассказал об их беседе.

"Мы много говорили и спорили о политике. Он упрекал меня за мою "демагогию", а я его - за легитимизм. Он мне говорил: "Как вы могли так безмятежно отказаться от звания пэра Франции, самого прекрасного после титула короля Франции!" И еще он говорил мне: "Я приобрел особняк Божона без сада, но зато с хорами в маленькой часовне, что стоит на углу улицы. У меня на лестнице есть дверь, ведущая в часовню. Один поворот ключа - и я могу слушать мессу. Для меня эти хоры дороже сада". Когда я уходил, он, с трудом передвигаясь, проводил меня до этой лестницы, показал эту дверь и крикнул жене: "Главное - пусть Гюго посмотрит все мои картины!"

Случалось, что, говоря о Гюго, Бальзак отзывался о нем сердито и несправедливо, но в глубине души любил его и восхищался им. Они были самыми великими людьми своего времени, и оба знали это.

Письма, приходившие из России от Анны Мнишек, по-видимому, были откликами на успокоительные вести из Парижа: "Слава Богу! Да будет тысяча раз благословенно имя Господне за то, что в драгоценном здоровье моего милого отца наступило заметное улучшение... О улица Фортюне, радость души моей, миллион раз счастливая! Улица, так удачно названная!.." [Фортюне (fortunee) - по-французски означает "счастливая"] Анна Мнишек передает, что доктор Кноте сказал ей; "Ах, если бы я мог еще месяц полечить господина де Бальзака, а главное - если бы мне удалось убедить его съедать ежедневно по лимону, он бы теперь выздоровел..." Святая простота!

В июле дела пошли плохо. Один из участников консилиума, доктор Луи, сказал Виктору Гюго: "Он проживет месяца полтора, не больше". Отеки стали чудовищными. Лора писала матери:

"Доктор смело назначил поставить больному водянкой на живот сто пиявок, в три приема... Но несмотря на веселость, никогда не покидающую супругов, несмотря на каламбуры Оноре, на его шутки под самым носом у смерти, он так походил на умирающего, что моя невестка спокойно сказала" Софи в ту ночь, когда обнаружился перитонит; "Я думала, что потеряю его". Но чудесная надежда, которая не оставляет ее, вскоре взяла свое, и утром она не моргнув глазом без страха поставила последние тридцать пиявок... Моя невестка кажется мне загадкой. Знает ли она об опасности?" Или не знает? Если знает, то ведет себя героически".

Несомненно, она знала об опасности. Наккар не стал бы обманывать эту женщину, стойкость которой была для него очевидна. Он одобрял в ней твердость души. Чему послужили бы стоны и сетования? Гораздо лучше было с ее стороны старательно ставить пиявки и не подрывать веру в благополучный исход, не иссякавшую у Бальзака, к которому в минуты просветления возвращалась вся сила ума. Он говорил о будущих своих романах. Подсчитывал, сколько времени понадобится, чтобы их написать. "Один лишь Бог знает, - читаем мы в заметках доктора Наккара, - как много потеряно из-за того, что не собрали последних высказываний Бальзака, его замечаний о созданных им характерах, о его планах и замыслах... которые впервые его перо уже не могло запечатлеть".

"Среди тяжких органических разрушений господин де Бальзак, всегда понимавший до конца участь человеческую, пожелал побеседовать с достойным священнослужителем, для коего религия была лишь высшим выражением вселенского разума. Каким горестным зрелищем было душевное спокойствие человека, еще молодого, видящего, как обрывается поток славы, достигнутой его трудолюбием, ценою тридцатилетней деятельности, бессонных ночей и высоких познаний, как исчезает надежда увидеть завершенным свое творение, а более всего этого - надежда на семейное счастье, завоеванное им..."

Священник, о котором идет речь, аббат Озур, был настоятелем церкви Сен-Филипп-дю-Руль, он отправлял службы и в пресловутой часовне Божона. Бальзак в своих романах часто описывал смерть: смерть отца Горио, смерть госпожи де Морсоф, смерть Понса, смерть Валентины Граслен и многих других своих героев. Можно быть уверенным, что его последние беседы со священником были возвышенны и достойны великого писателя. Доктора отказались делать пункцию. Водянка в форме сальной, казалось, превращала мышечные ткани в жировые. И все же, когда больной пятого августа поранил себе догу, ударившись о стол, из раны хлынула вода. В тот же день жена написала под диктовку Бальзака письмо Фессару: "У меня новая болезнь нарыв на правой ноге. Вы поймете, как это увеличило, мои мучения. Я думаю, все это цена, назначенная небом за огромное счастье моего брака". Он подписался собственноручно, а под его подписью Ева добавила: "Вы, вероятно, спрашиваете себя, дорогой господин Фессар, как у горемычного секретаря хватило силы написать это письмо; но ведь для этого несчастного существа все кончается, он в таком состоянии, когда человек становится лишь механизмом, действующим до-тех пор, пока Провидение по милосердию своему не сломает его пружину..."

Итак, у нее не оставалось иллюзий. А были ли у нее иллюзии, когда она шла под венец в Бердичеве? Маловероятно. Решение она приняла поздно, но, как говорила Лора, это было героическое решение - ведь госпожа Бальзак знала, что ей придется ходить за больным, за умирающим и что, вторично оставшись вдовой, она окажется в бедственном положении. Несколько раз, "но еще не очень часто" бред ненадолго затуманивал высокий разум Бальзака, и "это удивляло самого больного, так как, очнувшись, он все озирался вокруг". Затем обнаружилась гангрена, вызванная артериитом, и запах разлагающихся тканей стал ужасным. В последнем своем распоряжении доктор предписал больному полный покой, велел давать ему отвар белены и наперстянки, посоветовал открыть двери и окна и "поставить в комнате умирающего в нескольких местах глубокие тарелки с раствором карболки". Раз уж Наккар говорил "в комнате умирающего", хотя его друг еще дышал, значит, он считал, что все кончено. Красная, сухая и палящая рана не оставляла никакой надежды. Рассказывают, что Бальзак перед тем, как он потерял сознание, произнес: "Только Бьяншон мог бы меня спасти". Вероятно, в смутном, затуманенном сознании, в бреду, предшествовавшем агонии, он жил лишь в мире "Человеческой комедии".

В воскресенье, 18 августа, в девять часов утра, Ева позвала аббата Озура. Бальзака соборовали, он слабыми знаками показал, что понимает это. В одиннадцать часов началась агония. Госпожа де Бальзак, измученная трехмесячной бессонницей, пригласила сиделку. Во второй половине дня приехала справиться о состоянии больного жена Виктора Гюго. А вечером сам Виктор Гюго, хотя он был приглашен в тот день на ужин к своему дяде Луи Гюго, нанял фиакр и велел отвезти себя на улицу Фортюне проститься с единственным писателем, равным ему.

"Я позвонил. Светила луна, затененная облаками. Улица была безлюдна. Никто не вышел отворить. Я позвонил еще раз. Дверь отперли. Появилась служанка со свечой.

- Вам что угодно, сударь? - спросила она.

Она плакала. Я назвал себя. Меня провели в гостиную, находившуюся в нижнем этаже; напротив камина стоял на подставке огромный мраморный бюст Бальзака работы Давида. Посреди комнаты горела свеча на богатом овальном столе, ножками которому служили шесть позолоченных изящных изваяний. Вышла другая женщина, которая тоже плакала. Она сказала мне:

- Он умирает. Барыня ушла к себе. Со вчерашнего дня доктора уже бросили его..."

Ева Бальзак ушла, чтобы отдохнуть несколько часов. Агония могла продлиться долго, а умирающий уже не нуждался в уходе. Сиделка сказала Гюго:

"- Сегодня с девяти часов утра он перестал говорить... С одиннадцати часов он начал хрипеть и уже ничего не видит. Он не протянет ночь. Если хотите, сударь, я схожу за господином Сюрвилем, он еще не ложился.

Женщина ушла. Я подождал немного. Свеча едва озаряла великолепную обстановку гостиной и чудесные полотна Порбуса и Гольбейна, висевшие на стенах. Смутно виднелся в этом полумраке мраморный бюст, словно призрак того человека, который умирал наверху. Трупный запах наполнял дом.

Вошел господин де Сюрвиль и подтвердил все то, что говорила сиделка. Я сказал, что хотел бы взглянуть на господина де Бальзака.

Мы прошли по коридору, поднялись по лестнице, устланной красным ковром и украшенной произведениями искусства - вазами, статуями, картинами, поставцами с эмалями; потом прошли еще один коридор, и я заметил отворенную дверь, услышал громкий зловещий хрип. Я вошел в спальню Бальзака.

Посреди спальни стояла кровать, кровать красного дерева, у которой в головах и в изножии были какие-то перекладины и ремни - приспособления, предназначенные для того, чтобы поднимать больного. На кровати лежал господин де Бальзак, голова его опиралась на целую гору подушек, к которым еще добавили две диванные подушки, крытые красным узорчатым шелком. Лицо у Бальзака было лиловое, почти черное, склоненное вправо, небритые щеки; поседевшие волосы коротко острижены, широко открытые глаза смотрели куда-то застывшим взглядом. Я видел его в профиль - так он походил на Императора.

По обе стороны кровати стояли старуха сиделка и слуга. За изголовьем горела на столе свеча, другая зажжена была на комоде около двери. На ночном столике стояла серебряная миска. Мужчина и женщина, стоявшие у постели, молчали и с каким-то ужасом слушали громкий хрип умирающего. Свеча на столе ярко освещала висевший над камином портрет молодого и румяного, улыбающегося человека.

От постели исходил невыносимый запах. Я приподнял покрывало и взял руку Бальзака. Она была влажная от пота. Я пожал ее. Он не ответил на пожатие... Сиделка сказала:

- На рассвете он умрет.

Я спустился по лестнице, унося в памяти лицо умирающего; проходя через гостиную, я еще раз увидел неподвижный и надменный, смутно белевший мраморный бюст, и мне пришло на ум сравнение: смерть и бессмертие.

Вернувшись домой (это было в воскресенье), я застал у себя нескольких человек, поджидавших меня; среди них были Риза-бей, турецкий посланник, испанский поэт Наварет и итальянский изгнанник граф Арривабене. Я сказал им:

- Господа, Европа сейчас теряет гения".

Бальзак умер ночью. Прибежал сумасбродный и преданный человек Лоран-Жан. Ева Бальзак не любила его, считая "богемой"; терпеть не могла его неряшливый вид, его манеры "дурного тона". Но в эти тяжелые часы он оказал ей множество услуг: отправился в мэрию сделать заявление о смерти, составил некролог, который должен был появиться в газетах, привел художника Эжена Жиро, который написал пастелью портрет Бальзака на смертном одре. На этом портрете, сделанном талантливо и любовно, четко выступает голова, красивая, мощная, умиротворенное выражение лица. Пришел некий скульптор-формовщик, по фамилии Марминиа, сделал слепок с руки умершего и представил счет за свою работу госпоже Бальзак. Такова слава.

Жизнь Бальзака завершилась подобно роману "Человеческой комедии". Сколько раз он рассказывал, как человек всю жизнь мечтал о любви и вот наконец, кажется, достиг счастья, но лишь только он протягивает руку, чтобы схватить его, счастье ускользает. Так кончились "Шуаны", "Луи Ламбер", "Альбер Саварюс".

"Достигнуть цели, умирая, как античный гонец! Видеть, как счастье и смерть одновременно вступают на твой порог! Завоевать любимую женщину, когда любовь уже гаснет! Не быть в силах наслаждаться, когда право быть счастливым наконец приобретено! Это было уделом уже стольких людей!"

Бальзак давно предчувствовал, что такая судьба уготована и ему, и в предсмертные дни он своим светлым умом, который так любил и умел определять тайные причины событий, увидел во всей ее суровой простоте самую суть прожитой жизни. Он умирал, сгорев в огне своих желаний, истратив все силы в воображаемых действиях своих героев, умирал жертвою своего творчества. Несчастное детство и юность породили у него сверхчеловеческое честолюбие. Он хотел всего: любви, богатства, гениальности, славы. Несмотря на расстояние, казалось бы непреодолимое, между отправной точкой и целью, он всего достиг. В воскресный вечер 18 августа 1850 года он лежал, простертый, в украшенном им самим доме, убранство которого походило на-его мечты о чудесах "Тысячи и одной ночи"; волшебница Чужестранка ради него покинула свой дворец и океаны хлебов; он стал средоточием того мира, который сам населил, в который вдохнул душу и которому суждено было пережить его. Но смерть, уже годы ходившая за ним по пятам, одновременно с ним по-дошла к конечной точке.

ЭПИЛОГ

Дружба и слава - единственные

обитатели гробниц.

Бальзак

Священник приходской церкви Сен-Филипп-дю-Руль разрешил выставить гроб на два дня в часовне Божона. Так мертвый Бальзак прошел в дверь, один уж ключ которой был для него "дороже всех райских садов бывшего генерального откупщика". Отпевание состоялось в среду 21 августа, и служба не отличалась особой парадностью; величайший романист века не имел никаких прав на торжественную официальную церемонию. Царствие его было не от мира сего. Ни знаков отличия, изображенных на черном сукне траурных драпировок, ни обвитых черным крепом барабанов, ни мундиров, ни расшитых золотом фраков; но с одиннадцати часов все, "кто мыслит и поклоняется литературе", теснились вокруг церкви и часовни Сен-Никола. В толпе было много типографских рабочих, которые столько работали с Бальзаком и для Бальзака. Правительство представлял министр внутренних дел Барош. Дорогой от часовни до церкви шнуры катафалка держали министр и Виктор Гюго, Александр Дюма и Франсис Вэй от Общества литераторов. В церкви, сидя рядом с Гюго перед помостом с гробом Бальзака, министр сказал поэту: "Это был выдающийся человек". Гюго ответил: "Это был гений".

Путь похоронного кортежа, двигавшегося по бульварам, казался бесконечным. Дюма и Гюго прошли его пешком. На кладбище Пер-Лашез добрались под вечер. Виктор Гюго, которого едва не раздавил катафалк, прижав к монументальному памятнику, произнес у могилы речь, которую провожавшие слушали с волнением в благоговейной тишине. "Пока я говорил, записал он в своих заметках, - солнце спускалось к горизонту. Сквозь золотистую закатную дымку вдали виднелся весь Париж. Почти у самых моих ног осыпалась в могилу земля, и я невольно останавливался, когда комки ее с глухим стуком падали на гроб". С высоты этого кладбищенского холма Растиньяк бросил вызов Парижу. Париж в этот день воздавал честь творцу Растиньяка.

"- Господин де Бальзак, - сказал Виктор Гюго, - был одним из первых среди великих, один из лучших среди избранных... Все его произведения составляют единую книгу, полную жизни, яркую, глубокую, где движется и действует вся наша современная цивилизация, воплощенная в образах вполне реальных, но овеянных смятением и ужасом. Изумительная книга, которую ее автор назвал Комедией и мог бы назвать Историей; книга, в которой сочетаются все формы и все стили, которая затмевает Тацита и достигает силы Светония, перекликается с Бомарше и может сравниться с Рабле... где щедро и правдиво показано все самое сокровенное, мещанское, пошлое, низменное и где порою внезапно... выступают самые мрачные и самые трагические идеи...

Вот то творение, которое он нам оставил, - возвышенное и долговечное, мощное нагромождение гранитных глыб, основа памятника, творение, с вершины которого отныне будет сиять его слава! Великие люди сами сооружают себе пьедестал, статую воздвигнет будущее... Увы! Этот неутомимый труженик, этот философ, этот мыслитель, этот поэт, этот гений жил среди нас той жизнью, полной бурь, распрей, борьбы и битв, которою во все времена живут великие люди. Теперь он обрел покой. Он ушел от раздоров и ненависти. В один и тот же день для него раскрылась могила и засияла слава. Отныне его имя будет блистать поверх туч, нависших над нами, блистать среди звезд нашей родины!"

В этот же самый день Барбе д'Орвильи писал:

"Эта смерть - подлинное бедствие в нашей интеллектуальной жизни, и среди всех утрат, постигших нашу эпоху, с ней можно сравнить только смерть лорда Байрона Действительно, Байрон, как и Бальзак, умер, вступив в пору зрелости и полного расцвета своего дарования, оставив, как и Бальзак, свое творение незавершенным. Не закончена поэма "Дон Жуан", не закончена и другая, быть может, более великая поэма - "Человеческая комедия", написана только половина ее. Вальтер Скотт угас спокойно, как солнце, закатившееся после ясного и долгого дня... Гете, этому любимцу судьбы, при жизни ставили мраморные статуи в годы его старости, которая была как бы предвестником его бессмертия. Но Бальзак был сражен на середине жизненного пути, в расцвете творческих сил и замыслов..."

Самый заядлый его враг, Сент-Бев, 2 сентября в "Беседах по понедельникам" в первых же строках заявил, что отныне в его суждениях о творчестве Бальзака не будет никакого личного неприязненного чувства.

"Кто лучше его изображал стариков и красавиц времен Империи? А главное - кто дал более очаровательные портреты герцогинь и виконтесс последних лет Реставрации, этих "тридцатилетних женщин", которые уже появились в обществе и в смутной тоске ждали своего художника?.. Кто, наконец, лучше него ухватил в натуре и передал во всей его полноте тип буржуа, восторжествовавшего при Июльской монархии?.. Каким бы быстрым и великим ни был успех господина де Бальзака во Франции, успех его, пожалуй, был еще больше и бесспорнее в Европе... В Венеции, например, одно время в обществе люди брали себе имена главных персонажей Бальзака и даже хотели играть их роли. Целый сезон там видали только Растиньяков, герцогинь де Ланже, герцогинь де Мофриньез, и нас уверяют, что некоторые актеры и актрисы этой комедии стремились сыграть до конца взятую на себя роль..."

Считая, что для очистки совести вполне достаточно этих похвал, Сент-Бев не мог отказать себе в удовольствии вытащить из потайного шкафчика несколько различных ядов, правда, в растворах несмертельной концентрации. Вскоре после смерти Бальзака он заявляет, что не может принять "его стиль, жеманный и вызывающий, нервирующий, подрумяненный, с подрисованными жилками всех оттенков, стиль чарующий и развращающий, чисто азиатский, как говорили наши мастера", а также не может он принять и явную слабость господина де Бальзака ко всякого рода Сведенборгам, Месмерам, Калиостро. По словам Сент-Бева, он считал нужным сказать все это ради того, чтобы "само наше восхищение и наша дань уважения и скорби по отношению к писателю такого чудесного таланта не переходила бы дозволенных границ". Мимоходом он утверждал, что Жорж, Санд гораздо крупнее как писатель, чем Бальзак. Можно надеяться и верить, что-эти слова покоробили Жорж Санд.

Надо коротко указать, что сталось с второстепенными действующими лицами этой драмы. Госпожа Бальзак-старшая ("бабуся", как ее звали внучки) могла еще четыре года баловать свою дорогую Лору и высмеивать Сюрвиля, своего зятя. Она любила навещать дочь, когда обязанности инженера удерживали Сюрвиля где-нибудь далеко - на канале, который он прокладывал, на каких-нибудь прудах, которые он рыл, у моста, который он строил. "Старый кот ушел, старой мыши раздолье", - писала она своим образным языком. Она по-прежнему "портила себе кровь", играла в вист, лакомилась засахаренными дольками апельсинов, поздравляла родственников с годовщинами, именинами и всякими праздниками и умоляла сноху: "Скажите мне, что вы всегда будете любить свою бедную свекровь в память о том, кто был нам так дорог... Мне нужно заплатить доктору, купить дров, отдать за квартиру, а денег у меня только-только чтобы протянуть до 1 февраля..." Надо отметить, что вдова Бальзака не допускала, чтобы его мать в чем-нибудь нуждалась.

У Лоры по семейной традиции нередко "бывали расстроены нервы". На ее красивые сказки совсем не было спросу в книжных лавках; ее муж, слишком "инженеристый инженер", больше замышлял, чем осуществлял. В последнем своем коротком письме "дорогая бабуся" писала, что она "от всего материнского сердца целует в лоб свою милую дочь". 1 августа 1854 года госпожа Бальзак-старшая сошла со сцены мира сего. Финансовые дела семейства Сюрвилей все больше приходили в расстройство. Эжен Миди де ла Гренере, именуемый Сюрвиль, умер в 1867 году, оставив после себя актив в 111918 франков, но, несомненно, пассив превосходил эту сумму, так как вдова и дочери отказались от наследства. Прелестная Софи вышла замуж за Жака Малле, вдовца, который был старше ее на двадцать лет; вскоре он исчез из дому и больше не подавал признаков жизни; брошенной жене пришлось поступить гувернанткой в семейство Мартен дю Нора, бывшего депутата парламента. Валентина Сюрвиль, вышедшая замуж за адвоката Луи Дюамеля (который стал секретарем президента Жюля Греви), умерла в 1897 году. Злополучный Анри де Бальзак так и не узнал, что его незаконный отец завещал ему в наследство 200000 франков золотом; Анри умер в нищете в военном госпитале Дзаудзи 11 марта 1858 года, за два месяца до смерти своего отца Жана Маргонна.

Даблен, бывший торговец скобяными товарами, щуплый старичок с большим сердцем, до конца своих дней оставался другом Сюрвилей. Он завещал Лоре серебряную суповую миску и пятьдесят миниатюр. Софи - шкатулку саксонского фарфора и (как она и предвидела) китайскую чашку, Валентине - две эмалевые вазы, которые очень нравились Бальзаку. Быть может, они предпочли бы получить "немного наличных денег", но Даблен подумал обо всех: о бедняках своего квартала и о неимущих в Рамбулье, о своих старых слугах, о многочисленной родне, о бесчисленных друзьях и о музее Лувра. До тех пор пока люди будут читать книги, его имя останется связанным с именем Бальзака, особенно с романом "Шуаны" ("Первому другу - первое произведение").

Молчаливый и серьезный майор Карро умер в 1864 году. Зюльма Карро, обеднев после смерти мужа, вынуждена была расстаться с Фрапелем; она переехала в Ноан-ан-Грасе, поселилась в "маленьком коттедже", писала книги для детей; "Бабушкин полдник", "Маленькая Жанна, или Невыученный урок" и другие пользовавшиеся успехом произведения для "Розовой библиотеки". Она прожила до 1889 года, пережив двоих сыновей: Йорика, капитана стрелкового полка, убитого в 1870 году под Седаном, и Ивана, главного инспектора Департамента вод и лесов, скончавшегося в 1881 году. Мадлена Карро, дочь Ивана, вышла замуж за Жоржа Пейеля, который стал первым председателем Счетной палаты; от этого брака родился Раймон Пейель, известный в литературе под псевдонимом Филипп Эриа.

По завещанию Бальзак сделал жену единственной своей наследницей и признал за собой долг перед ней в сумме 130000 франков. Она дала ему взаймы вдвое больше. Мари дю Френэ Бальзак завещал "Голову Христа" работы Жирардона, которая не была работой Жирардона, в раме работы Брюстолона, которая не была работой Брюстолона. Различные вещи он оставил доктору Наккару, Александру де Берни, Зюльме Карро - в знак признательности за их верную дружбу.

Вдова Бальзака могла бы отказаться от наследства, обремененного большим пассивом. Она, наоборот, сочла себя обязанной уплатить все долги. Благодаря ей мать Бальзака не знала нужды, но порой Чужестранка безжалостно давала ей почувствовать тяжесть своих благодеяний. На просьбу свекрови увеличить назначенный ей пенсион она сухо ответила: "Я, кажется, не давала вам иных обещаний, кроме обещаний аккуратно выплачивать вашу ренту, и уверяю вас, что это мне нелегко. Вы лучше, чем кто-либо другой, знаете, что все мое состояние ушло в руки кредиторов вашего сына..."

Ева де Бальзак - мэтру Делапальму, нотариусу:

"Четыре месяца я была не женой, а сиделкой господина де Бальзака. Ухаживая за неизлечимо больным своим мужем, я подорвала свое здоровье и потеряла свое личное состояние, согласившись принять от него наследство, обремененное долгами и всякими неприятностями..."

Все это верно.

Скорбь Эвелины де Бальзак была искренней, горячей и недолгой. Она писала доктору Наккару, что теперь она только тело без души - выражение, унаследованное ею от покойного. "Нет, дорогой доктор, несмотря на свой высокий и огромный ум, вы не можете себе представить, что во мне происходит. Вы не знаете, сколько надо мужества, чтобы жить, когда жизнь стала сплошным страданием..." В память об умершем вдова подарила доктору Наккару знаменитую трость с инкрустациями из бирюзы.

Супруги Мнишек были потрясены смертью их дорогого Бильбоке. "О моя любимая, моя несравненная, обожаемая мамочка! Какой ужасный и нежданный удар! - писала Анна. - Всю свою жизнь мы употребим теперь на то, чтобы смягчить для вас тяжесть этого страшного горя". Зефирина и Гренгале продали большую часть своих владений в России и, оставив за собой только Верховню, доверили управление ею доктору Кноте. Приехав к Эвелине, они решили обосноваться в Париже и построили себе рядом с "несчастливым домом" на участке, купленном у художника Гюдена, роскошный особняк. В застекленных витринах там нашли себе приют коллекции жесткокрылых, собранные Георгом.

В пятьдесят лет вдова Бальзака оставалась привлекательной и пылкой женщиной. "Ради нее, какова она есть, - говорил Барбе д'Орвильи, - стоило пойти на всякие безумства... Она отличалась величественной и благородной красотой и, хотя, располнев, стала несколько грузной, все же сумела при всей своей дородности сохранить большое очарование. Особую пикантность придавали ей прелестный иностранный акцент и весьма волнующие томные манеры..."

Она действительно взволновала против его воли молодого литератора Шанфлери. Когда умирал Бальзак, его не было в Париже, и, вернувшись, он пришел с визитом к вдове. Она приняла гостя хорошо, слишком хорошо, и попросила помочь ей разобрать бумаги ее знаменитого супруга.

"- У меня болела голова, - рассказывает он, - и в разговоре я несколько раз прижимал руку ко лбу.

- Что с вами? - спросила она.

- Не знаю... Невралгия.

- Я вылечу вас, сейчас все пройдет.

И, встав позади меня, она положила мне на лоб обе ладони. В подобных положениях возникают некие магнетические флюиды, и тогда уж люди на этом не останавливаются..."

Так началась эта связь. Шанфлери был на двадцать лет моложе "прекрасной сарматки", которая 13 мая 1851 года писала ему: "Каждый вечер хожу в кафе-шантаны и очень веселюсь!.. Позавчера смеялась до упаду. Никогда еще так не хохотала. Ах, до чего ж приятно, что я никого не знаю, что мне ни с кем не надо считаться, что я совершенно независима и свободна, как в горах, и вместе с тем сознавать, что я в Париже..." Очевидно, парижская жизнь пришлась ей по вкусу, раз она больше не возвращалась на родину.

Долг предписывает каждой вдове писателя усердно заботиться об увековечении памяти мужа. Ева поручила Дютаку подготовить к изданию полное собрание сочинений Бальзака, а вернее, дополненное собрание сочинений, так как настаивала на включении в него "Депутата от Арси" и "Мелких буржуа", хотя оба романа были в набросках. Чтобы их закончить, она хотела дать покойному мужу в качестве анонимного и посмертного сотрудника своего любовника. Но Шанфлери отказался от этой работы, так как не одобрял ее. Тогда, чтобы волей-неволей удержать при себе возлюбленного, Чужестранка прибегла к иным средствам.

Ева де Бальзак - Шанфлери:

"Хочу тебе сказать, что вчера у меня было небольшое денежное поступление, совсем для меня неожиданное, и там оказалось несколько новеньких республиканских золотых, таких нарядных, таких блестящих, что я их отложила в сторону, найдя, что они слишком молоды и веселы для меня".

Оттиск печатки, которой пользовался Бальзак, запечатывая свои письма к Чужестранке, в 1851 году оказался на оборотной стороне письма Шанфлери! Итак, даря луидоры, Ева добавила к ним и эту реликвию великого человека. Несомненно, она охотно стала бы играть в жизни Шанфлери ту же роль, какую некогда Dilecta, уже достигшая зрелых лет, играла в жизни молодого Бальзака. Но "казацкая" смесь мистицизма и чувственного пыла, так нравившаяся Бальзаку, быстро отпугнула Шанфлери. Ева показала себя бешено ревнивой и весьма властной. Шанфлери чудилось, что у него любовницей состоит Екатерина Великая, и ему хотелось удрать от нее. При каждой попытке к бегству она удерживала его под тем предлогом, что он должен хотя бы привести в порядок неизданные вещи Бальзака. Наконец в ноябре 1851 года бурная сцена ревности привела к желанному для Шанфлери разрыву.

За неимением Шанфлери Ева прибегла к Шарлю Рабу и доверила ему миссию завершения "Человеческой комедии".

Ева де Бальзак - Арману Дютаку:

"Скажите, что я выбрала господина Рабу для окончания этого творения единственно по той причине, что такой выбор указан был мне самим моим мужем в беседах, которые у нас с ним были в дни его последней роковой болезни по поводу завершения его прерванного творения..."

Свидетельства из-за могилы представляют собою неоспоримые аргументы, и ими нередко злоупотребляют вдовы - хранительницы распоряжений, которые только одни они слышали от умершего.

Бальзак опубликовал фельетонами в "Юнион монаршик" (с 7 апреля по 3 мая 1847 года) семнадцать первых глав романа "Депутат от Арен". После его смерти продолжения романа в ящиках не нашли, но Ева взялась рассказать Рабу, каково должно быть окончание романа, которое наметил ее муж.

"Сказать ему, - записывает она, - все, что я знаю о замыслах господина де Бальзака относительно "Депутата от Арси"... Я больше жила с персонажами "Человеческой комедии", чем с людьми реального мира, и, когда понадобится узнать подробности о привычках, нравах, знакомствах, фактах и поступках кого-нибудь из членов многочисленной нетленной семьи, созданной этим великим умом и этой сильной волей, следует всегда обращаться ко мне..."

Вдохновляясь указаниями, оставленными Бальзаком через его жену, Рабу принялся за работу. Роман разросся до такой степени, что когда он в 1852 году был напечатан в газете "Конститюсьонель", то занял в ней 101 фельетон, из которых 31 был опубликован при жизни автора в газете "Юнион монаршик", представляя собою пролог к роману. Эта первая часть (только она одна и написана Бальзаком) была названа им "Выборы". В газете "Конститюсьонель" этот роман-река появился под заглавием "Депутат от Арси" и был разделен на три части: "Выборы", "Граф де Сальнов", "Семейство Бовизаж". О сотрудничестве Рабу упомянуто не было.

В письме к Дютаку Ева говорит о "Мелких буржуа":

"Я очень довольна, что господин Рабу согласен их закончить, так как глубоко убеждена, что для завершения этой книги господин де Бальзак выбрал бы именно его. Это не предположение, а уверенность, ибо он говорил мне в дни болезни: "Я хотел бы повидаться с Рабу; может быть, он возьмется закончить "Мелких буржуа"..."

Первая часть романа (опубликована в 1856 году) разделена на двадцать семь глав, из них двадцать две первые главы принадлежат Бальзаку. Вторая часть "Мелких буржуа" (1857 год) целиком написана Рабу. Издатель де Потте, который выпустил первое издание "Депутата от Арси" (до предпринятого Мишелем Леви "ударного" издания полного собрания сочинений Бальзака в двадцати четырех томах в восьмую часть листа), имел мужество напечатать на титульном листе: "Закончено Шарлем Рабу".

В 1851 году художник Жан Жигу, уроженец Франш-Конте, сын кузнеца, выставлявший на всех выставках "огромные махины" - большие полотна исторического и мелодраматического содержания, живописец; которого газеты расхваливали за "мужественный характер его таланта", написал портрет графини Мнишек. Анна привела в мастерскую Жана Жигу свою мать, и та в свою очередь заказала ему пастель. Этот художник, который писал в манере резкой, мужественной и полной условностей, покорил ее. Вероятно, в 1852 году они вступили в связь, оказавшуюся почти супружеством, так как она продолжалась до самой смерти Эвелины, которая скончалась 10 апреля 1882 года. Жигу, "ветеран" с галльскими усами, "обремененный годами и славой", пережил ее на двенадцать лет. Приютом этой странной четы, связанной такими прочными узами, служил замок Борегар в Вильнев-Сен-Жорж, купленный госпожой де Бальзак после того, как она овдовела.

Последние годы Чужестранки были омрачены несчастьями, постигшими ее детей. Анна, у которой еще Бальзак подмечал непреодолимую страсть к дорогим нарядам, к великолепным драгоценностям, поддалась парижским соблазнам. Шали из кружев шантильи, наволочки на подушки, отделанные алансонскими кружевами, платья от Ворта, ширмы китайских лаков, тончайший китайский фарфор, бриллиантовые уборы разорили наследницу, владевшую Верховной. В 1875 году у Георга Мнишека, которого она обожала, восхищаясь его кротким, как у святого, лицом и ангельскими глазами, случилось первое кровоизлияние в мозг; он не оправился от удара и лишился разума. Милые его сердцу коллекции жесткокрылых были проданы; к тому времени брат Эвелины, граф Адам Ржевусский, уже давно купил Верховню.

После смерти сумасшедшего мужа (в 1881 году) и смерти матери (в 1882 году) Анна, совсем обеднев, продала замок Борегар и удалилась в монастырь женской общины Креста Господня, находившийся на улице Вожирар. "В дни бедствий она была такой же прелестной и доброй, как и в пору роскоши, такой же милой и ласковой, беспечной, как птичка, какою знал ее и любил Бальзак". В 1915 году Анна, умирая, оставила экономке, ухаживавшей за ней, малахитовую шкатулку с инкрустациями из слоновой кости, подбитую бледно-розовым бархатом, - ту самую шкатулку, в которой Бальзак некогда хранил письма Ганской и на которой он заказал выгравировать буквы Н.L. (Heva Liddida - Ева Возлюбленная по-древнееврейски). Экономка предложила шкатулку за высокую цену Марселю Бутерону, "папе бальзаковедов". Сумма, которую запросили за этот ларец, была совсем не по средствам Бутерону, но он подбежал к шкафу, где держал свои скромные сбережения, схватил, не считая, пачку банковских билетов, сунул их в руки экономке и оставил у себя священную реликвию.

Каролина Марбути, "поэзия путешествия", продолжала писать под псевдонимом Клэр Брюн автобиографические романы. В романе "Ложное положение" она повествовала о горьких разочарованиях, пережитых в Париже провинциалкой, выдающейся женщиной. Связь с маркизом де Пасторе (дворянином, преданным претенденту на французский престол Генриху V, который сделал его своим поверенным во Франции), внушила писательнице замысел другого произведения: "Маркиз де Пресье, или Три эпохи". Развязка этой авантюры была скандальной. Амедей де Пасторе доверил своей любовнице хранение ларца, в котором он держал под ключом компрометирующие его бумаги - неоспоримые доказательства его легитимистских происков. Не сделала ли Каролина в конце угасающей любви эти документы орудием своей мести? Многие тогдашние мемуаристы утверждают, что она продала ларец луи-филипповской полиции. В своем интимном дневнике, сумбурном и страстном, Клэр Брюн отвергает обвинение в шантаже. По ее словам, она хотела только взамен пылких писем любовника получить денежное возмещение за разрыв. Как бы то ни было, история с ларцом дискредитировала госпожу Марбути и обратила ее в авантюристку. Дидина в "Провинциальной музе" была куда благороднее.

Шестнадцатого февраля 1890 года Каролина Марбути (ей было тогда восемьдесят семь лет), переходя через Елисейские Поля, попала под колеса омнибуса. Ее отнесли в больницу Божона, помещавшуюся в те годы в доме N_208 по улице Фобур-Сент-Оноре, в двух шагах от того места, где умер Бальзак; в тот же день пострадавшая умерла, не приходя в сознание, и была опознана лишь позднее. Так как она приобрела для погребения своей дочери (умершей в двадцать три года) "в вечную собственность" участок земли на кладбище Пер-Лашез, то ее и похоронили там же, где погребли Бальзака и Чужестранку. Она покоится недалеко от них.

Элен де Валетт, вдова Гужона, не изменила своего дурного поведения. Два снисходительных покровителя осыпали ее вещественными доказательствами своей привязанности к ней. Знатный владелец замка, с которым она прижила сына, узаконил его, и позднее этот молодой человек сделал очень хорошую карьеру. Элен поселилась в Париже, в доме N_91 по Лилльской улице у барона Ипполита Ларе, где и жила до дня своей смерти, последовавшей 14 января 1873 года. Маленькая "солеварка" всю жизнь ухитрялась искусно поддерживать равновесие в своем деликатном положении между графом и бароном. Поскольку она была (очень недолго) одной из "Мари" Бальзака, барон Ларе, ее единственный наследник, принес в дар городской библиотеке Тура выправленную автором корректуру романа "Беатриса" и собственноручное его письмо, причем даритель принял тщательные и наивные предосторожности к тому, чтобы нельзя было установить, к кому обращено посвящение, адресованное Мари Х***.

Так же как Бальзак и Чужестранка, как Анна и Георг Мнишек, как Каролина Марбути, Элен де Валетт погребена на кладбище Пер-Лашез, где закончились под могильными холмиками или мраморными памятниками судьбы стольких бальзаковских героев.

Похоронив умерших, обратимся к живым. Они нетленны - их имена Горио, Гранде, Юло, Бетта, Понс, Растиньяк, Рюбампре, Попино, Бирото, Гобсек; они окружают нас, они всегда с нами, они помогают нам познавать людей - ведь люди-то нисколько не изменились. Княгиня де Кадиньян и маркиза д'Эспар по-прежнему разыгрывают тонкие и жестокие сцены комедий; дочери старика Горио не перестают грабить отца; многие Бенаси все пытаются спасти французскую деревню, а неподалеку от них генерал де Монкорне пускает в продажу свое имение. Купит его Гобертен.

Во всех странах из года в год возрастает число ревностных читателей Бальзака. У каждого издателя, переиздающего "Человеческую комедию", тираж быстро расходится. Слава Бальзака блистает еще ярче, чем в тот день, когда Гюго на кладбище Пер-Лашез, за которым сгущалась закатная дымка, воздал ему честь в прекрасном своем слове. "Еще не пришло для меня время беспристрастия", - писал Бальзак в 1842 году. Эта несправедливость упорно держалась. Долго после смерти Бальзака критики замалчивали его. "Все высокие памятники отбрасывают тень, и многие люди видят только тень..." Натуралисты увидели в нем (ошибочно) своего предшественника, хотя Золя, как ему казалось, обнаружил "трещину в его гениальности", имея в виду политические взгляды и мистику Бальзака. Фаге в 1887 году упрекал Бальзака за его идеи, достойные "клерка провинциального нотариуса", и за вульгарность его стиля.

Но великие люди первыми признали его величие. После Гюго им восхищался Бодлер; потом Достоевский, Браунинг, Маркс, Стриндберг; затем Пруст, Ален, а затем и весь мир. Ученые-литературоведы Фаге и Брюнетьер в конце концов осознали свою ошибку. Тэн, а вслед за ним Бурже показали, что в Бальзаке мыслитель не уступал наблюдателю и даже руководил им; А история помогла понять Бальзака. Он жил во времена разочарований. В годы Революции и наполеоновской Империи в душах людей скопилась сверхчеловеческая энергия. Антигероический режим Реставрации и буржуазной монархии оказался неспособен использовать эту силу. Взрывы небольшой мощности, имевшие место в 1830 и в 1848 годах, поглотили лишь малую ее часть. А избыток энергии значительный избыток - ушел на деловые предприятия, на промышленную революцию и на создание "Человеческой комедии".

Конец XIX века, протекавший довольно спокойно, веривший, что достижения науки приведут к прогрессу, отрицал суровые бальзаковские истины или пренебрегал ими. Наоборот, наша эпоха, испытавшая бедствия двух войн и видевшая, как и во времена Бальзака, удивительные, крутые перемены в положении страны и людей, внезапные падения и невероятные взлеты, чувствует себя ближе к Бальзаку. Ну как было Эмилю Фаге понять Филиппа Бридо? Он в своей жизни не видел ничего подобного. А вот у нас есть свои собственные отставные вояки на половинной пенсии, у нас происходят покушения, заговоры, творятся темные дела. Наши ученые подтверждают идеи Бальзака о единстве материи и ведут поиски абсолюта. Они верят, так же как Бальзак, что мысль может оказывать физическое воздействие. Вся современная психиатрия подтверждает интуицию Луи Ламбера. А в "Цезаре Бирото" мы читаем: "Случайности, составляющие целые ряды, заменяют собою Провидение". Но ведь это предвосхищение законов статистики.

Пруста, который был столь же велик, как и Бальзак, и знал "Человеческую комедию" до мельчайших подробностей, конечно, не могло удивлять, что это огромное творение создано за одну короткую, трудную и нередко заурядную жизнь. Вильпаризи было не лучше Иллье; тетя Леони могла бы принадлежать к "небесному семейству"; жизнь в мансарде на улице Ледигьер была не более одинокой, чем в комнате на бульваре Осман, обитой пробкой. "Те, что создают гениальные произведения, не принадлежат к людям, которые ведут изысканную жизнь". С того дня, как Оноре де Бальзак, прибегнув к транспозиции, сумел показать миру пристальный и тяжелый взгляд своей матери, свои обиды нелюбимого ребенка, свое чтение книг под лестницей в Вандомском коллеже, впервые уловленный им "аромат женщины", неудачи своего зятя, гнусные махинации ростовщиков, свои "утраченные иллюзии" и восторги творчества, мозг его вскормил целый мир. И этот мир поглотил его жизнь он умер еще молодым. Но кто не хотел бы быть Бальзаком?

ПРИЛОЖЕНИЕ I

В 1907 году Октав Мирбо включил в свой роман "628-Е-8" гнусную и скандальную главу о смерти Бальзака. Он утверждал, приводя всякие непристойные и безобразные подробности, что во время агонии своего мужа Ева де Бальзак находилась в соседней комнате в объятиях художника Жана Жигу. Об этом "открытии" сообщала статья в газете "Тан", Анна Мнишек выразила решительный протест против подлой клеветы. Она написала в газету "Тан": "Ко времени смерти господина де Бальзака моя мать даже и не знала господина Жигу, я сама его представила ей через два года после смерти моего отчима". Утверждения Анны Мнишек были правдой, и Октаву Мирбо, заявлявшему, что он слышал эту историю от самого Жигу (якобы рассказывавшего ее у Родена), пришлось весьма жалким образом отступить и выбросить из романа указанную главу под тем предлогом, что он не хочет "омрачать последние годы жизни старой женщины".

На самом-то деле он уничтожил главу потому, что иначе ему пришлось бы отвечать перед судом в двух грозивших ему процессах о диффамации, которые ей проиграл бы, так как не имел и тени доказательств, а книга его была бы изъята из продажи. Он сослался на свидетельство Виктора Гюго, но у Гюго в "Виденном" сказано только, что во время его посещения умирающего "госпожа де Бальзак ушла к себе", а это было вполне естественно, так как она, вероятно, совсем измучилась.

Поль Лапре, хранитель музея Жана Жигу в Безансоне, писал в газете "Жиль Блаз": "Я сорок лет был неразлучен с господином Жигу и честью своей заверяю, что никогда за эти долгие годы не слышал, чтобы он рассказывал ту историю, о которой говорит господин Мирбо... Кстати сказать, Жигу познакомился с госпожой де Бальзак лишь после того, как она овдовела, и я могу это доказать при помощи их переписки, находящейся в моем распоряжении". Другой друг Жана Жигу, Ульрик Ришар-Дезекс, тоже разоблачил "беспрецедентную гнусность", допущенную Мирбо. Единственным человеком, осмелившимся после смерти Анны Мнишек поддерживать "ужасный рассказ, выдуманный Мирбо от первого до последнего слова.", как писал Марсель Бутерон, был Шарль Леже, весьма легкомысленный человек, которому мы обязаны многими ложными сведениями о графине Гидобони-Висконти и других.

ПРИЛОЖЕНИЕ II

Меньше чем через год после смерти Бальзака (28 июня 1851 года) газета "Мод" сообщила:

"В ближайшее время в "Мод" будут опубликованы "Письма к Луизе" господина де Бальзака. Эти письма, в количестве двадцати трех, никогда прежде не издававшиеся, обращены автором "Евгении Гранде" к одной из самых элегантных женщин современного общества. Они представляют собою любопытную страницу сердечного романа знаменитого романиста. Читая "Человеческую комедию", люди будут восхищаться писателем, а по этим письмам они будут изучать его как человека. У нас в руках находятся подлинники всех двадцати трех писем".

Возмущенная Ева де Бальзак написала своей свекрови: "У меня на руках новый судебный процесс - против газеты "Мод", которая купила интимную переписку нашего бедного Оноре с какой-то прекрасной дамой, которая прежде продавала ему свою благосклонность, а теперь торгует его письмами..." Вспомним, что отношения Бальзака с таинственной Луизой оставались чисто эпистолярными и что корреспонденты никогда не встречались. Луизу, таким образом, нельзя было обвинять в том, что она "продавала свою благосклонность". Но "некий господин Лефебр", располагавший двадцатью тремя письмами Бальзака, а также рукописью рассказа "Дело об опеке" и правленными корректурными оттисками романа "Лилия долины" (которые Бальзак когда-то послал своей таинственной поклоннице), действительно продал эти документы за три тысячи франков Филиасу Нивару, издателю газеты "Мод".

Эвелина поручила адвокату Пикару наложить запрещение на предполагаемую публикацию "Писем к Луизе". Дело рассматривалось в первой камере гражданского суда судебного округа Сены 14 мая 1852 года. Вдова Бальзака в качестве единственной его наследницы воспротивилась опубликованию переписки, носившей интимный характер, и потребовала возвращения автографов. Суд в решении своем объявил, что "посланное письмо является собственностью того лица, кому оно адресовано, а посему наследники лица, поставившего свою подпись под данными письмами, ни в коем случае не могут требовать их возвращения, но имеют право наложить запрет на их опубликование..."

Итак, "Мод" было запрещено печатать "Письма к Луизе", а Лефебру решением суда было предложено возвратить газете три тысячи франков, полученные им за эти письма.

Этот Лефебр в действительности назывался Луи Лефевр. В 1887 году виконт де Лованжуль имел беседу с Гюставом Денуартером, который должен был в свое время подготовить эти письма к публикации в газете "Мод", и Денуартер, отвечая на вопрос де Лованжуля, сказал: "Письма продал сам муж этой дамы... он был человек ловкий и беззастенчивый, в продаже писем он видел лишь выгодное дело, которым следовало воспользоваться". Луи Лефевр, родившийся в 1808 году в маленьком городке Лизье, перепробовал все профессии: он был управляющим в журнале "Эроп литерео", директором театра, драматургом. Он действительно очень нуждался и умер без гроша в 1866 году в больнице от апоплексического удара. Жена Лефевра (она вышла за него через несколько недель после смерти Бальзака - 11 сентября 1850 года) пережила мужа только на два года.

Любопытная подробность: в конце концов сама Ева де Бальзак оказалась сторонницей распространения "Писем к Луизе". Перед этим Шпельбер де Лованжуль купил их. Когда Мишель и Кальман-Леви пожелали добавить к первому изданию полного собрания сочинений Бальзака два тома его переписки (1876 год), Чужестранка передала им несколько писем, полученных ею "от бедного Оноре" (писем, кстати сказать, прошедших через ее собственную целомудренную цензуру), и разрешила также опубликовать переписку Бальзака с таинственной Луизой.

За год перед процессом, запретившим опубликование "Писем к Луизе", аналогичное столкновение произошло у нее с Элен де Валетт. Лишь только госпожа де Бальзак овдовела, она принялась собирать рукописи "Человеческой комедии". Несколько дней она искала рукопись романа "Беатриса", поиски оказались тщетными, но зато нашлось письмо Элен де Валетт, в котором "маленькая солеварка" писала Бальзаку: "Я поняла все неприличие воровства, которое позволила себе совершить у вас..." Тотчас вдова писателя сообщила об этой находке своему доверенному лицу Фессару.

Ева де Бальзак - Фессару, 31 августа 1850 года:

"Посылаю вам письмо некой дамы, которая украла рукопись "Беатрисы" и признается в краже... Письмо может пригодиться. Следовало бы сообщить ей об этом... Можете также сказать ей, что у меня в руках письма М.-Е.Кадора и что, если эта дама - любительница автографов, указанные письма Кадора могут заинтересовать ее... Мне известны также некоторые подробности о состоянии здоровья этой дамы".

Седьмого сентября 1850 года новое письмо Евы к Фессару:

"Поручаю вам дело о рукописи, портрете и письмах, но прошу вас, не будьте слишком щедрым, так как, признаюсь вам, в настоящее время у меня большие финансовые затруднения, я скорее нахожусь в положении тех, кто хотел бы продать что-нибудь, чем в положении тех, кто может покупать".

В ноябре 1850 года госпожа де Бальзак, отыскивая в особняке на улице Фортюне важный договор, касающийся издания "Человеческой комедии", нашла вместе с этим документом и рукопись "Беатрисы". Она тотчас предупредила об этом своего зятя Сюрвиля. "Когда увидите Фессара, будьте добры сказать ему, что я нашла подлинную рукопись "Беатрисы". А тот материал, из-за которого поднялось столько шума, должно быть, представляет собою лишь том переплетенных корректур".

В записи от 2 сентября 1850 года Фессар уточняет, что Элен де Валетт грозила опубликовать всю свою переписку с Бальзаком, если его вдова откажется уплатить сумму, которую он остался должен ей ко времени своей смерти. Речь шла о двадцати тысячах франков.

Виконт де Лованжуль написал на папке, хранящейся в Шантильи, в которой лежали документы, касающиеся мерзкого "дела Валетт": "Эта угроза не имела последствий". Но до чего же отвратительна алчность этих гарпий! Лишь одна благородная душа, госпожа де Берни, всегда оставалась достойной своей роли!
Спасибо, что скачали книгу в бесплатной электронной библиотеке Royallib.ru

Оставить отзыв о книге

Все книги автора

1   ...   48   49   50   51   52   53   54   55   56


©netref.ru 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет