Навстречу Нике



бет18/35
Дата17.05.2020
өлшемі5.33 Mb.
1   ...   14   15   16   17   18   19   20   21   ...   35

Самое начало мая. На ветках деревьев, на кустах, за ограждениями палисадников, приветствуемая чириканьем воробьёв, вовсю брызнула зелень листвы. Всё-таки хорошо дожить до весны! Гораздо обиднее подыхать осенью.

Едва уговорил Марину не сопровождать меня, не хотел, чтобы она отпрашивалась на работе. Хотя она не очень-то распространяется, её отношения с директрисой становятся всё напряжённее. Хотела поехать со мной моя самоотверженная доктор. Только окончился курс вливаний через капельницу, только мне стало гораздо лучше – новая напасть!

Это она, Л.Р. договорилась вчера с Онкологическим институтом имени Герцена, куда по Боткинскому проезду меня сейчас подвозит на дребезжащей «Волге» мрачный кавказец. Расплачиваюсь, выхожу, щурясь от яркого утреннего солнца.

Наша Леночка тоже вызывалась вместе с тобой сопроводить меня в это заведение. Ещё чего не хватало!

Иду тускло освещённым коридором, отыскиваю кабинет, где меня вроде бы должен ждать хирург.

Бог ты мой! Возле кабинета мается десяток насмерть перепуганных людей.

– Здравствуйте. Кто последний?

Так я вступаю в скорбное сообщество обречённых.

...Не отворачивайся от этих строк, не пролистывай эти страницы. Сегодня мне необходимы твоя любовь, твоё будущее сочувствие. Ими, признаться, только и жив.

Вхожу в кабинет, предстаю перед одетым в белоснежный халат молодым хирургом.

– Показывайте, что у вас там?

Осторожно ощупывает уплотнение вокруг нагло выросшей родинки.

– Доктор, я мужественный человек. Скажите прямо, рак?

– Одевайтесь.

Он выходит со мной из кабинета, мимо отшатнувшейся толпы заводит в соседний – к пожилому профессору. Который, сидя за письменным столом, пересчитывает деньги, Доллары.

– Взгляните, пожалуйста, – просит хирург.

Профессор откладывает недосчитанную пачку валюты, привстаёт, с трудом переваливается через письменный стол, чуть ли не носом водят по моему оголённому животу, выхватывает из стаканчика фломастер, чёрной краской обводит вокруг родинки широкий овал.

– Всё это завтра же утром вырезать, и на биопсию. Не волнуйтесь. Операция будет сделана амбулаторно.

– Профессор, скажите, рак?

– Скорее всего, да, меланома. Если повезёт, и нет. Пятьдесят на пятьдесят. Фифти-фифти. Завтра перед операцией зайдёте сюда уплатить деньги. А сейчас срочно сдайте кровь. До свидания.

...Ах, как щебечут стайки воробьёв, когда выходишь из онкологической клиники! Вспомнились слова песенки: «недолго музыка играла, недолго фраер танцевал…»

Не бойся, Никочка-Вероникочка! Уже по тому, что, как видишь, в книге ещё много страниц. После операции, через две недели, целых четырнадцать дней ожидания, выяснилось – не раковая опухоль, не меланома! Просто резиновый пояс натёр родинку, внёс под нее инфекцию…

А теперь о том, что случилось в августе того самого 1949 года, после того как я был изгнан с автозавода имени Сталина.

Как всегда, мама защитила от нападок отца. Однажды сказала:

– Хочет писать стихи – пусть пишет! Не смей его упрекать. Наш сын ночами сидит на кухне, штудирует книги, о чём-то думает, что-то сочиняет. Армия ему не грозит. Прокормим!

От этих её слов можно было заплакать.

Через несколько дней пришла с работы радостная.

– Моя подруга, главврач спецполиклиники при Большом театре достала для тебя горящую путёвку в Дом отдыха «Макопсе». Дешёвую. На Кавказ! На Чёрное море! С двадцатого августа по четырнадцатое сентября. Завтра же надо доставать билет. Будешь плавать, отдыхать, ловить рыбу. Как с дядей Костей, помнишь?!

Поезд «Москва-Сочи» шел вдоль пляжей, кишащих людьми. У столба с надписью «Станция Макопсе» он остановился ровно на одну минуту. Ни станции, ни перрона не было.

Я сперва выбросил из тамбура папин фибровый чемодан, затем десантировался на прибрежную гальку собственной персоной.

Встал. Огляделся. Против моря, над галечным пляжем вдали нависал высокий обрыв берега, куда поднималась крутая двумаршевая лестница, сколоченная из досок. Над самой её вершиной можно было разглядеть фанерный щит с надписью «Дом отдыха ‘Макопсе’».

Стоял полдень. Раскалённая галька пляжа прожигала подошвы ботинок. Кроме меня с поезда никто не сошёл. Я брёл со своим чемоданом, утирая глаза от льющего со лба пота.

– Гад! Куда припёрся? Бейте его! Бейте!

Что-то сильно садануло под лопатку. Ошеломлённый, я приостановился.

И обнаружил себя среди лежбища абсолютно голых женщин. Они кидали в меня галькой, потрясали кулаками, грязно ругались, но ни одна из них почему-то не попыталась даже прикрыться. Это оказался так называемый «женский» пляж. Ничем не огороженный. Я не сообразил, что нужно было двигаться по другую сторону рельсов. Ничего не оставалось, кроме как кинуться напролом через железнодорожную насыпь к спасительной лестнице. Между тем, рубаха под правой лопаткой прилипала к телу.

Я уже одолел половину крутых ступенек, как услышал сзади низкий, грудной голос:

– Юноша, у вас кровь на спине.

Я обернулся и увидел поднимающуюся вслед голубоглазую бронзовую богиню с белоснежной чалмой из полотенца на голове, в белом купальном халате.

Я онемел. Замер.

Богиня прошествовала мимо, не держась за перила. Она вкушала истекающий соком персик, в другой руке несла зонтик и толстый том. Я успел прочесть название: Ю. Герман «Наши знакомые».

Бедная моя пионерская любовь Женя Кашинцева, с её промытыми керосином от вшей и гнид волосами! Она испарялась из моего сердца навсегда. По крайней мере, до тех пор, пока не пришёл черёд помянуть её в одной из предыдущих глав…

Было ощущение, что я впервые увидел женщину.

Подавленный этим космическим чудом, я безучастно взирал на сонного усатенького администратора, оформлявшего меня в какой-то третий корпус, вторую палату, на молоденькую санитарку, указавшую мне путь по тропинке мимо кипарисов к деревянному бараку, оказавшемуся именно третьим корпусом, на храпящих во второй палате на своих постелях двух мужиков. Над грязными тумбочками вился рой мух.

Я сел на единственную свободную кровать, опустил на пол чемодан.

«Зачем я не заговорил с ней? Даже не узнал, как зовут, не познакомился?»

Казалось удивительным, что я мог жить, не зная о такой красавице. На мой взгляд, ей могло быть и двадцать пять, и тридцать пять лет. Наверняка, она нежилась здесь не одна, а с мужем или с возлюбленным. А даже если одна, её должен был окружать такой же, как эти настырные мухи, рой ухажёров-поклонников. Мало того, раз это был дом отдыха актёров Большого театра, значит, она была актрисой! Судя по сильному, низкому голосу, скорее всего певицей – существом неземным.

Постучась в дверь палаты, вошла рослая девушка-санитарка с двумя чистыми полотенцами. Она передала их мне с указаниями:

– Масенькое для утирки, большое – для купания, пляжное.

Я поблагодарил её и спросил, указывая на спящих:

– Артисты?

– Це раненые с Отечественной войны, подкрепляют здоровье. Артисты живут в каменном корпусе, там же их столовая.

– А наша?

– В соседнем бараке. Как выйдете, слева, за умывальником.

– Понятно. Как тебя зовут?

– Ганка.

– Ганка, нельзя ли достать тряпку, вытереть с тех тумбочек, как-нибудь прогнать мух?

– Зараз! Возьму у завхоза липучую бумагу, затяну окно марлечкой. Гарно? А чего вы с палочкой? Ножка болит? Тоже раненый?

– Нет, Ганка. Извини, должен умыться, переодеться.

– Да я зараз! – она моментально смахнула в грязную тарелку объедки с тумбочек, собрала пустые бутылки, ободряюще сверкнула улыбкой и выскользнула за дверь.

Умывшись под прикрытым навесом уличным рукомойником, я переодел окровавленную рубашку, зашел в опустевшую столовую, где дебелая повариха накормила меня остатками исключительно невкусного обеда – перловым супом и так называемыми котлетами. На третье был подан компот с потонувшей осой.

Затем я обошел территорию. Она была невелика. Возле трёхэтажного каменного корпуса у кустов роз и олеандров стояли новенькие садовые скамейки. В стороне от посыпанных песком дорожек в тени больших акаций я обнаружил беседку со столом и несколькими плетёнными из соломы креслами. Отсюда хорошо была видна морская даль. Над самым столом висела лампочка. По вечерам здесь можно было бы предаваться творчеству.

За беседкой сонно шелестела кукуруза с вызревшими початками. За ней просвечивала бахча, пестреющая большими арбузами. В конце её виднелась хлипконогая вышка сторожа.

…Моими соседями по палате оказались два чрезвычайно несчастных человека. Один из них, как легко было догадаться по погонам на его выцветшем кителе, был майор. Контуженный на войне, он заикался, периодически по несколько раз кряду дергал вбок маленькой, породистой головой. И каждый вечер напивался. После чего засыпал, а средь ночи начинал кричать, что он со своими танками просит боезапас и поддержку с воздуха.

– Пропил свои медали, теперь пропивает на рынке ордена,– сообщил мне второй сосед Семён, который, как мог, отхаживал совершенно помирающего к утру майора. – У него осталось ещё два Красной звезды, один Красного знамени, орден Ленина и звезда Героя.

У самого Семёна, бывшего сапёра, не было обеих рук по локти. Что ж, я тоже был инвалидом, и эти двое приняли меня в свою компанию как коллегу.

До чего же надоедно бывало уворачиваться вечерами от вечных приставаний майора выпить с ним водки. К счастью, Семён алкоголем не злоупотреблял и всячески берёг меня от соблазна. В конце концов по вечерам я научился отсиживаться в беседке вместе со своими тетрадками. Когда часам к одиннадцати я возвращался, майор уже находился в забытьи.

По утрам перед завтраком я спускался на пляж, шёл правее, подальше от пустого ещё в этот час «женского» пляжа, на так называемый «общий».

И Чёрное море принимало меня в свои объятия. Иногда там, вдалеке уже мелькала, как поплавок, белая чалма голубоглазой бронзовой богини. Она заплывала очень далеко, и я всегда боялся за неё. С другой стороны, хотелось, чтобы она немножко начала тонуть. Тогда я мог бы её спасти и таким образом познакомиться. Время шло. Она вовсе не собиралась тонуть. Наплававшись, упруго шествовала к распластанному здесь же, на общем пляже надувному матрасику, растягивалась на нём всё с той же книжкой, с грушей или персиком. На запястье её сверкал браслет. Заметив, что я за ней наблюдаю, заслонялась раскрытым зонтиком. Порой ветерком отодвигало зонт, и задремавшую богиню можно было созерцать во всей красе.

Никто к ней не подсаживался, никто вокруг неё не вился. Видимо потому, что она так же, как и я, бывала на пляже только рано утром и вечером, когда там тихо, не очень жарко, вода в море прозрачна до дна, не взбаламучена. Видно, как взблёскивают стаи мальков.

Однако время шло. И теперь уже я подумывал о том, чтобы самому попробовать начать тонуть. Чтобы ей ничего не оставалось, кроме как спасти меня.

Но в этом варианте таилось что-то жалкое, не столь благородное, как в первом…

– Сволочи! Замучали компотами из мух, а вокруг такие кавуны! – сказал однажды вечером Семён. – На базаре ломят цены, как фашисты какие-нибудь. Хочешь, Володька, хорошего кавуна?

– Конечно.

– Знаешь, что Ганка-санитарка вчера сказала? «У тебя, Семён, рук нет, зато есть ноги. У Володьки нога больная, зато есть руки. Идите поутру, когда сторож дрыхнет, на бахчу. Пусть Володька срежет по кавуну, положит их в сетку, а ты, Сеня, бери на свои култышки и беги ногами до хаты». Девка сердечная, она и сетку принесла, гляди, аж пять кавунов влезет.

– Пять не пять, а три арбуза возьмём. Два тебе, мне и майору, третий подарю одному человеку.

Думаю, Семён был совершенно не в курсе моих переживаний. Он и на пляже-то не появлялся. Всё уходил куда-то в горы, одиноко скитался там, сидел на скалах, обдумывал свою будущую жизнь. Никого-то у него после войны не осталось. Кроме старшего братика, раскулаченного, сосланного ещё в тридцатых годах куда-то на Колыму…

А я уже представлял себе, как притащу утром арбуз на пляж, подкачу прямо к тому месту, где будет спать за зонтом бронзовая богиня. А на арбузе заранее вырежу своё имя, номер московского телефона…

…Было ещё темно, когда Семён разбудил меня, шепнул:

– Обувайся скорей. Не забудь ножик. Скоро развиднеется... Сетку, сетку возьми.

Никем не замеченные, мы вышли из барака, быстро дошли до беседки, продрались между кукурузных стволов.

– У этих сторожей берданки заряжены солью, – совершенно некстати напомнил Семён. – Стреляют в самый зад.

После такого напоминания руки мои несколько задрожали, когда я тупым перочинным ножом начал перерезать арбузные хвостики.

– Может двух кавунов хватит? – шепнул Семён, помогая култышками вкатывать их в сетку.

– Нет. Нужен третий.

И в этот момент где-то поблизости злобно забрехала собака, со сторожевой вышки разнеслась длинная матерная фраза. И раздался выстрел. Он показался оглушительным.

Семён высоко поднял тяжёлую сетку мускулистыми культями и побежал в сторону кукурузы. Так и не срезав третьего арбуза, я ринулся за ним.

Когда мой сотоварищ уже исчез в зарослях, я, конечно же, споткнулся о какой-то корень и упал.

Чёрная земля под носом, слюнявая пасть лающего над ухом чёрного пса, чёрный ствол берданки, приставленный к моей голове...

Старик-сторож грубо вздёрнул меня за шиворот, повёл к первому этажу каменного корпуса, где находилась администрация.

Кроме ночной дежурной, в роли которой выступала та же одетая в синий сатиновый халатик длинноногая Ганка, там никого не было.

– Звони в милицию! – потребовал сторож. – Вора привёл.

– А я ничего не украл,– огрызнулся я.

– И вправду, чего, дядя Никита, он украл? – вмешалась Ганка. – Глядите, у него в руках ничего немае.

– Як так? – сторож тупо уставился на мои руки, на меня. – Их воровали кавуны двое. Второй был безрукий солдат, он и унёс.

– Как же он мог унести, если безрукий? – снова подал я голос.

Сторож окончательно смешался. Бугристое лицо его побагровело от усилия мысли.

– Да если бы и унёс, разве жалко, дядя Никита, для порубанного фашистами хлопца? Ему же ложку взять нечем, ртом хлебает… Да, может, и не брали ничего.

Разжалобясь благодаря Ганке, сторож, казалось, уже готов был отпустить меня, как в вестибюль ворвался Семён с двумя арбузами в сетке. А вслед за ним неверной походкой вошел и майор с нацепленными на китель орденом Ленина и звездой Героя.

Одновременно с ними явился и уселся за свою стойку как обычно сонный администратор с грузинскими усиками. Запоздалая и уже совершенно ненужная помощь превратилась в повод для нового разбирательства.

Сидя на стуле почти сторонним наблюдателем, я услышал, что Ганка тем временем отвечает на междугородний звонок из Москвы, говорит, что билеты на поезд для отъезжающих послезавтра артистов Большого театра экспедитором доставлены.

– На первый случай напишем о попытке покражи арбузов по местожительству, – решил дело администратор. – Попадётся второй раз – выставим из дома отдыха, отдадим под суд за хищение социалистической собственности.

– М-молодой парень, а как крыса тыловая! – поднялся на него майор, дёргая головой и заикаясь. – Т-такое н-напишу по т-твоему м-местожительству, будешь г-гусей пасти за С-северным полярным к-кругом!

Ошалевший от такой странной перспективы, администратор замахал руками, попросил очистить помещение вместе с арбузами.

…Бронзовая богиня возвращалась к завтраку после купания. Она с интересом взглянула на всю нашу компанию, увидела и кавуны. Теперь, с моей точки зрения, они потеряли ценность сюрприза.

Весь день мы в нашей палате мрачно уничтожали арбузы, угощали Ганку, затем сторожа Никиту, явившегося пить чачу вместе с нашим Героем Советского Союза. «Да попросили б, що вам надо кавунов – сам бы принёс!» – сокрушался он.

...Вечером я забился в беседку, сидел, не зажигая света, глядел на море, на первые звёзды. Итак, послезавтра утром она уезжала. Вперёди оставался только один день, когда ещё можно было бы познакомиться... Я решил хотя бы дописать стихотворение, обращённое к голубоглазой богине, утром вручить ей взамен арбуза.

Я включил свет, уселся за стол, раскрыл тетрадь. То, что я прочёл, показалось мне отвратительным набором рифмованного нытья, недостойным предмета моего поклонения. Я решительно вычеркнул, вымарал эти строки, а потом выдрал и изорвал самую страницу. За этим занятием меня застала Ганка.

– Ой, что это он тут делает один? Скучает такой гарний хлопец с такой гарной чуприной,– она погрузила руку в мои густые вьющиеся волосы. – Не журись, серденько моё. Думаешь, что у тебя больная ножка, и ты не красив? Да ты краще любого артиста.

Горячие руки обняли меня за шею, потянули к себе.

Моё высокое чувство любви к бронзовой богине было оскорблено.

Я нашёл в себе мужество изгнать бедную Ганку, уверенный, что она не раз утешится в этом доме отдыха.

После такого инцидента было уже не до стихов. Я покинул беседку, пришёл в палату и всю ночь ворочался в волнении от простого и решительного плана, какой мог придти в голову, как я тогда подумал исключительно от соседства со столь храбрыми людьми, как Семён и Герой Советского Союза. План был стопроцентно победоносен, безупречен. Единственное, чего мне не хватало – будильника. Я боялся проспать. Но нет! В нужный момент я стоял наготове в нужном месте на средней площадке двумаршевой лестницы с купальным полотенцем через плечо.

Из-за морского горизонта показался край солнечного диска. Как раз в это мгновение сверху послышались шаги. Да, это была она, бронзовая богиня с голубыми глазами. Едва она невозмутимо прошла мимо, чуть задев рукою с браслетом моё запястье, я рухнул, покатился вниз по крутым ступеням, да так, что затрещали рёбра.

Она приостановилась, глянула свысока на почти бездыханное тело. И даже не протянув руку помощи, проследовала на пляж.

Нечего и говорить, что в этот день я не купался, не выходил из палаты, залечивая ссадины и кровоподтёки.

Назавтра утром она должна была уезжать.

К вечеру, покряхтывая от боли в костях, я вышел на пустынные сумрачные аллеи. Меня, как магнитом, тянуло к каменному трёхэтажному корпусу. Словно кто-то нарочно толкал напоследок увидеть бессердечную бронзовую богиню.

Я кружил возле замирающего на ночь корпуса, пока не заметил какого-то человека. Он был голый по грудь, в спортивных шароварах.

Уверенным шагом он подошёл к железной пожарной лестнице, подпрыгнул, подтянулся на нижней её перекладине. С привычной ловкостью стал взбираться на уровень третьего этажа. На миг в свете вспыхнувшего в раскрывшемся окне электричества я успел увидеть лицо администратора с его кавказскими усиками, оголённую бронзовую руку с браслетом, втягивающую его через подоконник.

Окно закрылось. Свет погас.

Стало понятно, почему она так долго и сладко спала по утрам на пляже.

...Через два дня – третьего сентября, Ганка принесла мне с почты телеграмму, на которой стоял гриф «СРОЧНАЯ»:

«ТВОИ СТИХИ ПРОШЛИ ТВОРЧЕСКИЙ КОНКУРС В ИНСТИТУТЕ. ЗАНЯТИЯ УЖЕ НАЧАЛИСЬ. СРОЧНО ВОЗВРАЩАЙСЯ. ПОЗДРАВЛЯЮ. МАМА.»


64
Угроза новой страшной болезни миновала. Анализы крови после курса лечения стали хорошие. За окнами буйствует молодая майская зелень.

Отпустило.

Расписался вовсю. Чуть не забыл, кому и о чём рассказываю. Крохотной девочке – о юношеской страсти к зрелой красавице. С другой стороны, ничего предосудительного в этом нет, ведь ты же прочтёшь книгу, будучи достаточно взрослой.

Между прочим, тебе будет крайне любопытно узнать, что через 35 лет, видимо, чтобы мне не было обидно, Провидение прислало ко мне точно такую же молодую бронзовую красавицу, но не с голубыми, а с карими украинскими очами. Дало мне её на четыре года в жёны. Что из этого получилось, узнаешь позже.

А пока я бы хотел, чтобы в этой главе мы с тобой просто побыли вместе. Чтобы в отличие от прошлой истории её можно было читать хоть с конца, хоть с середины, хоть с любого абзаца. У нашей няни Лены сегодня какой-то очередной семейный катаклизм, она звонила, сказала, что не сможет придти, плакала. Что ж, пробудем весь день вдвоём до маминого возвращения. Обещаю не уединяться с пишущей машинкой и лупой, обещаю пойти, как только захочешь, с тобой во двор, качать на качелях, лепить в песочнице куличики.

Хочешь, для начала совершим путешествие по Земному шару?

Как? Расскажу, откуда к нам попали все эти растения, окружающие тебя с первых же минут появления в родном доме. Правда, хочешь? Тебе интересно?

Дай ручку, начнём экскурсию с твоей и маминой комнаты, где на широких подоконниках, на вбитых в оконные рамы гвоздях безмолвно живут совсем рядом с тобой пришельцы из джунглей, с горных вершин, из тропических лесов, даже с побережий океанов и морей.

Ты спросишь, почему у нас собрался этот зелёный народ? Отвечаю: это ещё одна тайна Божия. Не разгаданная мною до сих пор.

Давай-ка пока присядем на диван, ладно? Раньше, ни до войны во Втором Лавровском переулке, ни в Ташкенте, ни долгие послевоенные годы в комнате на улице Огарёва у нас никогда не было никаких цветов. Ну, разве что принесёт мама из детской поликлиники какую-нибудь фиалочку в горшочке. Так она постоит до зимы и потихоньку скукоживается, помирает. Мама уж и поливала, и удобряла… В сердцах каждый раз решала больше растений не заводить.

У меня же долгие годы был шестнадцативёдерный аквариум с рыбками. Мотыль, трубочник – сколько раз зимой и летом приходилось таскаться за этим извивающимся кормом на Птичий рынок, или в «Зоомагазин» на Кузнецком мосту, или в такой же магазин на Арбате. Сколько раз грохался я зимой, на гололёде, всегда почему-то на спину, расшибая лопатки, подворачивая больную ногу.

Я был уже большим парнем, когда пришел к выводу, что рыб различных размеров и пород в моем гигантском аквариуме расплодилось так много, что они сами смогут поддерживать экологическое равновесие. Бойцовые рыбки-петушки гонялись за мальками живородящих гуппи, барбусы воровали икру петушков, треугольные красавицы-скалярии объедали листву подводных растений, громадные хищные акары охотились за теми же гуппи. Мне оставалось раз в несколько месяцев подливать воду, да вычищать резиновой трубочкой грязь.

Через несколько лет такого «рыбоводства», как раз ко времени переезда сюда, в эту квартиру на Красноармейской улице, все, кто мог кого-нибудь съесть – слопал, стёкла аквариума обросли толстым налётом сине-зелёных водорослей, он превратился в болото.

В новой квартире, к радости отца, мы с ним до блеска вычистили этот стеклянный куб, залили его хрустально-чистой водой и поселили там купленного в магазине живого, весьма бодрого карпика. По утрам отец кидал ему катышки из белого хлеба. Наш питомец тут же выныривал к поверхности, с изумлением открывал круглый ротик, проглатывал их и, плеснув в благодарность хвостом, уходил резвиться в глубину.

Карпик, безусловно, рос, и мне казалось, что в будущем у папы были на него некоторые виды…

Зимними ночами со стальной стойки, где стоял аквариум, доносился плеск. Просыпаться от этих звуков было весело.

– А где сейчас этот карпик? – с беспокойством спрашиваешь ты.

– Не бойся! Мы его не съели. Когда он сильно вырос, стал слишком крупным даже для такого аквариума, твоя бабушка Белла достала у соседей большой бидонище и сама отнесла нашу рыбину к Ленинградскому рынку, выпустила живым и невредимым в тот самый пруд, возле которого ты гуляешь с няней Леной.

– Папочка Володичка, я боюсь, что карпика кто-нибудь поймал и съел.

– Всякое бывает… В начале книги, помнится, я уже рассказал, как мы с моим папой выпустили весной из клетки красивую, весёлую птичку-щегла. И тут же со всего двора, со всех деревьев слетелись хулиганы-воробьи, заклевали его. Чужого не любят, если он не самый сильный.

– А цветы?

– Цветы добрые. Они ведь не кусаются. Правда, бывают колючие. Например, кактусы. Но у нас таких нет. Наши кактусы называются рипсалисы. Смотри, у них длинные, свисающие веточки с широкими и узкими листьями. Они живут в скалах у морей, водопадов, любят, чтобы вокруг было много воды. Часто сплошь покрываются маленькими цветочками – жёлтыми, белыми. Ты же видела много раз!


Каталог: russian -> books -> doc
russian -> Список участников Абдуллаев
russian -> Интернет-ресурсы по круговороту азота и приземному озону
russian -> Просвещенный абсолютизм. Екатерина II
russian -> Примеры Водно-болотных угодий на территории РФ. Ценные природные территории водосборного бассейна восточной части Финского залива
russian -> Пояснительная записка Составители: Крупко А. И., учитель русского языка и литературы мбоу гимназия №6, методист гимц ро по русскому языку
doc -> Сочинение уильяма мьюира, K. C. S. I. Д-ра юстиции, D. C. L., Д-ра философии (болонья)
doc -> Сэмьюэл м. Цвемер


Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   14   15   16   17   18   19   20   21   ...   35


©netref.ru 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет