Навстречу Нике



бет11/35
Дата17.05.2020
өлшемі5.33 Mb.
1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   ...   35

Оказалось, в комнате художественно воспитывали будущих поэтов! Занимались этим делом две пожилые чудаковатые тёти. Одна из них рассказывала, какие бывают стихотворные размеры, приводила примеры. В тот день я впервые услышал завывание гекзаметра, фрагменты «Илиады». Другая – обучала выразительному чтению, для чего мы должны были с курьерской скоростью выпаливать всякую тарабарщину: «Не тот глуп, кто на слова скуп, а тот глуп, кто на дело туп», «Наши Пинкертоны ваших пинкертонов перепинкертонят и перевыпинкертонят», и уж конечно «Карл у Клары украл кораллы, а Клара у Карла украла кларнет». Ух и ненавидел я эту вороватую Клару!

Затем должно было начаться самое главное – так называемое «чтение по кругу». Их было всего человек десять, этих поэтов-школьников. Да я, одиннадцатый. Перед чтением на круглый стол со старинной скатертью со свисающими бомбошками был подан чай в подстаканниках, водружены две хрустальные вазочки. Одна с печеньем, другая – с ирисками. Кроме того, возле каждого добрые тётушки положили по бумажному пакетику с тем же печеньем и ирисками. Это оказался паёк – помощь от государства талантливым детям.

Когда старожилы начали по очереди читать свои новые стихи, я почувствовал себя самозванцем. Они писали о серьёзных вещах – о войне, о победе над врагом, о Петре первом… Стихи их были написаны грамотно, гладко. Нет, мне не жаль было лишиться своего пайка, жаль было потерять едва обретённое чувство избранности. Когда очередь дошла до меня, я от безнадёги пустился во все тяжкие, стал читать отбракованные библиотекаршей Ниной Марковной стихи о Жене Кашинцевой – «В ту ночь у костра ты читала «Полтаву», а также стихотворение «В августе», где имелись такие строчки: «Всё маялось и всё качалось. И куст свой начинал рассказ. Ты ждало, небо, и дождалось, чтоб выплакаться в этот раз!»

Не выгнали! Правда, одна из тётушек, заметив, что в первом стихотворении из-за слияния слов появились кастраты, тут же принялась объяснять, кто они такие, рассказывать об итальянской опере, о том, что при дворах многих европейских государей распевали тоненькими голосками такого рода создания. Далее она стала рассказывать об итальянском Возрождении…

Другой тётушке понравилась моя строчка «И куст свой начинал рассказ». Она сказала, что такой образ сделал бы честь самому Пастернаку.

Вот когда я услышал впервые эту фамилию!

Пользуясь случаем, она заговорила о сравнениях, образах, поэтическом видении мира.

Меня поразила полненькая деваха в аккуратной школьной форме с комсомольским значком. Она записывала всё, что нам говорилось. Строчила без перерыва. Когда очередь дошла до неё, она встала и, к ещё большему моему удивлению, прочла поэму о Мартине Идене – герое одноимённой книги Джека Лондона.

– Ада, – скорбно сказала одна из тётушек, – зачем вы это сделали? Потратили столько труда, чтобы пересказать известный роман.

И стала рассказывать о Сан-Франциско – городе, где жил Джек Лондон, об американской литературе. В тот день впервые услышал я и о поэте Уолте Уитмене.

Такой, несколько хаотический метод окультуриванья юных стихотворцев мне очень понравился. Понравилось и то, что вечером, придя домой, я смог отдать родителям свой паёк – печенье с ирисками.

– А уроки когда будешь делать? – робко спросил папа, со скептическим видом залезая рукой в пакет и доставая оттуда печенье.

…Мы едем уже по Большому каменному мосту через незамерзшую Москву-реку, едем на Ленинский проспект, а я, вцепившийся в руль, одновременно вспоминаю, вижу своего несчастного папу Лёву, которого перед тем самым сорок пятым Новым годом привели в дом три оперативника в кожаных пальто. Они приказали мне и маме сидеть по местам и стали с лихорадочной скоростью обстукивать стены, выбрасывать на пол из шкафа вещи, рыться в чемоданах, отодвигать кровати и буфет. Этот шквал длился около часа. «Что вы ищете?» – периодически спрашивала мама. Ничего не найдя и обругав нас напоследок матом, оперативники ушли.

Оказалось, папа явился на Центральный рынок с буханкой чёрного хлеба, чтоб продать его или обменять на какой-нибудь вкусный подарок для жены и сына к Новому году. Тут-то его и прихватили, привезли домой в надежде найти хлебный склад крупного спекулянта.

Мама до ночи укладывала обратно по местам осквернённые обыском вещи. В сердцах сказала: «Ну и подарочек ты мне сделал!» Это было несправедливо. Я тайно погладил папу по лысеющей голове. Уже знал, слышал от соседей – человека могут арестовать ни за что, и порадовался, что всё хорошо кончилось.

Итак, раз в неделю я стал посещать цедеход, сидел вместе со всеми за большим круглым столом со скатертью с бомбошками, пил чай, овладевал новыми скороговорками – «Во дворе трава, а на траве дрова», и всегда с нетерпением ждал своей очереди прочесть новые стихотворения.

Тётушки бабочками хлопотливо вились над нами. Как выяснилось, одна из них в своё время училась в Петрограде в студии у расстрелянного впоследствии поэта Гумилёва, другая – в Москве у Валерия Брюсова, затем служила в театре Мейерхольда, тоже расстрелянного. Обе были в своё время знакомы с Александром Блоком, Маяковским, Есениным. Они были очень милы со мной в отличие от гордых моих сотоварищей.

У себя, в школьной библиотеке, я немедленно потребовал книги поэтов. Стихов Гумилёва, Брюсова и Есенина не оказалось. Как и книг поэта, чья фамилия запала мне в душу – Пастернака.

Поэзия Блока тогда не произвела на меня большого впечатления. Зато Маяковский… Увлечение философией было забыто. До поры, до времени.

Интересно, что когда я начал теперь заниматься со своей группой по вторникам, вместе с отобранными девятью участниками неожиданно явились никем не званные старик и старушка. Они утверждали, что всю жизнь занимались алхимией, гаданием на картах Таро, умеют снимать порчу и сглаз, а также помнят предававшегося ворожбе Брюсова и хотят учиться у меня современному колдовству. Я вежливо объяснил, что они не туда попали. Но упрямые старик и старушка уселись на стулья, крепко вцепились в них руками стали громко твердить санскритскую мантру: «Ом мани падме хум». Я попросил членов группы помочь мне избавиться от этих полоумных. Ты, конечно, забудешь, как старички юрко бегали по квартире, скрывались то в ванную, то в туалет, то за занавески, а ты, хохоча, тоже бегала за ними, вообразив, что они играют в прятки.

...Наконец въезжаем под арку большого дома на Ленинском проспекте. Паркую машину рядом с микроавтобусом, принадлежащим нашим знакомым итальянцам.
47
Выйдя из лифта и переступив порог квартиры навстречу открывшейся нам двери, я знал, что разлюбил их всех. Кроме самого младшего – Джозуэ.

Мы не виделись с весны прошлого года. За это время он почти не вырос. Как и все остальные шестеро детей, толпящихся в передней и поглядывающих на разбухший пластиковый пакет, поставленный Мариной под вешалкой. Раздевать тебя– развязывать шапочку, стягивать комбинезон, варежки, расшнуровывать зимние ботиночки – дело утомительное. Правда, не такое, как напяливать всю эту зимнюю амуницию. Марина запыхалась.

Зато в результате, как из кокона, выпархивает грациозная девочка в кофточке, вышитой разноцветными цветочками, и колготках. Не так уж часто тебе выпадает ходить в гости, поэтому, пока мама раздевается, ты на всякий случай одной рукой держишься за её юбку, другой – за мою руку.

Таким образом, мы с Мариной несколько скованы, я, по крайней мере, не могу с такой же горячностью ответить на несколько формальные объятия родителей этой детворы, которая, как положено, с пафосом восклицает кто на русском, кто на итальянском языке: «Какая большая Вероника! Ке гранде! Какая красивая! Ке белла!» И со всё большим нетерпением посматривают на заманчивый пакет.

Дети ни в чём не виноваты. Беру пакет и, сопровождаемый всем семейством, перехожу в просторную гостиную большой пятикомнатной квартиры. Опускаюсь на диван, перво-наперво достаю из пакета икону святителя Николая.

Люди, у которых мы находимся, собственно говоря, не мои, а Маринины давние знакомые, можно сказать, друзья. Она ревниво забирает у меня пакет и приступает к раздаче посленовогодних подарков. Самым старшим мальчикам – иллюстрированные томики энциклопедии, посвященной животным и рыбам планеты. Среднему и младшему поколению, конечно же, куклу, конструктор «Лего». Имеется также коробка с тортом – для всей компании. На дне пакета остался последний подарок. Теперь я отнимаю пакет у Марины, подзываю тебя.

– А ну, Вероничка, залезай за сюрпризом для Джозуэ!

Ты достаёшь и вручаешь пятилетнему мальчугану мои, так почти и не пригодившиеся для тренировок, боксёрские перчатки. Как новенькие. Провисели у меня в кладовке лет двадцать.

Восторг. Надеваю их на протянутые руки коренастого, коротко стриженного Джозуэ, зашнуровываю. Он целует меня в щёку, взволнованно бормочет:

– Грацие. Мольто грацие, Владимиро!

Не переставая всё с тем же восторгом произносить какую-то речь, начинает колотить внезапно увеличившимися кулаками воздух, мягкие подлокотники кресел, спинку дивана, своих старших братьев.

Им завидно, Даже девочки побросали подарки. Только одна из них – трёхлетняя Анна-Кармен увлечённо играет с тобой – вы уже строите на ковре замок из конструктора. Языковый барьер вам не помеха.

Между тем хозяйка и две её пожилые помощницы, тоже итальянки, накрывают на длинный стол. Хозяин приносит из кухни бутылки с вином, соки для детей. Марина раскладывает вилки и ножи, разговаривает со всеми по-итальянски.

...Как было бы хорошо, если бы всё осталось так, как три года назад, если бы я их не разлюбил! Всех, кроме трёхлетней Анны-Кармен и этого мальчика в боксёрских перчатках, крохотного для своих лет, но мускулистого, как всегда бурно произносящего непонятные мне речи.

– Джозуэ, иди сюда. Бей меня по ладони, бей!

– Но, Владимиро, но! – он жалеет меня, по-моему, тоже любит. Никогда не забыть, как в Италии, на горной тропе, совсем кроха, взял меня за руку, помогая карабкаться.

И вот сейчас, в Москве, мы сидим у них за столом. Все восхищаются тобой, как ты умело орудуешь вилочкой, наслаждаясь пастой – итальянскими макаронами.

А мне еда не лезет в глотку. Если я разлюбил этих людей, зачем я здесь нахожусь? Чтобы угодить маме Марине, не обидеть её. Чтобы дать тебе возможность поиграть с детьми, с тем же Джозуэ, с Анной-Кармен.

И всё-таки зря я припёрся сюда, к этим людям, у которых Марина задолго до нашего с ней знакомства несколько лет, когда сбежала из Киева от своей матери, была домработницей. Здесь она, в высшей степени незаурядный человек, выучила итальянский язык. В Италии её принимают за итальянку, не слышат никаких огрехов в её речи. Четвёртый год служит секретарём школы при посольстве Италии.

Вот ты крещена отцом Владимиром в церкви Новой деревни. И я крещён там же гораздо раньше отцом Александром, у могилы которого мы были осенью.

Крещенье, конечно, великое таинство. Сотни и сотни миллионов людей крещены. Многие даже посещают храмы, православные и католические, присутствуют при богослужениях, зажигают свечки, ставят их перед иконами. Ты уже знаешь, как это происходит.

Но есть ли среди этих людей подлинные ученики Христа? Готовые ежедневно, вне стен храмов, в будничной жизни, на деле быть подлинными христианами? Церковная же статистика констатирует ужасающую истину: таких среди всех так называемых верующих, в лучшем случае, только один-два процента! Ватикан нашел в себе силы мужественно признать этот сокрушительный факт, правду об истинном состоянии христианства. И разослал во многие страны мира добровольцев-миссионеров вместе с их детьми, семьями, чтобы они, подавая личный пример, становились центрами христианских общин.

Я очень надеюсь, доченька, что к тому времени, когда ты сможешь прочесть эти строки, такая деятельность принесёт плоды. Тому порукой общины, созданные доном Донато у себя в Италии, в городе Барлетта.

Великий грех компрометировать это дело. Эти люди, считающие себя миссионерами, за столько лет не дали себе труда ознакомиться с историей России, выучить русский язык, не прочли Пушкина, Толстого, Некрасова, Солженицына, пренебрегли книгами Александра Меня. Ничего не знают о Пастернаке.

Год за годом со складной трибункой, свёрнутым в трубку ковриком, свинчивающимся из двух половин крестом – всеми атрибутами своей профессии, умещающимися в багажнике японского микроавтобуса, появляются перед несколькими десятками женщин с детьми, бедных, измученных одиночеством, болезнями, неустройством. Вещают через переводчика. Сами живут здесь за счёт богатых общин Италии. Отсюда и эта квартира, и автомашины, и деньги на безбедную жизнь, на авиабилеты в ту же Италию и обратно, на обучение детей. Да ещё две присланных из той же Италии помощницы. Что-то нечестное есть во всём этом. Нехорошо, когда между проповедником и его общиной – социальная пропасть.

Христос беден.

Марина будет очень огорчена, когда прочтёт эти строки, скажет, что я осуждаю ближних и т. д. Но я, девочка моя, ревную к России. Много раз, когда я ещё любил этих проповедников, мужа и жену, я пытался обо всём этом им сказать, ибо не умею носить камень за пазухой. «Совершенно говоришь правду, – с улыбочкой отвечали они. – Но мы тут, и значит, это хочет Бог». Вот и всё. Удобная позиция на все случаи жизни. Так они интерпретируют Библию.

Честно говоря, я пришёл сюда не столько, чтобы угодить маме Марине, сколько ради некой надежды, ради Джозуэ. Он пока ничем не испорчен. Несколько раз видел, как искренно, горячо он молится. Думаю, если кто спасёт всю семью, так это он. Джозуэ покончил с обедом самым первым, не стал соблазняться тортом. Ему не терпится снова завладеть боксёрскими перчатками. И вот мы сидим на диване, я снова зашнуровываю их на его руках, как вдруг Джозуэ в ответ на оклик отца дергает по-солдатски остриженной головой, больно ударяет меня по очкам, по носу.

Ничего страшного. Очки не разбились, кровь из носа не хлещет.

...Как хлестала в 1945 году, когда я, пятнадцатилетний, вот так же сидел с оставленным на моё попечение, соседским малым, семимесячным. Тот, подпрыгивая на моих коленках, так саданул меня макушкой по носу, что позже выяснилось – сломал носовую перегородку, на всю жизнь своротил мне нос чуть на сторону. Кровь лилась, и я не мог её остановить. Его мамаша вернулась из магазина, вошла в комнату и чуть не рухнула в обморок, увидев нас обоих в кровище.

Тогда этих проповедников, которые размножаются, как кролики, на свете еще не было. Ни их, ни тем более их детей.

Словно со стороны, смотрю на тебя, снова играющую рядом на ковре с Анной-Кармен. Каждой клеточкой чувствую в тебе себя. Тоже ползавшего по ковру среди игрушек и книжек, и даже себя теперешнего, как ни странно. Та же линия виска, щеки, подбородка, разрез глаз, улыбка. Впервые увидел, разглядел! Хотя Марина и многие давно говорят, что мы похожи.

Но это внешне. А внутренне? По сути?

Что, если, выросши, ты станешь совсем другой, чем мне мечтается? Или просто будешь читать вот эту самую главу и думать – явился в гости, осуждает хозяев, в сущности хороших людей… А ещё мнит себя христианином, учеником отца Александра. И будешь права. Я тоже слабый, несовершенный человек. Если хочешь знать, я и пришёл-то сюда в надежде, что Бог поможет мне преодолеть свою нелюбовь, принять их такими, как они есть.

Больше помочь некому.
48
Первая часть Большой книги получается чуть ли не гигантской, а я, к счастью, ещё не написал и половины. Думаю, одолев фолиант один-другой раз, ты впоследствии сможешь открывать его, где захочешь, наугад, и всегда получишь почти отдельную историю. В каждой, если вдуматься, скрыта моя тайна. Моя смерть не властна теперь стереть, погрузить в небытиё то, о чём я уже успел рассказать.

Одна из этих историй была посерьёзней, чем нечаянный поджог в Ташкенте ковров на соседском балконе. Она могла стоить мне погубленной молодости, если не всей жизни.

Заметила ли ты, что я намеренно стараюсь не особенно вдаваться в этой книге, да и во всех остальных тоже, в отображение так называемых социальных проблем? Меня интересует неповторимое, частное, а не общеизвестное, о чем можно прочесть у легиона других авторов.

Тем не менее, представь себе своего будущего папу Володю. Худого, шестнадцатилетнего. Пользуясь тем, что родители ушли на работу, летним утром он сидит перед большим, раскрытым во двор окном, пишет письмо товарищу Сталину.

Вольный ветерок шевелит падающие на лоб кудри, выдранные из школьной тетради листы в линеечку. В правой руке – авторучка, в другой дымится толстая, ароматная папироса «Катюша».

Пока этот подросток занимается сразу двумя опасными делами – пишет письмо Сталину и предаётся курению, вкратце расскажу, какие события этому предшествовали.

Год назад, в мае 1945 окончилась Великая Отечественная война. Как все, я был счастлив, наконец дождавшись победы. Я хорошо помнил, что если бы фашисты добрались до мамы и папы, до меня, они обязательно убили бы нас, а потом на железных тележках вкатили бы наши окровавленные тела по рельсам в огненную печь. Я уже знал об этом из кинохроники. Видел. Если бы не Советская армия, я превратился бы в дым из трубы крематория, в пепел, разбросанный по полям проклятой Германии.

Беспокоясь о судьбе своего друга Рудика, я снова написал его тётке, но ответа не получил.

Год назад, утром 9 мая я был одним из десятков тысяч людей, заполнивших Красную площадь. Плакали от счастья, подбрасывали в воздух офицеров и солдат, разливали по стаканам водку, пели песни и опять утирали слёзы. Тут и там я видел кинооператоров, снимающих с рук, с укреплённых на треногах кинокамер, может быть единственный в многовековой истории страны миг неподдельного всеобщего счастья.

Эти документальные кадры до сих пор периодически показывают по телевизору. Тщетно ищу в массе людей себя. Не повезло. Не попал в кадр.

Незадолго до парада Победы мне исполнилось целых 15 лет!

…Ты сейчас и мечтать не можешь о таком взрослом, самостоятельном возрасте. Терпеливо делаешь круги на трёхколёсном велосипеде у моего письменного стола, ждёшь, когда я, наконец, кончу работать, и мы начнём вместе пускать обещанные «пыльные музыри», то есть мыльные пузыри. Я и забыл, что няня Лена выбежала в магазин за свёклой, морковью и картошкой, чтобы сварить тебе борщик, а также за бутылкой «Столичной» к обеду по тому случаю, что вчера я получил деньги от моей группы. И сегодня выдам ей очередную зарплату.

Погоди, Никочка, погоди. Слышишь, уже вернулась Лена, хлопнула дверью лифта, топает сапогами у двери, сбивает снег. Пока она будет чистить овощи, варить борщик, накрывать в кухне на стол, ещё успею кое о чём рассказать.

Итак, при всём том, что я в пятнадцать лет сочинял стихи, еженедельно обсуждавшиеся наряду со стихами других вундеркиндов в Центральном доме художественного воспитания, а на моем письменном столе вперемешку с ненавистными учебниками по математике и немецкому языку, «мраморными» книгами философов лежали томики Маяковского, Багрицкого и Уолта Уитмена, помню себя за таким занятием, не шибко отличающимся от пускания «пыльных музырей»: я часами закручивал на столе колёсико от разобранного будильника. Подобное крохотной юле, оно устойчиво вращалось, а я быстро считал – раз, два, три, четыре и т. д. Каждый оборот в моём понимании был равен году. Хотелось узнать, сколько проживу.

Теперь я жаждал достичь тридцати лет, то есть дожить до казавшегося фантастически далёким 1960 года. А колёсико всё вращалось…

В пятнадцать лет особенно хочется жить. И жить вечно. Любить, быть любимым.

А ещё мне хотелось писать стихи, как писал Маяковский. Уже к тому времени он стал для меня самым любимым поэтом, погибший, он казался самым живым, близким человеком. Более близким, чем родители.

Рано или поздно колёсико начинало крениться, валилось на бок, замирало...

Ты поела борщика с тефтелями, умылась и заснула. Я выдал Лене зарплату за месяц, мы выпили по стопарику водки, тоже похлебали борща. Она вымыла посуду. Ушла. А я, не в силах бороться с навалившейся дремотой, прилёг рядом с тобой. Ты спишь, как спят котята – утопив лицо в лапках. Наверное, уже забыла кошечку, из-за которой я тебя чуть не потерял в Турции, в «Грин-центре». Как давно всё это было – пять месяцев тому назад! Странно, более близким видится тот июньский день 1946 года, когда я писал письмо Сталину.

За одну-две недели до этого отчаянного поступка папа впервые повёл меня мыться в Сандуновские бани. Помню, я ужаснулся зрелищу голых мужиков, суетящихся в пару с шайками и вениками. И было стыдно своей наготы.

По выходе отец завёл меня в какую-то столовую, то ли на Петровке, то ли на Кузнецком. Впервые, как большому, взял мне и, конечно, себе тоже, по кружке пива, по тарелке вермишели с котлетой.

Пиво мне не понравилось. Котлета с вермишелью оказались прокисшими.

– Не говори маме, – сказал отец, вставая из-за покрытого липкой клеёнкой стола.

Только успели мы подняться, к нам кинулся какой-то измятый мужичок: «Уходите? Больше не будете?»

Он призывно взмахнул рукой куда-то в сторону раздевалки.

Оттуда, громко топоча, набежали двое детишек с бабушкой. Не забыть, как они дрожащими руками хватали остатки хлеба, торопливо доедали наши объедки.

Словно пелена спала с глаз.

Легко быть бесстрашным, когда не имеешь представления об опасности.

Твой папка писал Сталину о том, что нельзя позволять льстить себе чуть ли не в каждой газетной статье, по любому поводу славить, говорить о его «мудрых указаниях» насчёт повышения добычи угля или яйценоскости кур.

Уверенный, что вождь народов не знает об истинном положении дел, что от него скрывают правду, я писал о появлении новой, советской буржуазии, заражённой антисемитизмом, о безногих и безруких бывших солдатах и офицерах, просящих милостыню на улицах Москвы, о голодной семье, доедавшей объедки в столовой. И, наконец, извещал Иосифа Виссарионовича о том, что «решил создать партию молодёжи «Революция продолжается», сочинил Устав, который и высылаю вместе с письмом для советов и замечаний».

«Устав» я действительно сочинил. Текст его, помню, занял четверть школьной тетрадки. Оставалось назавтра всё это переписать аккуратным почерком и отправить с Центрального телеграфа по адресу «Москва. Кремль. Товарищу Сталину».

Таким образом твой папка собственноручно выкапывал себе могилу.

Я написал столько страниц, а ты ещё почти ничего не знаешь обо мне. Я изумлён, что до сих пор жив, что Бог так внимателен и добр, каждый раз вмешивается, спасает… Как долго я не умел этого видеть!

Вот и в тот раз Он прислал ко мне Корейшу. Того самого замкнутого, молчаливого соседа по парте, который вырезал на уроках шахматные фигурки из грушевого дерева. Того самого, который через месяц после первого и единственного визита, как позже выяснилось, утонул в подмосковном пруду.

Этот паренёк думал, что явился лишь за тем, чтобы перед отъездом с бабушкой в деревню взять у меня несколько обещанных папиных лезвий для безопасной бритвы, ибо у него начали появляться усики и щетинка на впалых щеках. Собственного отца, да и мамы у него вроде бы не было, хотя они где-то существовали.

Я выдал ему пять или шесть новеньких лезвий в запечатанных конвертиках, а ещё в придачу запасной папин бритвенный станочек, взятый без спроса. Угостил оставленной мне на обед жареной картошкой с куском рыбы. Я был так счастлив, что ко мне пришёл гость.

Вдруг взял и положил перед ним тетрадку с «Уставом» и черновик письма Сталину!

Корейша сказал, что и так задержался, должен идти. Что, если я так хочу, всё это он успеет прочесть дома, вечером. А завтра отдаст.

Уже в тот миг, когда он вышел на лестницу, и я захлопнул за ним дверь нашей коммунальной квартиры, я ощутил, что произошло нечто ужасное, непоправимое... Впрочем, ещё можно было крикнуть в пролёт лестницы: «Вернись! Отдай!»

Наутро меня позвала к телефону одна из соседок.

– Володя, – услышал я шепот Корейши, – говорю из телефона-автомата. Не задумывался, где находятся мои отец и мать? Никому не говори, что ты хотел сделать, понял? До осени!

Я не успел спросить его о местонахождении черновика письма и «Устава». Он положил трубку. С тех пор я больше никогда не видел этих своих рукописей. Как, впрочем, и утонувшего Корейшу.


Каталог: russian -> books -> doc
russian -> Список участников Абдуллаев
russian -> Интернет-ресурсы по круговороту азота и приземному озону
russian -> Просвещенный абсолютизм. Екатерина II
russian -> Примеры Водно-болотных угодий на территории РФ. Ценные природные территории водосборного бассейна восточной части Финского залива
russian -> Пояснительная записка Составители: Крупко А. И., учитель русского языка и литературы мбоу гимназия №6, методист гимц ро по русскому языку
doc -> Сочинение уильяма мьюира, K. C. S. I. Д-ра юстиции, D. C. L., Д-ра философии (болонья)
doc -> Сэмьюэл м. Цвемер


Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   ...   35


©netref.ru 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет