Найгел Трифт Эш Амин Внятность повседневного города Логос 2002 #3-4



жүктеу 397.97 Kb.
бет1/3
Дата29.04.2016
өлшемі397.97 Kb.
  1   2   3
: media -> library
media -> І. Жаңаөзен қалалық білім бөлімінің 2013 жылғы жұмысының қортындысы
media -> Күндізгі оқу түрі
media -> Қазақстан Республикасы Мәдениет және ақпарат министрлігінің кейбір мәселелері
library -> Бонни Иочелсон Фантастическая Страсть к Нью-Йорку Бернис Аббот и ее Изменяющийся Нью-Йорк 1935-1939
library -> I старьевщик Травестийный статус нищего. Миф о богатстве нищих
library -> 1991 Глава Логика культуры позднего капитализма
library -> Ролёнок А. Концепт социального в интерпретации Ханны Арендт (2004) Понятие социального Ханна Арендт выводит из различия политического, вернее, из противопоставления возникновения общества аутентичной политической жизни
library -> Неоязыческие аспекты политико-идеологического проекта национал-большевизма
library -> Функциональная интеллигентность
Найгел Трифт Эш Амин

Внятность повседневного города

Логос 2002 #3-4


Введение

Ниже мы исследуем то, что можно считать знанием о городе. Мы задаемся вопросом, как можно теоретизировать о современном городе, не упуская из виду его невероятное разнообразие и жизненную силу, и учитывая признаки самих бытующих в городе практик. Мы намеренно опускаем в нашем анализе общеизвестные работы, поскольку не считаем, что многообразие динамики города позволяет теоретизировать о нем в понятиях движущих структур. Мы обращаемся к другому урбанизму, который рассматривает город как место мобильности, как поток и повседневные практики, и который различает города по их повторяющимся феноменологическим образцам. Следуя Бруно Латуру и Эмили Эрман — мы имеем в виду их замечательный фотоальбом по современному Парижу, — такое рассмотрение требует взглянуть на город с точки зрения “олигоптикона”1, сверху, снизу и между поверхностями города.

Мы обозначим центральные метафоры этого нового урбанизма повседневности. Мы видим три таких метафоры, проясняющие значение транзитивности, ежедневных ритмов и воздействий отпечатков для организации и жизнедеятельности городской жизни. Эти метафоры помещаются, соответственно, в традиции фланерства, в ритманализе и в отпечатках города. И хотя он широко признан, мы утверждаем, что этот урбанизм преувеличивает значение города как пространства для открытого потока, человеческого взаимодействия и непосредственной рефлексивности. Здесь мы попытаемся подойти к знанию о городе с иных позиций — с точки зрения институциональной, трансгуманной и дистанцированной природы городской жизни.

 

Новый урбанизм в контексте

Выдающиеся американские теоретики урбанизма в начале ХХ века — Патрик Геддес, Льюис Мамфорд и Луис Вирт — стремились обобщать знание о городе в различные исторические эпохи как о целостной системе. Они рассматривали город как организм. За неразберихой, шумом, суетой и беспорядком городской жизни угадывалась определенная органическая целостность. Город представлялся пространственно связным образованием, воплощавшим в себе особый образ жизни (стремительной, светской, анонимной) с отчетливым пространственным и социальным разделением труда внутри него, со специфическим отношением к деревне, стране в целом и к “внешнему миру”, а также эволюционную линеарность (цивилизацию и прогресс). Эти классики стремились теоретизировать город как социопространственную систему с ее собственной внутренней динамикой. Так, например, Мамфорд видел смысл в разработке типологии городов: “Тиранополис” с его паразитизмом и гангстерами-диктаторами, “Мегаполис” с его алчностью, отчужденностью и варварством и “Некрополис” с его мародерством и примитивностью, следующими за войной, голодом и болезнями. То, как Мамфорд интерпретирует каждый тип как органическую систему, просто поразительно.

Но, независимо от того, можно ли рассматривать города в разные эпохи с такой точки зрения, современные города определенно внутренне согласованными системами не являются. Границы города стали слишком прозрачными и растяжимыми (как в географическом смысле, так и в социальном), чтобы теоретизировать его в качестве единого целого. Современный город не имеет завершения, у него нет центра, нет четко закрепленных частей. Он, скорее, представляет собой сплав зачастую рассогласованных процессов и социальной гетерогенности, местом взаимосвязи близкого и далекого, последовательностью ритмов; он всегда растекается в новых направлениях. Именно эту характеристику города нужно схватить и объяснить, не поддаваясь соблазну свести многообразие городских явлений к какой-либо сути или системной целостности.

За последние пятнадцать лет урбанистская теория проделала значительный путь к признанию многообразия и плюралистичности городской жизни. Большинство видных современных урбанистов, включая Мануэля Кастельса, Дэвида Харви, Саскию Сассен, Эдварда Соджа, Ричарда Сеннета, Майка Дэвиса и Майкла Диа, признает неадекватность одномерного представления о городе. Они отмечают наложение производительной деятельности на новые виды компетентной деятельности, на со-присутствие различных классов, социальных групп, национальностей и культур, на разительный контраст между богатством и роскошью с одной стороны и крайней нищетой — с другой, на множественность временных и пространственных параметров различных способов приобретения средств к существованию в городе. Но в то же время вполне справедливо было бы заметить, что, улавливая всю сложность городской жизни, они все же стремятся делать обобщения, опираясь на преобладание одного какого-то явления или на движущий все процесс.

Существует, однако, и другая традиция, которая упорно избегает подобных обобщений, пытаясь уловить столь важную банальность повседневной жизни в городе. У повседневной жизни много измерений. У Анри Лефевра, например, она состоит из “ежедневной жизни”, определяемой как повторяющиеся материальные и человеческие практики, из “повседневности” как экзистенциального или феноменологического состояния и из “обыденности”, представляющей собой нечто, вроде имманентной жизненной силы, пронизывающей собой все и вся, “единственное и безграничное время-пространство для “жизни”” (Seigworth 2000: 246), протекающее во времени и пространстве. Как город проявляется в повседневной жизни? — этот вопрос занимал, например, сюрреалистов, а позже — ситуационистов, которые пытались понять это посредством неконвенциональных путеводителей по городу и карт, манифестов и размышлений (Sadler 1998). Этим отмечены и медитации странствующего в недрах различных городов Вальтера Беньямина и его исследование массового потребительства в городах как нового образа жизни. Тот же мотив мы находим и в работе Мишеля де Серто (1992) о том, как банальность — “захлестывающая общность” (с. 5) — “утверждается в наших привычках” (с. 5) как “грамматика повседневных действий” (Gardiner 2000: 174).

В основе этого урбанизма повседневности лежит ощущение необходимости уловить феноменальность, которая не может быть познана в теории или в одном лишь сознании. Отчасти такое ощущение происходит из понимания повседневности как имманентной силы, как “избыток энергии, которая происходит ни от тела, ни от мира по отдельности, но от банальных движений чистого процесса” (Seigworth 2000: 240). Как же ухватить эту онтологию “процесса в избытке”? Как полагает Сигворт, “для того, чтобы заглянуть “по ту сторону явлений” философия повседневной жизни должна сосредоточить свое внимание на “Жизни”, на ее непосредственности… на жизни со всей ее тягучей и расслабленной человеческой/не-человеческой, неорганической/бесплотной, феноменальной/эпифеноменальной и банальной/насыщенной повседневностью” (2000: 246). Урбанизм повседневности должен проникнуть в смешение плоти и камня, человеческого и не-человеческого, недвижного и текучего, эмоций и действий. Но что из этого следует отмечать, а что нет? И потом, надо знать город, недоступный сознанию, осмелившись вторгнуться в области поэтических откровений и чувственной близости. Но и такая задача тоже не обходится без проблем. Как мы можем быть уверены, что эти области откроют нам виртуальность города? Как нам избежать совершенно бесполезных усилий?

Один из ответов на эти вопросы — использование метафор для того, чтобы уловить текущие процессы. Далее в этой главе мы рассмотрим три сильных метафоры, традиционных для урбанизма повседневности. Первая — это метафора транзитивности, которая отмечает пространственную и временную открытость города. Вторая метафора изображает город как место, где сходятся многообразные ритмы, постепенно отчеканиваясь в ежедневных контактах и многочисленных переживаниях времени и пространства. Третья метафора указывает на город как отпечатки следов: следы прошлого, ежедневно прокладываемые пути движения вдоль и поперек города, а также и связи за его пределами.

 

Фланер и транзитивность

Спекулятивная философия Вальтера Беньямина “в ее наиболее сильных аспектах не ищет истину в завершенности, но в деталях, которыми пренебрегли, и в еле уловимых нюансах” (Caygill 1998: 152). И это более всего проявляется в исследованиях городов, по которым он скитался — Парижа, Неаполя, Марселя, Берлина и Москвы. Беньямин использовал понятие транзитивности для описания города как места для импровизаций и смешений, которые возможны из-за того, что город пронизан насквозь прошлым, а также подвержен различным воздействиям пространства.

Это понятие пошло по рукам в 1924 году из рассказа фланера о Неаполе; здесь совершенно очевидно Беньямин был поражен театральностью города, его страстью к импровизации, его иронией. Неаполь выставляет напоказ свою транзитивность, когда священник, публично разглагольствующий о неблаговидных поступках, может остановиться, чтобы благословить свадебную процессию; когда оказывается, что путеводитель Бедекера ничем не может помочь в поисках архитектурных мест или следов городского “дна”; когда разыгрываются сценки на многолюдной площади, где благородный господин торгуется с отяжелевшей дамой за вознаграждение, какое он хочет получить за то, что поднял оброненный ею веер. “Пористость — это неистребимый закон городской жизни, проявляющийся во всем”, — в том, “как здания и действия взаимопроникают во внутренних двориках, аркадах и лестничных маршах,… чтобы стать театром новых, непредвиденных констелляций. Печать определенности отсутствует” (Benjamin 1997: 171, 169).

Транзитивность/пористость — это то, что позволяет городу постоянно формировать и изменять свой облик. Особо отмечая эту особенность в ряде уличных импровизаций в Неаполе, Беньямин вполне ясно дает понять, что это относится и к другим городам. На примере Москвы 20-х годов он рассматривает транзитивность нового социализма, основанную на со-присутствии государственной бюрократической машины и молчаливых импровизаций индивидов, занимающихся неформальной торговлей и обменом. Транзитивность города проявляется в противостоянии новой монументальной архитектуры и нагромождения палаток и коробок, расставленных по тротуарам тысячами уличных торговцев, продающих все, что угодно. Транзитивность в обоих городах имеет различные последствия, но в обоих случаях это понятие запечатлевает город как повседневный процесс, приводимый в движение взаимодействием плоти и камня.

С помощью каких средств можно уловить транзитивность? Для начала Майкл Шерингэм утверждает, что “скрытый принцип изменчивости”, который движет городской жизнью, требует и “соответствующего ему движения со стороны наблюдателя”. Традиционные средства — карты, описания, макеты, выделение самого существенного — малопригодны. Нужно вжиться в рефлексирующего прохожего, во фланера, который, погружаясь в прогулку по городу через ощущения, эмоции и восприятия, вступает в “двусторонний контакт между городом и сознанием”. В итоге этого контакта мы получаем “знание, неотделимое от этого процесса взаимодействия” (1996: 104, 111). Так, Шерингэм отмечает, что для Андре Бретона знание города зависело от установки на лирическое предвкушение и открытость, выраженные в смешении поэтического и фактического. Для Беньямина же, напротив, его автобиографический странник стремится к “праздности”, в которой целенаправленная деятельность уступает место фантасмагориям. В своем путешествии по Марселю Беньямин помогал себе умеренным потреблением гашиша, чтобы замедлить поток наблюдаемого и увидеть его по-иному. В отличие от этого, рассказ о Неаполе сосредотачивается на восторженных впечатлениях берлинца от невероятно театрализованного средиземноморского города, а в Париже он полагается на взвешенные рассуждения об архитектуре аркад. Точно так же и Жак Реда в 1890-х увидел Париж сквозь призму аллегории, намечая путь, проходящий по ассоциативным связям, возникшим в ходе странствия.

Современный урбанизм возродил традицию фланерства рассматривать город с близкого, уличного, расстояния. Здесь мы опять наталкиваемся на мысль о том, что город как “переживаемое сложное образование” (Chambers 1994) требует альтернативных описаний и карт, основанных на странствиях. Замечательным примером такой работы служит исследование Рэчел Лихтенштейн и Йена Синклера (1999), в котором они буквально отследили жизнь и передвижения еврейского ученого и затворника Давида Родинского с тем, чтобы составить путеводитель по следам и местам этого жителя Восточного Лондона начала 1960-х. Это “психогеография” чужих пространств, отдельных памятников, местечек и еврейских поселений, где Лондон предстает как биографически отмеченный город. Мы можем взглянуть на отрывок этого текста — введения Синклера к путеводителю — во вставке 1.1.



Вставка 1.1 Родинский как психогеограф

Родинский был художником в традиции Тома Филипса или сюрреалистов, он делал заново найденные объекты. Он делал карты Лондона в соответствии со своим представлением о том, каким он должен быть, так, как если бы он описывал этот город впервые. Эти карты были, скорее, намеками, а не определенными утверждениями. Если какая-то страница [путеводителя по Лондону] привлекала его внимание, он исписывал все ее поля красным. А другие районы — Энфилд, Стэнмор, Уиллесден, Чингфорд, Хендон, Пьюли, Кристал Пелес, Сэбитон, Тутинг Бек, Уимблдон, Ричмонд, Элтэм, Пекэм Рай — не представляли для него никакого интереса, он их пропускал. Он был таксономистом, распределявшим огромный массив информации на привлекавшие его внимание категории — тюрьмы, богадельни, кладбища, детские дома, больницы. Эти пометки и стали спроектированной автобиографией, диккенсовским повествованием о запустении, нищете и тюремной жизни. Так Родинский видит мир: дремучий лес незнания с его темными местами. Скопления страданий, жаждущие тепла его красной ручки. Его система классификации выстраивалась вокруг избранных зданий, которые представляли собой колонии обреченных, заведения со строго определенными правилами поведения, гулаги исчезнувших…

В чем заключалась его система? Если к выделенным зданиям не вела красная дорожка, означало ли это, что он считал их важными объектами, но не посещал их? Что означали линии, прочерчивающие замысловатые маршруты, — путешествия, проделанные автобусом или пешком? Футбольное поле Арсенал обведено кружком, но более никак не отмечено. А по улице Мейр проложена красная дорожка, оканчивающаяся у прудов Клэфэм. Была ли улица Тистлуейт отмечена в честь Гарольда Пинтера (который жил там в молодости)? Означает ли это какую-то связь, знакомство ли родство ли, между Пинтером и Родинским?..

В пригородах Родинский сосредотачивается на “еврейских больницах” и “еврейских кладбищах”, как бы заранее расписывая свое будущее, предвосхищая те дороги, которыми его унесут с Принслет стрит.

…Это были места, по которым можно было бы составить рассказ о прошедшей жизни: Хинидж стрит (синагога, где в последний раз видели Родинского посещающим Киддуш), башня на Филдгейт стрит, Чешир стрит, церковь Хоуксмур, кладбище на Брейди стрит. Островки, где время удерживалось в сосудах памяти.

“Я наконец понял, что единственный способ постичь изготовленные Родинским карты — это пройти по его красным линиям…”



Из книги Йена Синклера “Потайные фонари: путеводитель Родинского”, 1999, сс. 10-14.

“Теоретик” — это одаренный размышляющий прохожий, намеренно затерявшийся в каждодневной городской неразберихе и ритмах. Этот прохожий наделен и поэтической чувствительностью, и поэтической наукой, которую почти невозможно отделить от методологии исследования города. Беньямин, например, делал гораздо больше, чем просто впитывал в себя транзитивность Неаполя, Москвы и Марселя. Он не был наивным и впечатлительным дилетантом. Напротив, он был вооружен трансцендентальной спекулятивной философией, позволявшей ему отбирать, упорядочивать и интерпретировать его чувственный опыт города. Это были рефлексивные блуждания, подразумевавшие особую теорию городской жизни, требовавшую раскрытия мельчайших процессов, протекавших в городе.

Некоторые исследователи полагают, что именно чувствительность фланера и связует пространство, язык и субъективность, которые необходимы для “прочтения” города. Такие интеллектуальные блуждания не должны романтизировать город, но изображать разнообразие уличной жизни, неожиданные опровержения стереотипов. Показательно описание Нью-Йорка Джеромом Черином (1987):

Если вы хотите открыть для себя Нью-Йорк, идите в дюны: посетите эти пещеры в Южном Бронксе, откуда берет свое начало брейкданс как ритуальная война между враждующими шайками подростков. Или прогуляйтесь по “необлагороженной” Девятой Авеню, где все еще чувствуется наэлектризованное соседство с какой-то анархией, которая должна чувствоваться на улице. Молодежь и старики смешиваются, ссорятся, флиртуют… Или пойдите на Брайтон Бич, где осевшие там русские евреи, одетые в американскую одежду 50-х годов, пьют свой борщ. Посмотрите на страну мафии на Бат Бич, где молодые головорезы стоят у дверей ресторанов в своих самых шелковых рубашках. Прогуляйтесь в Ист Сайд, где китайцы, латинос и пожилые евреи вывалили на улицы и в парки, как будто из одной комнатушки (Цит. по: Marback, Bruch and Eicher 1998: 80).

Не может быть сомнения, что такого рода фланерство способно раскрыть множество потаенных секретов города. Но раскрываемые секреты — это особые секреты, и из особых частей города. Они не придают “аутентичность” городу и не в последнюю очередь потому, что эти описания сделаны с определенных субъективных позиций. Например, фланерство никогда не было безразлично к полу. Предоставляемые описания были в основном мужскими, зачастую обремененными чувственными коннотациями (толпы, улицы, салоны, здания воспринимались как сексуально возбуждающие, или зачастую проводились аналогии с женским телом и с женственностью). А женщины часто оказывались стереотипизированными избирательным взглядом, как пишет об этом Анджела Макроби:

Вытеснив женщин посредством разного рода насилия в сферу домашнего хозяйства, в мир покупок, во внутренний мир сексуального тела, женственности и материнства современность (modernity) смогла торжественно появиться в публичной сфере — на пространстве белых, мужчин, разума, рациональности и бюрократии. Небольшая прослойка молодых женщин из среднего класса до некоторого времени могла заниматься выполнением регулярной социальной работы в городе, в форме различного рода филантропической деятельности, но с развитием крупной государственной и правительственной инфраструктуры их услуги оказались ненужными… Ту “свободу”, которую давало этому меньшинству женщин их привилегированное положение, невозможно понять, не представляя себе опыта огромного большинства женщин и девушек, являвшихся лишь объектами пристальных взглядов, для которых город был местом их работы и обитания, которые жили в “трущобах” и путешествовали по городу не потому, что обрели некую новую свободу, но потому, что это было частью их повседневных поисков заработка. Как еще могла женщина получить работу, бегать по поручениям своих господ, немного отдохнуть и расслабиться, убежать от скученности в своем доме, если не слоняясь по улицам? (1999: 36-7).

Транзитивность, основанная на опыте женщин, занимающихся своими каждодневными заботами, не является характерной. Сказав это, мы обнаружим целый поток литературы о “фланёз” (фланёршах). Дебора Парсонс, например, показывает с своем исследовании описаний Парижа и Лондона в период между 1880 и 1940 годами, что фланёз представляет определенные места очень подробно в своем “женском городском сознании” (2000: 7). Сюда включено эмпирическое знание коренных особенностей города и посредством этого знания — исследование того, что значит быть женщиной в городе, который предстает перед ней “зачастую многообещающим, иногда трудно переносимым, но всегда неотразимым, предоставляющим пространства, в которых женщина может осуществлять свою идентичность и иметь свой авторский голос” (р. 228). “Город всегда воспринимается в сочетании с сосредоточенностью на своей особой жизни, происходящей в нем” (р. 223). Таким образом пол имеет очень важное значение в объяснении городской транзитивности, которое зависит от того, кто является наблюдателем или наблюдаемым.

Другая проблема фланерства — является ли блуждание и глазение по сторонам лучшим способом уловить транзитивность современного города, основанную на бесконечной протяженности и множестве связей. Насколько, например, полезно знание фланера для раскрытия “пористости” городской жизни, связанной с путешествием, такой, например, как результаты крупных ежедневных колебаний численности населения? Вот, к примеру, наблюдение Лондона Ником Барли:

Сто миллионов авиапассажиров, прибывающих в Лондон каждый год, почти вдвое превосходят население Британии. Путешествия таких масштабов сегодня не дают возможности считать города стабильными образованиями. Они перестали быть просто географическими местоположениями, но представляют собой городские контексты, приспосабливающиеся к постоянному потоку. Пока он воспринимается как совокупность зданий, город — это постоянно меняющийся набор концептуальных возможностей, достаточно прочный, однако, чтобы расширяться и сокращаться по требованию, не теряя при этом своей существенной определенности…Но когда один из аэропортов Лондона находится фактически в Кембридже, за многие километры простирающейся между ними сельской местности, город представляется в большей мере территорией для воображения, нежели имеющей измеряемые физические параметры (2000: 13).

Поэтики фланерского знания недостаточно. Транзитивность города следует улавливать другими средствами. Некоторые из них представляют сегодня уже обыденные технологии знания, исторические путеводители и фотографии, запечатлевшие изменения во времени, представления видов, иллюстрирующих город в движении (например, аэровидеосъемки), книги и фильмы, показывающие глобальные связи города (повествования культурных диаспор, или глобальные цепочки снабжения города продовольствием). Мы проделали долгий путь к обретению таких инструментов, которые всего в одном шаге от улицы и которые больше не зависят от впечатлений знающего фланера и от используемых им инструментов (Featherstone 1998). Это хорошо видно из примеров, приведенных в приложении 1.2.



Альтернативная транзитивность

Странники и ежедневные путешественники отмечают транзитивность городов и без диагностических теорий и фланёрских инструментов. Их путешествия и сделанные в это время наблюдения достаточно четко и красноречиво обозначают пространства в городе. Вот как вырисовывается альтернативный Лос-Анджелес в описаниях Сикиву Хатчинсоном поездок на автобусе, где встречаются в основном бедные, женщины и не имеющие своей машины люди в этом городе автомобилей:

Поездка на автобусе в Л.А. открывает параллельный город… Она позволяет иначе взглянуть, увидеть, услышать и почувствовать запах, “ускользая от дисциплины” автомобильности, даже если эта поездка и воспроизводит ее. Улицы этого параллельного города идут по границе автомобильности. Они текут в спокойной асинхронности к виртуальному городу за окном автомобиля, вместе с женщинами, которые чего-то ждут у больницы, с бакалейными лавками, пунктами обналичивания чеков, поликлиниками. От Лос-Анджелеса до Нью-Хейвена автобус — это город женщин…цветные женщины из рабочего класса составляют костяк автобусных пассажиров в таких ярко выраженных загородных городах, как Лос-Анджелес. По оценкам Линкольнского института земельной политики только в 4-5% всех передвижений в Соединенных Штатах используется общественный транспорт. Однако эти цифры не могут адекватно объяснить уровень его использования в сообществах цветных, где женщины очень сильно зависят от автобусов и метро, совершая в течение дня поездки на работу, общественные заведения, к друзьям и родственникам. Эллиптическая природа поездок женщин по городу — это оборотная сторона загородной столицы (2000: 108)…

Проезжая мимо автобусных остановок MTA по рабочим дням, ранним утром, “они”, проезжающая в автобусе публика, незаметны для тех, кто едет по улицам на машинах, завещанных потусторонней экономике тротуаров Лос-Анджелеса, для уже ставших клишированными наблюдений, согласно которым, “никто” не ходит пешком по Лос-Анджелесу. Несмотря на шестьдесят лет автомобилизации улиц, в Лос-Анджелесе не иметь машины — значит не иметь лица, быть одержимым незавидным знанием ритмов и каденций городских улиц, быть обремененным общением с каждым перекрестком и пересадочным пунктом (2000: 117).

А кроме того, есть и другие народные представления о городе, которые не отличаются хорошим знанием города как такового. Типичным примером этого могут служить воспоминания прибывших издалека чужаков, в которых место запечатлелось, скорее, по его образам в определенной диаспоре, а не само по себе. Возьмем, к примеру, пористость Лондона, увиденную глазами вест-индской женщины Тэнти, которая идет по Хэрроу роуд в романе Сэмюэла Селвона “Одинокие лондонцы” (1956):

Тэнти делала покупки в этой бакалейной лавке каждое субботнее утро. Это было похоже на столпотворение, когда все… домохозяйки шли за покупками, и Тэнти впереди всех. Они держались так, как будто они у себя дома на рынке: “Да, так вот я тебе рассказывала, детка, что она потеряла ребенка…полфунта соленой рыбы, пожалуйста, вяленой рыбы… да, так я говорю, что… и два фунта риса, пожалуйста, и полфунта красной фасоли, нет, не этой, а той, что в углу, в мешке… (р. 78)

Она обычно вступала в долгие, неспешные разговоры с продавцами, не обращая внимания на людей в очереди. “Знаю ли я Монтего Бэй! — говорила она — Да я там родилась, когда я была маленькой, я купалась в том же море, что и все эти кинозвезды… Почему я приехала в Лондон? Это долгая история, детка, она займет слишком много времени, а люди в очереди ждут. Я заботилась о моем племяннике с малых лет, а теперь он здесь, в Лондоне, работает на фабрике…” (р. 80, цит. по Akbur 2000: 70)

Риад Акбар (2000), комментируя Селвона, говорит, что для его персонажа настоящий Лондон остался недоступным; это так, если не считать, что Лондон Тэнти не менее реален, чем какой-либо другой, в нем схвачено ощущение этого места миллионами иммигрантов, которые опознают город и себя в нем посредством своих локально-глобальных географий.




  1   2   3


©netref.ru 2017
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет