Навстречу Нике



бет10/35
Дата17.05.2020
өлшемі5.33 Mb.
1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   ...   35

Если бы ты увидела тогда своего папку, читающего дома тайком от родителей «Диалоги» Платона! Помню, как рассмеялась библиотекарша, когда я робко попросил её выдать книгу философа Фруербраха!

– Фейербаха! – она шепотом поправила меня и принесла книгу.

В мой формуляр эту литературу она не записывала.

Опять же, ты спросишь, какое отношение имеет эта история с философией к занятиям, происходящим у нас дома по вечерам, когда тебе нельзя войти в комнату, поиграть со мной. Погоди. Ещё чуть-чуть погоди.

Мама и папа были очень недовольны моим неожиданным увлечением. Мама – потому что в моём школьном дневнике по всем предметам, кроме литературы, географии и истории красовались двойки. Папа, который читал лишь текстильные справочники по тонкосуконному производству, газету «Правда», а также время от времени изучал одни и те же начальные главы «Истории партии», всё чаще демонстративно показывал маме обидный жест. А именно крутил пальцем у виска. Намекал на то, что я со своим столь ранним увлечением философией схожу с ума.

Длинная, растянувшаяся лет на десять зима моей жизни началась именно тогда. Находясь у себя же дома, рядом с самыми родными людьми – мамой и папой, я почувствовал себя обречённым на одиночество.

Не говоря уже о школе. В это престижное, расположенное недалеко от Кремля учебное заведение привозили глядеть показуху глав иностранных государств. Здесь учились в основном сыновья генералов и партийных сановников. Вот уж где я был одинок! Хромой еврейский мальчик, который вечно портил строй на уроках военного дела (меня ни за что не освобождали от строевой подготовки!), порой задавал учителям вопросы, ставившие их в тупик, не знавший при этом элементарных основ математики. Не желающий учить немецкий язык – язык фашистов, да ещё напоминавший о Матильде Генриховне! Я всех раздражал – и учеников тоже. В конце концов меня усадили за парту с одним странным мальчиком, носившем редкую, запоминающуюся фамилию Корейша. Он хотя бы не издевался ни над моей еврейской фамилией, ни над моей хромотой. Я давал ему списывать диктанты, он помогал решать контрольные по математике. Этот рыжеватый паренёк всё время тихо сидел и вырезал острым ножичком шахматные фигурки из грушевого дерева. Потом, когда я был изгнан из этой школы, я узнал, что Корейша во время летних каникул утонул.

Этот молчаливый бедняга был для меня совсем не то, что ташкентский друг Рудик. Именно тогда я впервые в жизни самостоятельно написал Рудику письмо, и прочёл в ответе его тётки, что тот сбежал на фронт.

Моё одиночество усугубилось ещё и оттого, что я стал замечать: все взрослые чего-то боятся. Мама и папа иногда говорят не то, что на самом деле думают, особенно когда к нам приходят гости.

Ни Платон с Сократом, ни Фейербах не могли мне ничего объяснить. Я метался. Завел аквариум с рыбками, ходил в зоомагазин на Кузнецком, добывал им на прокорм мотыля. Там же, на Кузнецком в подворотнях шла бойкая торговля и обмен марками. Тогда на этом полуподпольном торжище начали появляться трофейные коллекции, порой их можно было купить за бесценок у спивающихся раненых офицеров. Как выяснилось много позже, некоторые ушлые люди сделали себе целые состояния.

Рыбки и марки тоже не спасали от одиночества. Я был чужаком в школе. Стал чужаком и дома.

Кое-как окончил шестой класс, перешел в следующий. Ради меня мама устроилась на лето доктором в пионерлагерь под Мытищами, где я провёл все три смены. Рядом был другой лагерь. Там содержали пленных эсэсовцев. Что там произошло со мной и с одним из эсэсовцев, ты сможешь прочитать в «Здесь и теперь». Но там не написано, как я впервые влюбился. И эта история сделала меня ещё более одиноким.

Я почувствовал, что одиночество обступает меня стеной, сквозь которую я должен пробиться к людям. Невозможно пробивать тоннель в темноте, без фонарика. Я понял: если свет не загорится во мне самом, я пропал.

…Няня Лена приводит тебя с прогулки. Весь комбинезон в снегу. Руки под варежками холодные. Отрываюсь от своего писания, помогаю раздеть тебя.

– Папа, Лена говорит, скоро Новый год! Дед Мороз принесёт ночью подарки. Купи виноград! Он живёт там, где нет винограда. Положи на тарелку. Пусть ночью покушает, ладно?


45
Действительно, скоро Новый год. Уже купленная Мариной, красуется на письменном столе ёлочка, позвякивает стеклянными шарами. А подарок, который принесёт дед Мороз, я достал только сегодня. Для мамы уже есть. Понемногу накопил денег, часть из них передал своему самому близкому другу и твоему крёстному отцу Жене П., и он по моей просьбе купил для мамы флакон французских духов с фиалковым нежным запахом. В очень красивом футляре. А вот тебе я хотел выбрать и приобрести подарок сам.

Будешь читать эти строки, конечно, не вспомнишь вот эту жёлтую собачку с коричневыми пятнами и высунутым розовым язычком. Пользуясь тем, что ты сейчас гуляешь с няней, снова и снова включаю рычажок, упрятанный в шерстистом брюшке. Собачка начинает лаять, двигаться вперёд по столу, потом вдруг подпрыгивает, совершает сальто и твёрдо становится на все четыре лапы!

Сижу, играю вместо того, чтобы работать. Отдыхает нога. Повезло. Сам. Без особой надежды тащился по снегу в новый магазин, где рядом с продуктовым отделом есть секция товаров на все случаи жизни, от зубных щёток до фотоаппаратов, в том числе игрушки. Среди завали ядовито-разноцветных зайцев, медвежат и прочей живности разглядел коробку с нарисованной собачкой. Единственную. Продавщица продемонстрировала все собачьи возможности, вставила в неё новую батарейку. Я ушёл счастливый. Ещё и оттого, что денег хватило. Как раз.

Теперь нужно спрятать, утерпеть до утра 1 января, не показывать. Трудная задача.

Ещё более трудно выполнить обещание, объяснить тебе, чем это я занимаюсь вечерами по вторникам со своей группой вместо того, чтобы играть с тобой или рассказывать сказки.

Я тоже был нетерпеливым. В высшей степени. Но Богом устроено так, что многое становится ясным не когда ты хочешь, а когда Он сочтёт нужным. Здесь, на этих страницах, ты проследила моё путешествие во времени и пространстве до 1944 года, до моих 14 лет. Казалось, я тоже ни о чём главном не знал, не догадывался, правда? Ничего и никем мне не было обещано. Отец уже тогда хотел, чтобы я, как он, сделался инженером. Мама, видя, что я запойно читаю, думала, что я стану кем-нибудь вроде учителя литературы.

Уныние охватывало меня от этих предположений.

В четырнадцать лет с отчаянием глядел на плавающих в аквариуме рыбок, на вечный снег за окном, раскрытый учебник алгебры с нерешённой задачкой о двух бассейнах... И при этом совершенно отчётливо чувствовал – кто-то стоит за моим плечом, чего-то от меня ждёт.

Я оглядывался, похолодев.

Уже тогда единственное, что я знал, что составляло мою тайну – не уходящее из памяти любовное объятие моря, необычайный, ни с чем несравнимый восторг от грозы над огуречными грядками, всё чаще возникающее ощущение чьего-то незримого присутствия. Всё это было как-то связано. Как? Не с кем было поговорить. Тебя засмеют, объявят дураком или сумасшедшим. В лучшем случае не поймут, как не поняла даже мама.

Потом всю жизнь, всегда неожиданно прирастал этот опыт необычайного, доказавший мне, что человек есть дух, одновременно живущий и в ином мире, о чём прямо говорит Библия.

...То, чем я занимаюсь с благословения отца Александра уже десятки лет, о чем написаны мои книги, что пытаюсь передать по вторникам своей группе, поначалу у неподготовленных людей вызывает недоверие, протест. Ибо это превышает среднестатистический человеческий опыт. Кроме того, об этом крайне трудно говорить, писать. Почти не придумано необходимых слов.

Терпи. Читай дальше. Со временем из этой мозаики сама по себе должна сложиться цельная картина. Мне приходится действовать косвенным методом, совершать обходной манёвр. Рассказывать о простых на первый взгляд вещах.

Например, о первой любви.

Интересное дело, докатился. Рассказываю тебе, не достигшей и двухлетнего возраста, о своей первой любви. С другой стороны, нет и не может быть у меня в будущем более заинтересованного, доброжелательного читателя.

Летом 1944 года я снова оказался в пионерлагере под Мытищами. Опять на все три смены. Мы жили в бараках, расположенных среди леса близ дороги, ведущей к водохранилищу. Стойбища пленных эсэсовцев рядом уже не было.

Неожиданно для себя я сделался знаменит. Рассказывал во время мёртвого часа или вечером перед сном различные выдуманные истории. Правда, когда фантазия иссякала, слипались глаза, меня не раз грозили побить, устроить «тёмную». Такого рода «сказитель» выявляется в каждом более или менее крупном коллективе подростков. Или ворья.

Мои «многосерийные», как бы сейчас сказали, истории основывались на впечатлениях от ташкентской и евпаторийской жизни. Там действовал, конечно, и шпион-лётчик, и басмачи на ослах и верблюдах, и гениальный изобретатель Рудик, взрывающий в тылу врага железнодорожные составы с танками.

Самому мне эти истории изрядно надоели. Однажды вечером, когда все уснули, я оделся и вышел из душной спальни поглазеть на звёзды. Сидел на скамейке у клумбы с одуряюще пахнущими цветами и думал о назначенной на осень переэкзаменовке по математике, о том, что кончается вторая смена, а я ещё не открывал учебника.

– Ты почему не спишь? Что тут делаешь? – раздалось над ухом. – А ну, расскажи и мне какую-нибудь историю!

Это была пионервожатая. Полька. Агнесса Петришина. Молоденькая, лет восемнадцати, одетая в лёгкий сарафан и босоножки. Она опустилась рядом на скамью.

– Ну, чего молчишь? Рассказывай! – потрепала по кудрям. И внезапно пересела мне на колени. – Красивая у меня грудь?

Засмеялась, вскочила и ушла в темноту, что-то напевая.

Ошеломлённый, я тогда и представить не мог, что случившееся – грубое предвестье того, что совсем скоро, в начале третьей лагерной смены, меня постигнет самая настоящая первая любовь. Кажется, у всех она бывает неудачной. Иначе оставалась бы первой и последней. Но эта неудача непостижимым образом зажгла во мне тот самый свет, благодаря которому я постепенно пробился к людям, преодолел одиночество.

…В начале каждой смены наш физкультурник Ашот Степанович непременно устраивал поход на водохранилище, в конце смены проводил, как он выражался, «спартакьяду».

Ранним утром шли строем среди покрытых росой сосёнок, пели:

«Шагать осталось нам немного,

Вдали виднеется она –

Широкая дорога,

Родная сторона».

Ещё шла Великая Отечественная война. До её окончания оставался почти целый год.

«Я уходил вчера в поход,

В далёкие края,

Платком взмахнула у ворот

Моя любимая».

Этим песням нас научил всё тот же Ашот Степанович, недавний фронтовик с лицом, обезображенным взрывом. Правда, я не пел. Не до песен мне было, тащившемуся в самом конце колонны, не поспевающему за всеми. Идти приходилось довольно далеко, километров шесть. К концу похода я так уставал, что валился куда-нибудь на песчаный бугор, привалясь спиной к стволу сосны. Знал, что потом добреду до места нашего постоянного привала.

И вот, представь себе, от уходящей колонны отделяется фигурка, подбегает ко мне.

– Мальчик, что с вами случилось? Подвернулась нога? Вам помочь?

Солнце всходило над её головой. На ней был красный галстук, белая блузка, синяя юбочка. Это была девочка, возникшая прямо из книги «Тимур и его команда». Оказалось, и звали её так же, как ту героиню. Женя. Женя Кашинцева.

Я неуклюже поднялся. Она взяла меня за руку, и мы пошли догонять колонну.

Вечером после военной игры, футбола, волейбола, купанья и ужина на берегу был разожжён большой костёр. Пели хором и поодиночке. Читали стихи.

Освещаемая колеблющимися отблесками пламени, Женя читала наизусть чуть ли не целиком «Полтаву» Пушкина.

«Но близок, близок миг победы.

Ура! Мы ломим, гнутся шведы.

О славный час! О славный вид!

Ещё напор – и враг бежит!»

За несколько дней до похода я мельком видел, как к административному корпусу на легковом автомобиле привезли какую-то девочку. В столовой вожатые шептались о том, что на третью смену прибыла дочь первого секретаря Щербаковского райкома партии Москвы.

Теперь мне казалось, что солнце взошло и над моей жизнью. Просыпаясь каждое утро под пение лесных птиц, я был счастлив уже от того, что Женя есть на свете, что скоро, вот сейчас я увижу её на лагерной линейке. Этот вид счастья был сродни предвкушению встречи с морем. Так же, как море, Женя одинаково доброжелательно улыбалась всем в лагере. И я впервые познал ядовитые уколы ревности.

Однажды перед ужином, когда шофёр увёз на машине Женину маму, регулярно навещавшую её по воскресеньям, девочка подозвала меня к бараку, где размещалась девичья спальня, и показала открытку, на которой был изображен разноцветный салют на фоне кремлёвских башен.

– Смотри, эта открытка фантастическая. Мама сказала – светится в темноте!

Сумерки только начинались. Женя вынесла из спальни лёгкое летнее одеяло. Сидя на ступеньках барака, мы накрылись с головой.

О чудо! Разноцветные звёздочки салюта засветились-заискрились перед нами. Ярче всего пламенели красные звёзды на башнях.

И тут, влекомый неодолимой магнитной силой, я её поцеловал. В шею.

Опасное для здоровья фосфорное свечение продолжало разливаться в темноте. Об этом я, конечно, тогда не знал. Знал одно – у меня остановилось сердце.

Женя, как ни в чём не бывало, повернула ко мне голову и нанесла ответный поцелуй куда-то в область уха. Теперь сердце чуть не выпрыгнуло из груди.

Обнял девочку за плечи, привлёк к себе и стал рассказывать о своих ташкентских приключениях. К своему, изумлению, сильно привирая. Так, например, повествуя о киностудии, сообщил, что не только прошел фото и кинопробы, но и снялся в картине. Не преминул скромно сообщить и о поимке шпиона-лётчика. А также о третьем предсказании морской свинки – о том, что меня ждёт скорая женитьба.

– Очень душно! – испугалась Женя, сбрасывая с наших голов одеяло. – Мама привезла много вкусностей. Хочешь, вынесу грильяж или лимонные дольки?

Больше мы почему-то не целовались. У Жени появились подружки по отряду. Они вместе бродили по аллейкам лагеря, ходили в лес за цветами или по грибы. Я этих самых подружек люто ненавидел. Они ни на минуту не оставляли её одну.

Август кончался. Женя с неизменным радушием кивала мне при встречах. Впрочем, как всем остальным мальчикам и девочкам.

Настал день, когда за ней на неделю раньше, чем за всеми остальными, приехали родители. Я понял, что сейчас потеряю навсегда своё счастье. Я приблизился к автомашине, куда уже собиралась впрыгнуть моя любовь, спросил при всех срывающимся голосом:

– Давай обменяемся телефонами? – протянул бумажку с заранее написанным многозначительно крупными цифрами своим номером.

– Замечательно! – она шустро достала из своего рюкзачка ту самую открытку с вредным радиоактивным салютом, взяла авторучку у крайне недоброжелательно глянувшего на меня папы, написала на обороте номер своего телефона. И уехала.

…Долго и тщетно ждал я в Москве её звонка. Чувствовал дистанцию, отделяющую меня от этой высокопоставленной семьи.

Едва сдал переэкзаменовку по математике. Вместо иксов и игреков перед глазами стояли цифры её телефона, день и ночь они вращались в мозгу, как молитва. Так прошёл сентябрь.

В октябре я не выдержал пытки. Перешёл к решительным действиям. Попросил денег у мамы, купил два билета на вечернее представление в Центральном детском театре. Сейчас не помню, на какой именно спектакль.

Накануне позвонил ей. Не из дома, не из коридора с общим телефоном на двенадцать соседей, а из автомата у Центрального телеграфа. Был вечер. Я очень боялся, что к телефону подойдёт кто-нибудь из её родителей. Так и случилось.

– Женя занята. Делает школьную стенгазету, – сказала мать. – Кто её спрашивает?

Я назвался.

Через минуту-другую Женя взяла трубку, спросила, сдал ли я переэкзаменовку. Она меня помнила! Я рассказал о билетах на завтра, о том, что спектакль начинается в семь вечера.

– Сейчас спрошу разрешения, – сказала Женя. И через длинную паузу в трубке снова возник её голос:

– Ладно. В половине седьмого меня привезут прямо ко входу в театр. Жди меня там.

На следующий день после школы я напялил американский пиджачок, повязал папин галстук, тщательно причесал перед зеркалом непролазно густые кудри. Поскольку на улице лил холодный дождь, надел кепку и плащ.

Из большого зеркала на меня смотрел почти незнакомый молодой человек. Может быть, даже симпатичный.

Конечно, я явился к театру за два часа до условленного времени.

Она не появилась ни в полседьмого, ни в семь, ни в восемь, ни в девять.

Имей в виду, так обычно и бывает, когда первая любовь.

В конце концов, промокший и несчастный, я позвонил из будки телефона-автомата. Ещё надеялся, что её что-то страшно задержало, что её вот-вот привезут. Хоть на остаток спектакля. Оглядывался из будки телефона на подъезд к театру.

– Знаешь, мама мне вымыла голову с керосином, потому что в школе у многих появились вши, гниды. Запах никак не проходит.

– Что ж ты не предупредила, не позвонила?! Женя! Когда мы увидимся?

– Не знаю.

Через несколько тяжёлых для меня дней я написал первое в жизни стихотворение.

46
– Не смейте сидеть на этой скамейке! Не смейте здесь находиться со своим отродьем!

Стайка синиц взлетела с ветвей припушенного снежком дерева. Ты испуганно кинулась к моим коленям. Обнял тебя, сдерживаюсь, стараюсь промолчать. А старуха, толстая, низенькая, выскочившая из парадного в кофте и нелепых широких шароварах, продолжает злобствовать:

– Идите к своему подъезду! Там рассказывайте ей свои идиотские сказки, там пачкайте своими каракулями свой снег, слышите? Уходите немедленно! Иначе милицию вызову. Моя скамейка! Благодаря моим усилиям её поставили!

– Папочка Володичка, пойдём, – в глазах твоих стоят слёзы. – Это плохая Баба-Яга.

Поднимаюсь. Направляемся к своему подъезду, где нет скамейки, негде сесть. Оглядываюсь. Старуха короткими ножками суетливо шаркает по снежку, уничтожает наши буквы, первые буквы, которые я научил тебя вычерчивать веточкой – М, П и А. Потом мы писали МАМА, ПАПА.

Я переставляю тебя за низкое металлическое ограждение нашего палисадника, вынимаю из кармана пальто совок, вручаю, говорю:

– Не бойся. Она сюда не придёт. Сделай снежную гору. Скоро выйдет мама, и мы поедем в гости.

Ты покорно, как-то обречённо начинаешь собирать совком снег. Растерялась. Подавлена. Присаживаюсь на узкое ограждение. Старуха ушла, хлопнув дверью подъезда. Совсем она не Баба-Яга. Несчастная, несколько спятившая с ума женщина. (Знаю, как её зовут, кто она такая.) С трудом удержался, чтобы не ввязываться в конфликт. Ведь скоро, совсем скоро умрёт. Полная ненависти, ни с кем и ни с чем не примирившаяся.

Будет ли кому её похоронить, совсем одинокую? Ведь когда-то была такая же маленькая, как ты…

Сегодня второе января. Кончаются новогодние праздники. Завтра Марина с утра, в 7.30 уйдёт на службу, а к девяти, как обычно по будням, появится няня Лена, и я снова смогу сесть за письменный стол, за работу – самое удивительное занятие из всех, какими я занимался: плыть на спасительном плоту этой книги к тебе навстречу. А пока что мы ждём маму, чтобы поехать в гости в многодетную семью итальянцев.

– Ты не устала? Хочешь посидим в машине?

– Нет.

Такое происходит впервые. В машине ведь можно всласть покрутить руль, разок-другой погудеть… Присев на корточки, ты продолжаешь возиться со снегом, грустненькая, обескураженная.



Представить себе невозможно, что обидевшая нас злыдня когда-то, в двадцатые-тридцатые годы, годы своей юности слыла красоткой, «комсомольской богиней», как певал Окуджава. Поэты, ставшие потом известными, писали о ней стихи. С одним таким, Смеляковым, когда он в конце сороковых годов вышел из тюрьмы, у меня произошла трагикомическая история, о чём речь впереди.

Она, эта «богиня», будучи всю жизнь убеждённой, фанатичной коммунисткой, с той же фанатичностью меняла мужей и одновременно любовников, исправно отчитывалась об их мыслях и замыслах штатным сотрудникам НКВД, встречаясь с ними на конспиративных квартирах, причем делала это бесплатно, бескорыстно. Последнего её мужа лет двадцать назад я даже видел. Он был сильно моложе её, они вместе писали статьи о бурном развитии экономики стран социализма. Пока он вдруг не помер.

А потом развалился и социализм. Если это был социализм.

Она свято хранила кипы газет и журналов, где были опубликованы их никчёмные труды. Три года назад всё это загорелось. Пожарник рассказывал соседям, что хозяйка сама чуть не сгорела, что в квартире, кроме завала макулатуры, почти не оказалось мебели, только диван и столик с двумя табуретками. Когда её спасали, кричала: «Будь проклят, Горбачёв!»

– Папочка Володичка, хочется покрутить руль!

– Прекрасно! Иди сюда, – переношу тебя из палисадника через ограждение, целую попутно в холодный нос.

– Только бибикать не будем, ладно? А то она опять выскочит ругаться.

– Ладно.


Но и порулить тебе не удаётся. Как раз когда я, наконец, отпираю дверцу «запорожца», из нашего подъезда выходит Марина с сумкой на плече и большущим пакетом в руках.

Мне везёт. На улицах мало машин, мало народа. Все отсыпаются после новогодних праздников. И снега на мостовых нет. Не скользко.

– Замёрз? – спрашивает Марина. С тобой на руках она сидит справа от меня на переднем сиденье, нарушая правила. – Хорошо погуляли?

– Хорошо. Не отвлекайся. Смотри за светофорами. Икону не забыла?

– Всё в порядке. Впереди пьяная компания. Переходят дорогу. Видишь?

– Теперь вижу.

Внимательно веду машину, выезжаю на Ленинградский проспект, сворачиваю в сторону Тверской, и в то же время вспоминаю о том, как вот в такое же посленовогоднее время школьных каникул в начале 1945 года впервые шел в ЦДХВД – Центральный Дом Художественного Воспитания Детей. Вчера рассказывал о моей первой любви, которая кончилась, едва успев начаться. Впервые узнал, как это бывает нестерпимо больно.

Некому выплакаться. Приходят мысли о том, что жить незачем…

Меня спасли стихи. Оказывается, стихи принимают на себя твою боль. Она отделяется. Становится строчками на странице школьной тетради в клеточку.

Через полгода переписал в толстую тетрадь десятка два опусов, трепеща от тайного ожидания похвалы, подал сей труд школьной библиотекарше. В день, когда брал очередной том в «мраморном» переплете – «Критику чистого разума» Канта! Правда, к тому времени я охладел к философии и, слава Богу, даже не открыл переплёта. Иначе сошёл бы с ума.

Вот подъезжаю с тобой и Мариной к площади Маяковского, опять же одновременно вижу себя, четырнадцатилетнего, взволнованно идущего мне же навстречу.

– Никочка, глянь, вон Маяковский стоит посреди площади! Рассказать, кто такой Маяковский?

– Знаю. Памятник.

Господи, помилуй! Тебе первого февраля будет только два года.

А вот сразу за площадью направо переулок Садовских, так он по крайней мере тогда назывался. Кажется, вижу, как я сворачиваю в него с улицы Горького, так она тогда называлась, держу в руках свернутые в трубочку десяток листочков с отобранными и перепечатанными на пишущей машинке стихотворениями. Всё это по своей инициативе сделала библиотекарша Нина Марковна – вот как её звали! Тихая, незаметная, с седыми волосами, собранными на затылке в пучок.

Впервые тогда увидел я свои строки, написанные не рукой, а пишущей машинкой. Даже на свет с изнанки смотрел. Даже маме показал, похвастался. Она прочла все десять страничек, погладила по голове:

– Я в этом ничего не понимаю. Пиши, если хочется.

Вот с этими-то стихами я по наущению Нины Марковны однажды днём свернул в переулок Садовских, робко открыл тугую дверь служебного входа ТЮЗА – театра юного зрителя и с разрешения старика-вахтера направился вверх по лестнице в одну из комнат Института художественного воспитания детей, или, как мы его почему-то называли, Цедеход. И попал в круг избранных.


Каталог: russian -> books -> doc
russian -> Список участников Абдуллаев
russian -> Интернет-ресурсы по круговороту азота и приземному озону
russian -> Просвещенный абсолютизм. Екатерина II
russian -> Примеры Водно-болотных угодий на территории РФ. Ценные природные территории водосборного бассейна восточной части Финского залива
russian -> Пояснительная записка Составители: Крупко А. И., учитель русского языка и литературы мбоу гимназия №6, методист гимц ро по русскому языку
doc -> Сочинение уильяма мьюира, K. C. S. I. Д-ра юстиции, D. C. L., Д-ра философии (болонья)
doc -> Сэмьюэл м. Цвемер


Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   ...   35


©netref.ru 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет