Навстречу Нике



бет19/35
Дата17.05.2020
өлшемі1.68 Mb.
1   ...   15   16   17   18   19   20   21   22   ...   35

– Да. А потом получаются красные ягодки, очень вкусные. Ты мне давал, помнишь?

– Конечно! Представляешь, твой папка доживает до сорока с чем-то лет, и вокруг него начинают появляться люди, увлечённые так называемым комнатным цветоводством. Не один, не два, а сразу много. Не знающих раньше друг друга! Кто их прислал? Они наперебой приносят какие-то черенки, учат, как их нужно выхаживать, делятся семенами диковинных растений, приглашают на ботанические выставки. И вот уже у меня больше сотни экзотических растений.

Один инженер, тоже любитель-цветовод, целую осень приезжает ко мне после работы строить на месте, где стоял аквариум, эту самую оранжерейку, которая до сих пор светится от пола до потолка.

Чтобы знать, как правильно ухаживать за растениями, я достаю и изучаю специальные книги, советуюсь со знатоками и постепенно сам становлюсь в некотором смысле специалистом. Зачем это всё было мне нужно?

Через несколько лет умерли родители, мои мама и папа. Я остался совсем один. Книг моих не печатали, надежды не было никакой. И вот тут я понял, кто мои бескорыстные друзья. Кто в трудные времена помог не опустить голову, радовал цветением, когда за окном были мороз и вьюга.

А вскоре, в 1978 году, я познакомился с отцом Александром Менем. Отцу Александру очень нравились мои цветы.

– Рассказывай, – сонно просишь ты.

– В другой раз, ладно? Поспи.

– А те розочки растут?

– Какие розочки?

– Какие мы привозили на его могилку.

– Там же не было земли, всё покрыто бетоном. Я их поставил в банку с водой.

– Они не растут?

– Замёрзли зимой. Не огорчайся.


65
Не знаю, будет ли ещё в этой книге место рассказать тебе обо всех наших растениях, о том, как я написал письмо в Ботанический сад на остров Борнео с просьбой прислать семена двух красиво цветущих вьющихся растений, и что из этого вышло, в какие неприятности я влип… Короче говоря, почти через год я получил бандероль с искомыми семенами. И просьбой выслать два доллара за услугу. Оказалось, сделать это невозможно. Ни одна почта, ни один банк не соглашались перевести деньги.

Так до сих пор и хожу в должниках.

А теперь поделюсь с тобой тем, что я узнал в Москве, сорвавшись благодаря неожиданной телеграмме раньше срока из дома отдыха «Макопсе». Бронзовая богиня отбыла, и без её мучительного присутствия всё равно жизнь для меня стала бы там совсем невыносима.

Особенно когда я видел рожу администратора с кавказскими усиками.

Должен тебе сказать, прежде, чем доехать до дома, я столкнулся с чем-то таким доселе невиданным, страшным, что как вспомню, до сих пор замирает сердце от чувства вины и бессилия.

Ночью наш идущий на Москву пассажирский состав вдруг лязгнул всеми сцепками и встал. Я повернулся на своей верхней плацкартной полке, высунул голову в полуопущенное окно.

Мы стояли рядом с другим, товарным составом.

Стук сапог по гравию железнодорожной насыпи, захлёбывающийся лай, выстрелы – один, другой.

Через минуту стихло. Наш состав дёрнулся, покатил мимо товарняка. И тут я увидел глаза сотен людей, молча глядящих на меня из зарешеченных окошек-прорезей. Это были арестанты. Их везли куда-то, как скот.

…За время моего отсутствия мама, в тайне от меня и, конечно, от папы, развила бурную деятельность. Для начала решила немедленно узнать, способный ли я человек, подают ли мои стихи хоть признак надежды. Для этого она обратилась к той же директрисе поликлиники Большого театра, у которой была знакомая поэтесса Н.П., знававшая в своё время Маяковского и даже Александра Блока. Для неё-то и передала мама стихи, отобранные мною на творческий конкурс.

Поэтесса пожелала встретиться со мной, а так как я отсутствовал, пригласила в гости маму и ошарашила сообщением, что со дня смерти Маяковского никто не сочинял таких сильных стихов. О чём и написала в отданной маме подробной рецензии.

Здравомыслящая мама решила, что это – слишком высокая похвала, что нужно срочно узнать ещё чьё-то мнение. На следующий вечер она с той же тетрадочкой постучалась к нашему соседу. Он ведь считался и поэтом и переводчиком. К тому времени получил известность благодаря песне «В защиту мира вставайте люди». У этого добродушного, безвредного соседа постоянно бывали гости. В тот раз, когда мама была любезно приглашена войти, там оказался совершенно неожиданный в нашей коммуналке человек – Президент Академии наук Китая Го Мо Жо с супругой. Ибо сосед перевёл с подстрочника какое-то его сочинение.

Хозяин представил смутившуюся маму Го Мо Жо и гоможопиной жене, пригласил к накрытому столу. Тут же, не откладывая дела в долгий ящик, тот прочел вслух всё, что она принесла. Президент академии наук Китая знал русский язык. Стихи ему понравились. Он пожелал выразить своё мнение на бланке, вырванном из специального президентского блокнота. Причём, к маминой досаде, почему-то выразил мнение загадочными китайскими иероглифами. Вероятно, по забывчивости.

На следующий день (а было уже тридцатое августа!) мама срочно отнесла в приёмную комиссию института спасённую от отца, заполненную мною анкету, школьный аттестат зрелости, пресловутую тетрадь со стихами, бланк с иероглифами, на котором сверху среди прочего всё-таки было написано и по-русски «Президент Академии наук Китайской Народной Республики». Не без колебаний приложила к этим документам и рецензию бывшей подруги великих поэтов... Умолила секретаршу передать запоздалые документы по начальству. Тут выяснилось, что не хватает главного – моего заявления с просьбой о приёме в институт.

Под диктовку секретарши мама написала его. Из-за этого совместного творчества, ничтожного, в сущности, события, секретарша, как почему-то случается в жизни, стала маминой горячей союзницей. То есть моей.

Она сейчас же подсунула папку с моими бумагами торопящемуся куда-то из института председателю приёмной комиссии – бывшему фронтовику, успевшему получить Сталинскую премию за поэму о воспитавшем его родном заводе.

(Позже я прочёл эту поэму. Там есть некоторое количество искренних, талантливых строф.)

Через три дня секретарша известила маму о том, что я задним числом зачислен на очное отделение факультета поэзии и должен немедленно появиться в Москве, записаться в творческий семинар, начать ходить на лекции.

Итак, благодаря Создателю и моей маме, мечта моей жизни исполнилась, Отец был в недоумении. Но всё-таки, когда я появился поцеловал меня в лоб и вымолвил:

– Молодец. Будешь получать стипендию.

Ни Агата Кристи с её высиженными в тепличном кабинетике романами-кроссвордами, ни Конан Дойль, ни даже сам Стивенсон с его великим «Островом сокровищ» (любопытно, что все они – англичане), никто из них даже в микроскоп не виден по сравнению с Создателем, устраивающим такие непредсказуемые повороты судьбы, таящие в себе такие пружины для дальнейшего подталкивания ни во что не верующего олуха навстречу Самому Себе, что, оглядываясь в прошлое, можно только встать на колени, в изумлении развести руками.

В самом деле, представь себе, каждое утро я с чувством некоторого самодовольства выхожу из своего дома на Огарёва, сворачиваю направо на Герцена, иду мимо всплёскивающей руладами певцов, трелями фортепиано консерватории, дохожу до Тверского бульвара, памятника Тимирязеву. Навстречу с инструментами поспешают консерваторцы, студенты МГУ, а я, пройдя по бульварной аллее мимо старинных лип, шеренги стендов со свежими газетами, пустующих ещё детских площадок с песочницами, мимо уже сидящих на скамейках старушек, вокруг которых воркуют голуби, устремляюсь налево, туда, где за решёткой в глубине небольшого парка издали видно старинное жёлтое здание – Литературный институт, единственный в мире.

Иду к его дверям мимо дворника, который, метя дорожку, всегда просит у меня закурить. На ходу угощаю его, не зная, что это – редчайшей чистоты, уникальный писатель Андрей Платонов. Затравленный Сталиным.

В некотором смысле, я, может быть, тоже единственный в мире. Потому что вперекор правилам принят после школы. Да ещё еврей! Правда, кроме меня, в институте есть несколько евреев. Но они учатся на старших курсах, попали сюда прямо с войны, некоторые скрылись за масками-псевдонимами. Например, Хейфец стал Баклановым.

На моём первом курсе самая странная публика, никак не напоминающая весёлое братство талантов, какое создалось когда-то в Царскосельском лицее. Большинство будущих поэтов набрано по разнарядке из так называемых союзных республик. Начинающий поэт из Азербайджана, увидев на стене аудитории портрет Ломоносова в парике, восклицает с искренним восхищением: «Какой красивый баба!»

Так или иначе, чувство избранности не проходит. Хожу на лекции, мои стихи обсуждаются на творческом семинаре, я получаю стипендию.

Так бы и закончил я через пять лет заветный институт, получил бы диплом, удостоверяющий, что я – литературный работник, чего доброго, устроился бы куда-нибудь в газетёнку или в журнал, начал бы через пень-колоду печататься. Чего доброго, какой-нибудь умник в конце концов уговорил бы взять для более лёгкой жизни другую фамилию…

Именно так и поступил мой приятель А.М. Он почему-то избрал в качестве псевдонима название одной из великих индийских рек! Под таким прикрытием этот бывший одесский житель и просуществовал в приэстрадных кругах, сочиняя стихотворные фельетоны, куплеты, а порой и сценарии «мюзиклов» для детей. Один назывался «Требуется ум» – о том, что нужно хорошо учиться. При всём том бедолага вместе со своей мамой продолжал лакировать вуалетки.

Некоторые ушлые студенты, одновременно учившиеся со мною, довольно быстро становились членами Союза писателей, получали от государства квартиры, дачи, назначались главными редакторами. А это были «хлебные» должности. Особенно в издательствах и журналах.

Забегая вперёд, отмечу: судьба вела меня по касательной. Стремительно. Не давая нигде задерживаться. Ни в чём увязнуть.

А.М. и другие знакомцы по распавшемуся Центральному дому художественного воспитания детей, литературному объединению при «Московском комсомольце», при МГУ, куда я ещё захаживал, читал свои стихи, завидовали мне. Как-то в октябре, забредши по старой памяти в «Московский комсомолец», я узнал от одной всегда возбуждённой девицы, будто старая поэтесса Н.П. устроила меня учиться в Литературный институт как внебрачного сына самого Маяковского…

Вернувшись вечером домой, я стал подозрительно расспрашивать недоумевающую маму об её отношении к поэту, о том, не встречалась ли она с ним лично... Потом долго рассматривал своё лицо в зеркале стенного шкафа. В фас. В профиль. В три четверти. Я был смешон сам себе, но снял с вешалки кепку, надел её, всунул в угол рта папиросу.

То мерещилось – похож. То – нет.

Исподволь наблюдал за мной папа Лёва. Подозвал маму и выразительно повертел пальцем у своего седеющего виска.

Так или иначе, я вроде был поставлен на некую надёжную колею. Казалось, мог бы катить по ней, как другие избранные, вплоть до оплаченной Литературным фондом гражданской панихиды в зале Центрального дома литераторов.

Возможно, так бы и случилось, если бы не было надо мной благословения Божьего хотя бы в виде моей еврейской фамилии, что, как знамя, всегда со мной, если бы не было испытывающего взгляда Того, Кто однажды влетел с неба в комнату и прошёл мимо. Моя фантастическая история, наверное, пресеклась бы, скисла, превратилась бы в унылую прозу жизни.

Через много лет я, конечно же, рассказал отцу Александру об этом первом Посещений... Он не удивился. Сказал, что ему приходится исповедывать тысячи людей, и он изредка слышал, что подобные случаи бывают. Что и ему порой, особенно, когда он служит у алтаря, являются посланцы невидимого мира. Что, когда человек находится в самом начале духовного пути, Христос Сам приходит для поддержки…

Правда, до сих пор не верится, что это мог быть Христос. Кто я такой, чтобы Он обратил на меня внимание? Может быть, в крайнем случае, это был один из его посланцев – ангел?

Царство Божие существует на самом деле, там всё о нас знают, любят. О каждом свой план. Промысел Божий.

Если бы я остался на накатанной колее благополучного студента Литературного института, снисходительно выдающего каждое утро по сигарете гениальному дворнику, я бы:

не шёл следующим же летом, не отдавая себе отчёта в смертельной опасности, во главе нескольких сотен восставших казаков по пыльным улицам станицы Клетской;

не улетал бы в синеву неба вместе с пилотом хлипкого самолётика «У-2» от въезжающей в станицу карательной роты автоматчиков;

не сидел бы на кошме в джунглях заповедника «Тигровая балка» и не разговаривал, попивая зелёный чай с егерем Исмаилом, выслушивая его мнение о том, что Бог един, и всё равно, как Его зовут – Аллах, Христос или Будда;

не снимал бы в Киеве на Трухановом острове художественный фильм;

не приезжал бы на подмосковную дачу в Кратово к Зое и Феликсу, чтобы по их просьбе забирать опасные диссидентские рукописи и прятать у себя дома;

не жил бы в Ленинграде, в роскошном номере гостиницы «Европейская», куда ко мне приходил кинорежиссёр Козинцев;

не провёл бы целую осень один среди сотен девушек-рыбоукладчиц на острове Шикотан на берегу Тихого океана;

не мчался бы в своём инвалидном «Запорожце» по улицам ночной Москвы от запугивающего меня спецгазика КГБ с высокими антеннами, слепящими фарами и воющей сиреной;

не читал бы всю зиму в коктебельском Доме поэта под неусыпным руководством Марии Степановны Волошиной Библию, не возил бы ей автобусом с феодосийского базара тайно продаваемых там замороженных судаков. Они свисали у продавцов на верёвках под стёгаными ватниками;

не гостил бы в таборе под Кишинёвом среди дубовой рощи у очаровательных рыжеволосых цыган, утверждающих, что все они – потомки Земфиры и Пушкина!

не поднимался бы на вертолёте узким горным ущельем вместе с археологом Ломаури, чтобы обследовать на неприступной высоте неизвестно кем пробитый километровый тоннель с оставленными у подножья многопудовыми порфиритовыми молотами;

не занимался бы в так называемой лаборатории биоэнергетики и не увидел бы однажды, что из моих пальцев исходят розоватые лучи, уходящие в бесконечность;

не совершил бы путешествие по Средней Азии с отцом Александром Менем и не плавал бы с ним целый месяц в Каспийском море под Дербентом;

не провёл бы после его гибели долгую зиму на греческом острове Скиатос в Эгейском море.

Устала от этого перечисления? А ведь тут, может быть только сотая часть того, что со мною происходило!

Кое о чём я уже рассказал в предыдущих книгах. Многое, как ты сможешь убедиться, будет добавлено здесь. Но гораздо большее до поры до времени останется никому неизвестным.

Всего этого неисчислимого богатства моей жизни могло не быть, если бы Бог не увидел, в каком самодовольстве я нахожусь, покатив по гибельной колее…

Как-то, кажется, в ноябре 1949 года, во время перерыва между лекциями, я в институтской библиотеке с любопытством разглядывал серию рукописных, размноженных на дореволюционном стеклографе книг заумного поэта Кручёных. (Кто бы мог подумать, что теперь эти редчайшие издания чепухи являются раритетами и оцениваются чуть ли не в сотни тысяч долларов! Что лет через семь в квартире поэта Асеева я увижу этого самого Кручёных.)

Так вот, именно в то время, когда я разглядывал эту чепуху – «дыр, бул, щур, убещур», да ещё снабжённую бездарными рисуночками, ко мне подошел один из наших студентов, доселе мне мало знакомый, учившийся на критика. Между прочим, внешне поразительно похожий на утонувшего Корейшу...

– Володя Файнберг, – прошептал он, – давайте оденемся в гардеробе, выйдем. Я должен вам что-то сказать.

Предчувствуя неприятную новость, я быстро вздрючил на себя ненавистное тяжёлое пальто с чёрным каракулевым воротником, надел кепку.

Молча прошли на Тверской бульвар и, кое-как стряхнув снежок со скамьи, уселись.

– Володя, я слышал на семинаре ваши стихи, я к вам хорошо отношусь. До института я работал в типографии газеты «Правда». Наборщиком. И сейчас по старой памяти мне дают прирабатывать по вечерам. Там лежит уже набранный фельетон, целиком посвящённый вам… Это значит, что вас как минимум выгонят из института.

– За что?!

– Сегодня вторник. Фельетон планируется в субботний номер. Если можете что-нибудь сделать, если у вас есть мохнатая рука где-нибудь в ЦК...

– Нет никакой руки. Что там написано? Вы читали?

– Половина фельетона посвящена наглости вчерашнего школьника, который в анкете против графы «профессия» пишет – «поэт».

– Но я вправду сочиняю стихи. Сами знаете, только этим и занимаюсь. С седьмого класса. Кто же я такой? Что я должен был написать?

– Во второй половине говорится впрямую – евреи до того обнаглели, что поступают в единственный в мире институт сразу после школы, без всякого жизненного опыта. Да ещё и без экзаменов! Это правда?

– Каких экзаменов?

– Вступительных. По литературе, истории, географии, иностранному языку. Мы все сдавали. После творческого конкурса. Когда фельетон выйдет, наверняка раздуют уголовное дело. Вплоть до тюрьмы. Так или иначе, клеймо на всю жизнь.

– Сам не знаю, как получилось! Действительно, приняли без экзаменов. Что теперь делать?

Мимо нас по бульвару тощий человек с безумными глазами тащил на длинном поводке ободранную, несчастную лису.

Казалось, можно было сойти с ума.

66
Девочка моя миленькая, доченька моя тёпленькая, откуда у тебя такая привычка – как несколько месяцев назад, утром, едва проснувшись, ещё находясь между сном и бодрствованием, пролепетать: «Я – маленький котёночек». Вчера было объявлено, что ты – «маленькая белочка», на прошлой неделе – «маленький мышоночек».

А вот сегодня, как раз после того, как я накануне закончил предыдущую главу, ты, надо же, сообщила, размыкая длинные ресницы: «Я – маленький лисёночек. С пушистым хвостиком».

Слава Богу, не та ободранная лиса из 1949 года! Но странное всё же совпадение...

На днях Лена с отчаянием призналась, что больше не может ничего тебе дать, кроме уже неоднократно рассказанных, прочитанных сказок Пушкина, историй про Буратино, Чипполлино, Айболита. Понатаскала тебе из своего дома, от подруг тяжеленные стопки детских грампластинок. И теперь ты уже знаешь об Алисе в стране чудес, о Маугли, о Бемби. Распеваешь песенки крокодила Гены и Чебурашки. Ни этих песенок, ни самих этих персонажей я, признаться, не люблю. Напоминают об очень скучных временах.

...Сегодня дождик. Вы с няней не пошли гулять. Работаю, слышу, как в соседней комнате она опять читает тебе твою самую любимую сказку о рыбаке и рыбке. Уже в который раз думаю о том, что и эту сказку и всё остальное, что принадлежит перу Пушкина, мог написать помимо всего прочего только очень добрый человек.

…Какому-то определённо очень злобному типу в своё время пришло в голову явиться в Литературный институт, заняться исследованием личных дел первокурсников и напороться на мою фамилию...

– А почему я не сдавал экзамены? – обратился к секретарше с глупо прозвучавшим вопросом.

– Вы ведь приехали позже начала занятий, – шёпотом напомнила она. – На творческом конкурсе члены комиссии оценили стихи положительно. Об экзаменах в суматохе забыли.

Было непонятно, знает ли она о том, что в субботу в «Правде» – главной газете СССР, должен появиться фельетон. Я, во всяком случае, ей об этом не стал рассказывать.

Зато каждое утро, стараясь опередить отца, выбегал к нашему почтовому ящику, укреплённому рядом с одиннадцатью других у входной двери в коммуналку, дрожащими руками вытаскивал очередной номер газеты, просматривал. Хотя мне русским языком было сказано, что фельетон опубликуют в субботу, я боялся, что он появится раньше, попадёт на глаза отца. Это было бы для него страшным ударом.

Сам я, конечно же, ничего не понимал в промыслительности всей этой истории, сбивающей меня с пути-дороги обычного советского литератора. Но ощущение чьего-то стороннего интереса к тому, что со мной происходит или должно произойти, определённо существовало. Не было страха. «Маяковский, Уитмен не кончали никаких Литературных институтов», – утешал я себя.

Ранним утром в субботу подкараулил почтальона на лестничной клетке, буквально вырвал у него из рук свежий номер «Правды». Тут же быстро рассмотрел его один раз, другой, третий.

Фельетона там не было!

И всё-таки в воскресенье и в понедельник я продолжал бдительно нести свою вахту, караулить газету.

Утром в понедельник я пошёл на лекции, терзаемый неразгаданной тайной. Когда я проходил мимо памятника Тимирязеву, в мозгу словно раздался голос:

– Твой однокурсник – провокатор. Никакого фельетона никто о тебе не писал! Всё это он выдумал с определённой целью: запугать, а затем завербовать в агенты НКВД, сделать стукачом.

Голос был так явственно слышен, что я оглянулся. Он, безусловно, принадлежал арестованному и пропавшему то ли в тюрьме, то ли в лагерях поэту-лейтенанту…

Нужно сказать, переживание было очень сильным. «Показалось», – я пытался вернуть себя к реальности, на ходу продолжал озираться. Кроме того, поразила правдоподобность такого вероломства, такой подлости.

...В первый же перерыв между лекциями тот самый однокурсник увёл меня в конец коридора и там, сияя, рассказал, что в конце недели ему удалось не только рассыпать набор, но и уничтожить саму рукопись фельетона. Никто не хватился!

Во всём этом была уже какая-то запредельность, фантасмагория.

– А как же автор фельетона? Он-то хватится. Он ведь жаждет гонорара.

Мой собеседник отрицательно покачал головой:

– Раз материал не пошёл, значит, никогда не пойдёт.

Я поблагодарил его довольно сухо, ожидая, что меня начнут вербовать в стукачи. Выходило, по их чекистской логике, я должен был из благодарности согласиться.

Фантасмагория продолжалась. Мало того, что меня никто не стал вербовать. Мой однокурсник и с ч е з. Больше я его нигде никогда не видел. Как утонувшего Корейшу. Поговаривали, что он внезапно получил возможность устроиться редактором какой-то газетки во Владивостоке.

В жизни, в моей, по крайней мере, случаются истории, не поддающиеся расшифровке.

То ли потому, что какой-то журналист всё-таки приходил, копался в моём личном деле, то ли потому, что своими разговорами с секретаршей я сам навлёк на себя неприятности, но меня заставили задним числом сдавать вступительные экзамены. Специально приглашали по каждому предмету специалистов.

К своему удивлению, все экзамены я легко сдал. Не нужно было знать никакой математики, физики и химии.

Затем меня моментально перевели с очного отделения на заочное. Чтобы я – недавний школьник – «изучал жизнь». Заодно таким образом лишив стипендии... Зато при условии предоставления справки с места работы я получил разрешение приходить на лекции, продолжать заниматься в творческом семинаре.

Могли бы просто вышибить, если бы снисходительно не благоволил руководитель поэтического семинара, тот самый председатель приёмной комиссии, которому мама с секретаршей передавали тетрадочку со стихами.

– Это всё ты, ты! При твоём попущении! – кричал на маму, узнав обо всём, отец. – Мало того, что его стихи не печатают, он теперь не будет получать даже стипендию! Всю жизнь будет нищим!

Справедливости ради могу сказать, доченька, что мой папа, а твой дедушка Лёва в общем оказался прав. И слава Богу!

Итак, если раньше во всех пяти школах, где мне пришлось учиться, надо мной как тёмная, давящая туча постоянно висели так называемые «точные» науки, которые, не имея к этому способностей, я должен был зачем-то изучать, то теперь отсутствие маленькой бумажки – справки с места работы давило не меньше.

– Файнберг, опять не принесли справку?! На заочном учатся лишь те, кто работает! – отношение секретарши ко мне изменилось. – Если через две недели не будет справки, вас отчислят.

Теперь вспомни, какой я нашёл выход. Как стал «изучать жизнь» в Зоопарке. Как меня узнал там попугай-какаду, как я попал в объятия слона, как плавал в ледяной воде бассейна с морским львом Лёвой… Помнишь?

Так вот, в Зоопарке мне выдали справку, будто я там работаю на площадке молодняка.


Каталог: russian -> books -> doc
russian -> Список участников Абдуллаев
russian -> Интернет-ресурсы по круговороту азота и приземному озону
russian -> Просвещенный абсолютизм. Екатерина II
russian -> Примеры Водно-болотных угодий на территории РФ. Ценные природные территории водосборного бассейна восточной части Финского залива
russian -> Пояснительная записка Составители: Крупко А. И., учитель русского языка и литературы мбоу гимназия №6, методист гимц ро по русскому языку
doc -> Сочинение уильяма мьюира, K. C. S. I. Д-ра юстиции, D. C. L., Д-ра философии (болонья)
doc -> Сэмьюэл м. Цвемер


Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   15   16   17   18   19   20   21   22   ...   35


©netref.ru 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет