Навстречу Нике



бет16/35
Дата17.05.2020
өлшемі5.33 Mb.
1   ...   12   13   14   15   16   17   18   19   ...   35

Век не забуду, – ответил я и больше не стал распространяться.

Вообще не хотелось делиться тем, что произошло во время скитаний, ни плохим, ни хорошим. Потом всё это, так или иначе, стало вторгаться в стихи. И эти новые стихи начали изменять меня! Да, да, это закон творчества. Не всегда рационально объяснимый, таинственный.

В пивбаре на углу Тверского бульвара и Пушкинской площади, расположенном в давно исчезнувшем теперь невзрачном доме дореволюционной постройки, что называется, дым стоял коромыслом. Среди галдящей за мраморными столиками публики сновали официанты с гроздьями пивных кружек в обеих руках, с подносами уставленными тарелочками, полными мочёного гороха, солёных сухариков, раков. Некоторые счастливцы с размаху шлёпали по мраморной поверхности столиков принесённой с собою воблой. Чтобы сбить с неё чешую. Здесь не продавалась водка. Запрещено было даже приносить её. Но все доставали из карманов «чекушечки», они же «мерзавчики» и тайком подливали водку в покрытые шевелящейся шапкой пивной пены пол-литровые кружки.

Мы с А.М. не без труда нашли два места. Едва успели сделать заказ, как, оставив свою подвыпившую компанию, к нам подсел ещё один знакомый по литературному объединению. Он был чуть старше нас, но уже несколько потёрт жизнью, лысоват. Когда удивлялся, морщинки на его лбу поднимались. Время от времени рыгал в два такта и при этом обязательно говорил: «Ап-тека!»

Много позже он уехал в Америку, стал скандально известным прозаиком. Терпеть не могу его книги. Но тогда, в этом пивбаре, он прочёл стихи, которые, как видишь, я запомнил до сих пор: «Зайти на телеграф, очухавшись едва, и непонятный бланк подать в окошко. Чтобы потом озябли все слова, бредя по проводам продрогшим. И чтобы их в Москве остановили, чтоб дверь её открыли впопыхах. И вовсе ничего не объяснили. А только отогрелись на губах».

В конце вечера, когда мы с А.М. расплачивались, именно этот человек сказал, как бы между прочим, что арестован поэт-лейтенант.

Мы вышли втроём. Было очень скользко, гололёд, Чтобы я не грохнулся, приятели взялись проводить меня до дома.

Сообщение поразило меня, как гром. Я понимал, что поэт-фронтовик с орденами и медалями, нашивками за ранения, необыкновенно добрый, не мог совершить ничего плохого. Шёл, вспоминал про себя его странные, грустные стихи: «Мы актёры, богема, и где уж нам обладать существом дорогим? Всем известно, хорошие девушки всегда уходят к другим».

Всплыло в памяти, как он сказал «монтаж» по поводу увиденной в газете фотографии Ленина и Сталина на скамейке...

Мы уже подходили к углу улицы Горького и моей улицы Огарёва, как А.М. обратил внимание на двух идущих впереди девиц.

– Потряс! Великолеп! – воскликнул он, быстро спросил: – Дойдёшь сам?

– Дойду.

Приятели бросили меня, устремились за девушками. К моему изумлению, те позволили взять себя под руки.

«Примбуль, потряс, великолеп», – пробормотал я, думая при этом, что нужно каким-то образом срочно спасать лейтенанта. Писать письмо Сталину казалось теперь делом опасным и глупым.

– Без двадцати двенадцать! Где ты был? – встретила меня мама на пороге комнаты.

За её спиной я увидел невероятное: папа лежал перед отодвинутым обеденным столом в кальсонах и нижней рубашке на полу, на расстеленных газетах.

– Пришёл твой второгодник?! Явился? – закричал он, продолжая лежать и потрясая перед собой кулаками. – Защищаешь его? Балуешь? А он уезжает в другие города, неизвестно откуда берёт деньги, наверное, ворует! Стихи он пишет! Вместо того чтобы решать задачки! – отец неожиданно смолк и закрыл глаза, словно умер от горя.

– Папа, встань, пожалуйста. Прошу тебя! Почему ты так лежишь? Пол холодный... Вот, на подушку.

– Не надо! – снова ожил отец, отталкивая меня. – Водкой пахнет! Вот оно, воспитание! Дожили! Ты! Ты одна во всём виновата, аристократка, мотовка! – энергия в нём иссякла окончательно, он вмиг заснул.

Мама погасила свет и, когда я улёгся на своё застеленное кресло-кровать, со слезами рассказала, что весь сыр-бор начался с того, что она по случаю на свою зарплату купила папе новый костюм, потому что старый совсем истрепался. А мне – пиджак. Назвала ему вдвое меньшую цену, чем всё это действительно стоило. Тем не менее, он взбеленился, заявил, что она – мотовка, что ему ничего не нужно, что в старом костюме ещё можно ходить и ходить, и он не отдаст выбросить его на помойку, а меня следовало наказать за самовольную отлучку в Одессу, с меня вполне достаточно было бы старого свитера...

Уже тогда я понимал, в чём на самом деле заключается обида отца. Он, бедняга, зарабатывал настолько меньше мамы, что никогда не мог себе позволить подобных трат. Привык ходить в обносках, в еде довольствоваться картошкой и селёдкой.

Он улёгся на полу, чтобы продемонстрировать, что больше не желает спать в семейной кровати, не желает иметь ничего общего с «мотовкой».

При этом мы с мамой прекрасно знали: утром в понедельник он, как миленький, с удовольствием наденет новый костюм, пойдёт в нём на свою текстильную фабрику.

Перед тем как заснуть я увидел – мама подсовывает ему под голову подушку, накрывает своей шубой. (Запасного одеяла у нас не было.)

Тем не менее, воскресным утром тягостная атмосфера скандала продолжала давить. Родители не разговаривали друг с другом. В приступе запоздалой ярости отец вдруг вздумал изорвать, уничтожить тетради с моими стихами.

Выхватив их из его рук, я выбежал в длинный коридор, куда выходили двери двенадцати комнат.

Стоял у единственного окна, выходившего на ещё покрытый снегом двор. Некуда было уйти. Некуда деться. И ещё было очень жалко маму, оставшуюся там, с ним в комнате…

…Кто-то дотронулся до плеча. Я оглянулся.

Рядом стояла одна из соседок – невзрачная, как-то совсем обесцвеченная женщина без возраста, тихо живущая вместе с таким же обесцвеченным подростком-сыном. Раз в год к ним приезжал то ли из Норильска, то ли из Магадана болезненно-исхудалый человек. Он никогда не появлялся на кухне. Ни с кем не вступал в разговоры. Через две-три недели исчезал, словно не был…

Так вот, Никочка, эта женщина, с которой я никогда раньше не общался, разве что здоровался, сказала:

– Ты уже большой. Твои родители – прекрасные люди. Только не знают Бога.

58
Вот как я вышел из машины, остановившейся напротив нашего дома. Поочерёдно выставил ноги на тротуар, придерживаясь за открытую дверцу, вытянул себя наружу, медленно разогнулся, опершись на палку.

Видимо, я произвёл такое жалкое впечатление, что владелец отъехавшего «Москвича» ни за что не захотел взять с меня денег.

Хорошо хоть ни ты, ни мама Марина не видели, как, беспокойно вглядываясь налево и направо, напрягая слух, я уловил момент затишья двигателей, пересёк улицу, с бьющимся сердцем прошёл через проход во двор. Снег островками лежал под деревьями и кустами в палисадниках. Солнце, ещё утреннее, играло в снеговых лужах, в текущем вдоль бордюра тротуара ручейке. Единственная скамейка у ближайшего подъезда была пуста. Я опустился на неё, откинулся на спинку так, чтобы уменьшить острую боль в пояснице.

Не бойся! По дороге на работу за мной заехала моя доктор Л.Р., вместе с Леной подняла за плечи с тахты, вывела на улицу, остановила у дома такси, отвезла к себе в Гематологический центр, где у меня на одном этаже взяли анализ крови, на другом – подвергли компьютерной томографии нижнего отдела позвоночника. Есть подозрение, что-то там хряпнуло.

А всё-таки дожил, дожил до весны! Увижу, как из нашего подъезда выходите гулять вы с Леной. То-то ты удивишься, обрадуешься, когда я подзову тебя! Подбежишь мимо моего заброшенного красного «запорожца» с остатками снега на крыше. Не так уж часто видишь ты своего папу вне дома...

Между прочим, старушка-врач, укладывая меня на твёрдое, ездящее ложе для снятия томограмм, сказала, что знает со слов Л.Р. о твоём существовании, о том, как необыкновенно ты развита для девочки, которой идёт лишь третий год, сказала, так изредка бывает с «поздними» детьми.

Это из-за меня ты «поздняя». От этого почему-то чувствую себя виноватым. Куда ни кинь, везде виноват. Что стар. Что болен. Какие-то племена дикарей уводят своих стариков в джунгли на съедение хищникам или термитам. Гитлер, придя к власти, уничтожил немецких пенсионеров, чтобы не объедали рейх, не путались под ногами...

Вот, опять разнылся. Не хочется идти домой. За зиму надоело торчать в четырёх стенах. Даже среди орхидей.

…В ту пору, когда шёл мне девятнадцатый год, когда кончал школу рабочей молодёжи, расположенную на Лесной улице близ Белорусского вокзала, вот так же была весна, начало апреля, так же не хотелось возвращаться в коммуналку с двенадцатью соседями, в нашу заставленную мебелью комнату, где негде было повернуться, где меня ждала шаткая этажерка, переполненная прочитанными книгами, маленький письменный стол у окна с давно ненужным чернильным прибором с двумя подсвечниками, бессмысленным пресс-папье. А в одном из ящиков стола лежали, запертые мною на ключ, тетради и блокноты со стихами. Чтобы в них не совал нос папа Лёва.

Последней школьной весной я после уроков часто направлялся не в родной дом. Ехал к Земляному валу. Гороховским переулком подходил к замызганному одноэтажному особнячку. Тут среди нелепицы коммунальных перегородок в двух комнатах существовал мой друг А.М. и его полуграмотная, суетная одесская мама Сима. Из всех многочисленных приятелей А.М. она почему-то привечала меня, была убеждена, что я «хорошо влияю» на её беспутного сына. Всегда норовила накормить досыта какой-нибудь бесхитростной гречневой кашей или украинским борщом. После недавней смерти отца семейства им стало не на что жить. Мать и сын сделались надомниками – брали в какой-то артели нитки, специальный вонючий лак, создавали вуалетки для женских шляпок. Мой приятель, конечно, ненавидел это занятие, и всегда был рад моему появлению, чтобы отвлечься от него, оставить на долю матери.

Мы читали друг другу новые стихи, жестоко спорили. Почти каждый вечер, с подружками или без оных, сюда забредали и другие начинающие поэты. Литературное объединение при «Московском комсомольце» сыграло свою роль – перезнакомило нас, и мы постепенно перестали туда ходить. Я лично не появлялся там после того, как услышал, что арестован поэт-лейтенант. Несколько раз предпринимал попытки узнать хоть что-нибудь о его судьбе, узнать хоть адрес его родственников, если они были. Безрезультатно. Никто ничего не знал. Или не хотел знать.

К тому времени никому из нас, всей поросли молодых поэтов, не удалось опубликовать ни строчки, хотя мы, и я в том числе, с глупой надеждой обивали пороги редакций газет и журналов. Это была непрошибаемая стена. Мне до сих пор стыдно, что я продолжал биться об неё. Наперекор всему пытался доказывать, прежде всего собственному отцу, что можно жить жизнью поэта, существовать, как Пушкин, как Маяковский, на гонорары от своего творчества. Мало того, я вбил себе в голову, что после получения аттестата поступлю учиться только в Литературный институт. И никуда больше. Все вокруг, желая добра, объясняли мне, что эта затея фантастична, ибо, во-первых, туда юнцов, только что окончивших школу, не принимают, во-вторых, я еврей...

Отец убеждал меня пойти по его стопам, стать инженером-текстильщиком. Мама вздыхала, говорила о том, что, может быть, мне следует пойти учиться в мединститут… Я же знал одно: в качестве компромисса мог бы сделаться моряком, пусть не капитаном, простым матросом. Но тут подводила хромота.

Оставалось упрямо держать курс на Литературный институт. С нереальной перспективой всё-таки печататься, выпускать книги, стать членом Союза писателей. Чтобы милиция не дёргала, не считала тунеядцем, чтобы был так называемый социальный статус.

Более умные ровесники-поэты к этому времени подались кто куда. В гуманитарные и технические институты, просто работали на заводах, в типографиях, нужно же было как-нибудь устраивать своё будущее, будущее своих детей. (Один из нас в семнадцать лет был женат, имел сына!)

А.М., уступая уговорам несчастной мамы Симы, после восьмого класса перешёл в педучилище, находившееся в Загорске, в семидесяти километрах от Москвы. Несколько раз в неделю он вынужден был ездить туда на электричке, слушать лекции и сдавать зачёты. Мама Сима надеялась, что пока она сдаст одну из двух комнат, а её чадо станет учителем начальных классов, будет получать зарплату, и тогда она сможет спокойно умереть.

Чадо везло с собой в портфеле наряду с учебниками колоду карт и маленькие магнитные шахматы. Легко отыскивало среди скучающих попутчиков в электричке любителей преферанса или, в крайнем случае, подкидного дурака. А также шахматистов. Никто ведь не знал, что он был однажды чемпионом Москвы среди юношей. Так будущий учитель, понемногу выигрывая денежки, прибывал в Загорск. Курс, на котором он занимался. состоял в основном из девушек. Кроме А.М. там был только один парень, некий кореец Пак. Мой друг называл его Пакость, ибо тот вечно занимал деньги у отзывчивых девиц и никогда не возвращал. Добрый А.М. часто отдавал долги за него. Отзывчивые девицы жили в общежитии, куда по ночам лазили в окна будущие попы-семинаристы... Из-за этого педучилище перевели в город Калинин, ещё дальше от Москвы.

Довольно скоро А.М. перестал писать стихи, хотя постоянно хорохорился, с таинственным видом сообщал, что задумал некую поэму.

Сам не пойму, что сближало нас, почему мы продолжали видеться, зачем однажды я пообещал утром в субботу отправиться электричкой вместе с ним в этот самый Калинин.

…Накануне той субботы, когда я должен был ни свет ни заря заехать к А.М., чтобы невесть зачем отправиться в Калинин, вечером моя мама Белла несколько взволнованно забегает из кухни в комнату, говорит, что жена нашего соседа-писателя просит, чтобы я со своими стихами явился к ним, ибо там находится в гостях Ярослав Смеляков – очень известный поэт, который хотел бы послушать мои произведения.

Я подумал, что наступил поворотный момент моей жизни. Решил никаких тетрадей со стихами с собой не брать, ибо всё написанное, особенно за последний год, помнил наизусть. Глянул в зеркало, пригладил вихры, вышел в коридор и постучался в соседнюю комнату.

Сосед-писатель и его гость допивали водку. Они были настроены вполне дружелюбно. Для начала выцедили из почти опорожнённой бутылки «Столичной» полрюмочки зелья, заставили меня выпить. И тотчас в центре стола среди тарелок с закусками появилась новая бутылка. Смеляков ловким, неуловимым движением большого пальца сковырнул пробку.

Это был, безусловно, не бездарный поэт. Я знал его довоенные романтические стихи о комсомоле, о прощании с какой-то красоткой, которая всем изменяла, изменила и ему…

Смеляков налил мне целых полстакана водки. Я попытался отодвинуть стакан, отказаться.

– Пей! – закричал Смеляков, надвигаясь на меня через стол. – Пей за меня, я неделю как вышел из тюряги. Или не хочешь выпить за Смелякова?!

– Хочу.


В два приёма я выпил водку. Сосед-писатель подал бутерброд с колбасой.

– Так будешь читать стихи?! – Смеляков тоже выпил свою порцию, откинулся на спинку стула. – Говори прямо, кто любимый поэт?

– Маяковский.

– Кто?! И это ты смеешь говорить при мне? – Смеляков вскочил, снова перегнулся ко мне, вцепился в вихры. – Твой Маяковский – дерьмо!

– Отпустите. И не смейте оскорблять Маяковского!

Хозяин кинулся растаскивать нас в разные стороны. Тогда Смеляков, опрокинув стул, обежал вокруг стола, двинул меня кулаком в лицо.

– Будут тут всякие учить меня, Смелякова, что я смею, чего не смею. Сопляк!

Слёзы боли, обиды застлали глаза. Кроме того, начала действовать водка. Я нашарил на столе бутылку, размахнулся и тоже шарахнул Смелякова по лицу.

Жена соседа-писателя и моя мама Белла прибежали из кухни на шум битвы, выдернули меня, дрожащего от негодования, и затолкали в родные стены. Отец злорадно спросил: «Значит, стихи не очень понравились?» Синячок под глазом – вот и всё, что увидел я в зеркале.

На рассвете в субботу я приехал к своему другу, полный впечатлений. Парадную дверь особнячка мне открыли соседи. А.М. ещё спал в первой проходной комнатке на раскладушке рядом с ложем мамы Симы. Вторая комната, оказывается, была уже сдана.

Приятель торопливо одевался. Мы опаздывали на электричку. Я в расстёгнутом пальто ждал, сидя на табуретке.

Дверь второй комнаты распахнулась. Оттуда в нижнем белье вышел, как ты думаешь, кто? Вот именно, Ярослав Смеляков!

С ужасом смотрел я прямо в его глаза, наливающиеся яростью. Колоссального размера кровоподтёк виднелся на его скуле. Думаю, его тоже охватил ужас при виде меня. Застонав от бессилия перед роком, ненависти и перепоя, он прошествовал мимо меня, явно направляясь в туалет.

Дабы не искушать судьбу, я вышел во двор дожидаться приятеля. Надо же, в многомиллионной Москве встретить именно Смелякова, именно здесь, наутро после драки…

Думаешь, история, связанная со Смеляковым, теперь давно умершим, кончилась? Не тут-то было!

…Гулко стукает дверь нашего подъезда. Издали вижу, как, наконец, ты выходишь с няней Леной на прогулку. Уже в весеннем пальтишке, в беретике. Ни ты, ни Лена не замечаете меня, уходите в другую сторону, в соседний двор, где есть качели.

– Ника! – отчаянно зову я, приподнимаясь со скамейки. – Никочка! Иди ко мне! Будем пускать в ручье кораблики!

И вот ты бежишь навстречу, опережая Лену, бежишь мимо низкой ограды палисадника, мимо моего «запорожца».

– Папа! Папочка Володичка!

В этот момент откуда-то сверху раздаётся зловещее карканье:

– Опять?! Снова явился со своим отродьем на мою скамейку? И ещё смеет шуметь, орать под окнами?!

Смотрю вверх.

На перилах одной из лоджий лежит, как отрубленная, голова ненавидящей нас с тобою старухи. За зиму, видимо, стала совсем низенькая, согнулась. Из уст её продолжают вырываться проклятия.

А я всё смотрю вверх, потрясённый появлением смеляковской героини – бывшей комсомольской красотки, именно в тот момент, когда я вновь пережил историю со Смеляковым.


59
В соседней комнате вскрикнула, заплакала во сне ты. Я напрягся, расслышал, как Марина утешает тебя, что-то приговаривает. В другое время вскочил бы, бросился к спальне. Марина не любит, когда я кидаюсь тебе на помощь. Может быть, и справедливо считает, что ребёнок имеет право и ушибиться и покапризничать, просто поплакать.

Никуда не деться, твоя боль – моя. Тут инстинкт опережает разум: бросаюсь спасать.

Изредка с тревогой замечаю печаль на твоём лице. Так отрешённо, так странно глядишь, мой детёныш. Будто что-то провидишь в тех временах, когда ни меня, ни Марины не будет... В эти минуты становишься особенно похожа на мою маму Беллу. Сердце разрывается от невозможности быть всё время рядом или хотя бы издали, чтобы ты знала: всегда, в любую секунду папа ринется на помощь, защитит, утешит, отрёт слёзы, прижмёт к груди.

Правда, если не окажусь в таком положении, как теперь. Не могу даже приподняться с тахты без острой боли.

Томограмма показала – перелом отростка позвонка. Остеопороз. Недостаток кальция, вымытого преднизолоном. Нужно было слушаться Марину, доктора, пить и пить раствор ксидифона, есть и есть творог. Пополнять и пополнять запасы этого самого кальция.

Теперь по вечерам после работы самоотверженная Л.Р. появляется с капельницей, закрепляет свисающую систему на одном из гвоздей, на котором висит старинный ковёр, и вливает в меня через вену раствор миакальцика.

– Никочка, прошу тебя, уходи в кухню к маме. Иди в свою комнату, поиграй во что-нибудь, порисуй! – умолял я тебя вчера вечером, когда Л.Р., сидя бочком на тахте, протирала спиртом мою руку, готовилась проткнуть вену.

– Нет, не уйду! Буду смотреть, чтобы папе не сделали больно. Папочка Володичка, пожалуйста, не прогоняй…

Был вторник. Пришла моя группа. В таком вот жалком положении вёл я занятия, великий целитель. А раствор убывает из ампулы медленно, долго…

На прощанье доктор велела Марине срочно купить для меня противорадикулитный пояс. Чтобы я смог обрести хоть какую-то возможность передвигаться по квартире.

Мне почему-то сразу не понравилась такая идея. Может быть, потому, что появление этого причиндала стало бы символом превращения меня в окончательную развалину.

«Только анализы крови улучшились, так полетели кости! Одно губит другое, – вот о чём думал я, после того как вы с мамой снова заснули там, у себя в спальне. – Через полтора-два месяца снова курс отравы. Неужели из этого круга не вырваться? Господи, совсем пропадаю…»

Так я снова жалел себя и молился, канючил у Бога здоровья и ещё хоть немного лет, чтобы подольше побыть с тобой, чтобы успеть написать эту Большую книгу. Хотя бы первую её часть.

Когда бессонница, даже короткая апрельская ночь кажется долгой, как жизнь.

Молился и ощущал ни с чем не сравнимый страх того, что слова мои остаются пустыми словами. Что меня не слышит Тот, к Кому я обращаюсь…

(На самом деле Бог меня слышал. Тому свидетельство то, что ты держишь в руках эту книгу. Бог слышит всегда.)

Ближе к рассвету, когда оранжерейка с цветами и стена против изголовья моей тахты озарились первыми лучами солнца, встающего откуда-то из-за Марьиной рощи, из-за стадиона «Динамо», Бог, явно, чтобы приободрить меня, прислал под окно весело чик-чирикающую стайку воробышков.

...Вот так же ошалело чирикали воробьи в ту весну, когда я, наконец, кончил школу, заранее, не дожидаясь выпускного вечера, выпросил аттестат зрелости. Нёс домой свёрнутый в трубочку плотный листок бумаги, где по всем так называемым точным наукам красовались из милости поставленные экзаменаторами тройки, по гуманитарным – пятёрки. Правда, и по немецкому была не заслуженная мною тройка. (Через много десятков лет, находясь в Германии, в Веймаре, в подвале дома Лукаса Кранаха Старшего, поймал себя на том, что более или менее свободно спорю на философские темы с человеком, не знающим ни слова по-русски! Когда я это осознал, со мною был шок. И вообще то была очень странная, очень милая история. Ты ещё услышишь о ней.)

...Кажется, никогда до окончания школы не был я так счастлив – надо же, просыпаясь весенним утром, знать, что больше не нужно тащиться с учебниками и тетрадями в суетный муравейник, где все тобой помыкают. Заставляют получать знания, большинство из которых тебе заведомо не нужны.

Никогда не забыть солнечного утра одного из последних майских дней 1949 года. То, о чём ты сейчас прочтёшь – самое важное событие моей жизни. Сокровенное. В книге «Здесь и теперь» я о нём упоминаю.

Проснувшись, лежал, закинув руки за голову, помню, думая о том, что после четвёртого класса хорошо бы разводить детей по специальным школам (по выявившимся интересам) или развить систему экстерната, чтобы без нудоты ежедневного хождения в школу в течение целых десяти, а в моём случае одиннадцати лет, можно было просто заниматься дома, используя те же учебники и пособия. Сдавать экзамены за два, а то и за три класса в год. В конечном итоге, невелика премудрость. Была бы возможность проявить волю, вкусить азарт самостоятельного преодоления трудностей.

Родители ушли на работу. Хорошо было лежать, глядеть в наше огромное окно, полное голубого, слепящего неба. Слышать отдалённый бой курантов Спасской башни Кремля, а со двора – чириканье воробьёв, воркование голубей.

Было такое же утро, как сейчас. Только там, в нашей прежней комнате на Огарёва, я лежал лицом к окну. Справа на стене висела карта земных полушарий, слева у стены стоял дивной красоты буфетик красного дерева – ещё одна из немногих вещей, оставшихся от маминой мамы.

Вдруг в глубине неба возникла сияющая точка. Она неслась, увеличиваясь, прямо на меня. Тогда я хорошо видел. Видел, как эта точка становится раскинувшим руки человеком, летящим сюда. Не разбив стекла, без всякого ущерба для себя пролетает сквозь окно, становится на ноги возле буфета. Испытующе смотрит прямо в глаза.

Слежу, затаив дыхание.

А светящееся существо всё так же, с немым вопросом глядит в глаза, проходит мимо к карте полушарий. Медленно скрывается в стене, напоследок снова обратив ко мне измученное лицо... Точно такое же, какое я увидел впоследствии на Туринской плащанице.


Каталог: russian -> books -> doc
russian -> Список участников Абдуллаев
russian -> Интернет-ресурсы по круговороту азота и приземному озону
russian -> Просвещенный абсолютизм. Екатерина II
russian -> Примеры Водно-болотных угодий на территории РФ. Ценные природные территории водосборного бассейна восточной части Финского залива
russian -> Пояснительная записка Составители: Крупко А. И., учитель русского языка и литературы мбоу гимназия №6, методист гимц ро по русскому языку
doc -> Сочинение уильяма мьюира, K. C. S. I. Д-ра юстиции, D. C. L., Д-ра философии (болонья)
doc -> Сэмьюэл м. Цвемер


Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   12   13   14   15   16   17   18   19   ...   35


©netref.ru 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет