Навстречу Нике



бет21/35
Дата17.05.2020
өлшемі5.33 Mb.
1   ...   17   18   19   20   21   22   23   24   ...   35

Перешел на ловлю закидушкой. Забрасывал с конца длинного, уходящего в море причала леску с грузилом и крючком на конце, держал между пальцами прозрачную нить, чутко ждал поклёвку. Ловилась то кефаль, то осьминоги, то совсем неизвестные мне красноватые рыбы, очень вкусные.

А всё-таки нет ничего увлекательнее ловли на удочку с поплавком. Однажды, очень давно, старик, с которым я как-то познакомился на одной из баз общества «Рыболов-спортсмен», по секрету рассказал, что в пруду, находящемся близ строящегося высотного здания МГУ, водятся отменные золотистые караси весом чуть ли не по килограмму.

Я так и представил себе, как глубоко они топят поплавок при поклёвке.

Старик объяснил, каким образом можно доехать до заветного места на автобусе прямо от центра Москвы.

И вот сейчас, напоследок после всех этих несколько затянувшихся рыболовных историй я расскажу, какое жутковатое, хоть и комическое на первый взгляд приключение случилось тогда с твоим папой.

…С рассвета погода стояла тёплая, тихая, пасмурная. Карась любит клевать в такую погоду.

Мне пришлось довольно долго идти от остановки автобуса по шоссе, пока я не увидел маленький пруд. Вокруг него не росло ни одного дерева, ни одного куста.

Едва я успел наживить и закинуть обе удочки, как их поплавки задёргались. Одного за другим вытащил я двух карасей. Действительно золотистых. Но крохотных. Каждый из них был чуть побольше медной монеты. Как я ни старался – менял крючки, насаживал на них сразу по несколько штук мотыля, клевала только мелочь. Жалко и бессмысленно было губить этот детский сад.

Я уже начинал сматывать удочки, как налетел порыв ветра, полил дождь, раздался раскат грома.

Когда я выбежал к краю шоссе, обрушился настоящий ливень, моментально промочивший меня насквозь. Даже в ботинках захлюпала вода. Редкие проезжающие автомашины не останавливались, несмотря на мои отчаянные призывы. Преодолевая ветер и дождь, я побрёл было к остановке, как увидел, что навстречу из зыбкого водяного мира надвигается грузовик, в кузове которого проявился большой кирпично-красный контейнер.

Без всякой надежды я поднял руку.

Грузовик приостановился. В кабине сидели трое рабочих в спецовках. Я попросил подбросить меня хотя бы до ближайшей станции метро.

– А тебе вообще куда надо?

– На Огарёва. Рядом с Центральным телеграфом.

– Дашь на три бутылки «жигулёвского», довезём. Нам по пути.

– Дам, – от озноба у меня уже зуб на зуб не попадал.

Лезь в кузов, потом в контейнер, он пустой.

Уж не представляю теперь, как мне удалось вскарабкаться на грузовик, раскрыть под напором ливня тяжёлую дверь контейнера.

Машина тронулась в путь. Я стоял, пытаясь придерживаться за стены покачивающегося деревянного ящика. С меня текло. Чтобы не простудиться, я решил снять и выжать всё, что на мне надето, вылить воду из ботинок.

Сдирать с себя липнущую к телу одежду крайне неудобно, скажу я тебе. Тем более, в темноте контейнера.

И всё-таки, набив несколько ссадин, я исхитрился раздеться догола. Выжал вещи. Теперь предстояло напялить их на себя.

Вдруг грузовик резко затормозил. Тяжёлая дверь контейнера от этого распахнулась.

Здесь, в центре Москвы, оказывается, не было никакого ливня. Ярко светило солнце. Грузовик стоял перед красным сигналом светофора.

А на троллейбусной остановке толпились люди. И они увидели, как абсолютно голый человек в кровоподтёках, выйдя из контейнера, пытается потянуть на себя его дверь. Видела бы ты их изумление и ужас!

…С тех пор по Москве поползли слухи, о том, что КГБ перевозит свои жертвы в голом виде в контейнерах с надписью «Таранавто». Сам слышал.

69
...Один в квартире, где повсюду попадаются твои игрушки. Грустно покачиваются в проёме двери у входа в спальню разноцветные деревянные качели.

Выхожу в уставленную и увешанную цветами лоджию. Сверху, с нашего третьего этажа виден красный «запорожец», скромно стоящий у тротуара в ряду иномарок и «жигулей».

Кажется, очень скоро и у нас появятся «жигули»! В семейной жизни произойдёт революция – Марина сядет за руль. Возникнет повод для постоянного беспокойства за неё. И за тебя тоже.

Маринина мама продала свою квартиру в Киеве, уезжает навсегда в Германию, в город Ганновер, куда несколько лет назад уже переехала с мужем и дочерью младшая сестра Марины.

Германия во искупление своей страшной вины перед убитыми во времена фашистского рейха миллионами евреев теперь принимает у себя любого, в ком течёт еврейская кровь, обеспечивает вполне приличное жильё, ежемесячное пособие.

Конечно, всё это замечательно. Удивительно. Дай Бог здоровья бабушке Ляле, как ты её называла, когда она приезжала к нам погостить.

Про мою маму ты говоришь: «У меня есть бабушка Белла, которая на небе».

...Гложет только одна мысль: какое отношение имеют люди, уезжающие вкусить комфортное, дармовое существование, к тем, кто пережил пароксизм ареста, эсэсовских концентрационных лагерей, непреходящий смертный страх перед неизбежной гибелью, кто, порой с ребёнком на руках, видел последнее, что было суждено увидеть на земле – хари автоматчиков в нацистской форме. Или вдохнул ядовитый газ «циклон», прежде чем быть брошенным в огненную пасть крематория.

Мне скажут: «И оставшиеся в живых евреи познали голод, бомбёжки, эвакуацию». А русские, украинцы, белорусы, молдаване?..

Я бы ни за что не поехал жить в Германию ещё и потому, что там на полях, уже смешанный с землёй, вопиет прах, развеянный из труб крематориев, пепел замученных моих одноплеменников, которых я, будучи тогда мальчишкой, не смог уберечь.

Господи! Прости меня за то, что я не могу простить!

...Так вот, бабушка Ляля доживает последние недели в уже проданной квартире. Полученные 18 тысяч долларов она разделила на три равные части. Одна часть – младшей дочери, одна – себе, шесть тысяч благородно дарит нам.

Марина сразу решила, что это неожиданно свалившееся богатство она тоже разделит на три части. Купит, пусть не новые, «жигули», устроит капитальный ремонт квартиры с заменой кухонной мебели. Оставшаяся треть денег пойдёт на мелкие семейные нужды, на поездку к дону Донато. Чтобы мы не слишком обременяли его.

Вчера Марина и ты уехали вечерним поездом «Москва-Киев» прощаться с бабушкой.

Полив цветы, заставляю себя вернуться к письменному столу. Если не работать изо дня в день, теряешь ритм, выпадаешь из в высшей степени своеобразного потока времени, вещей, людей и событий. Чем дольше перерыв, тем труднее вернуться.

Бывает, оторванный от работы, некоторое время чувствуешь себя, как рыба вынутая из воды, трепыхаешься, бьёшься. Затем, если всё же не удалось вовремя включиться, всё засыхает, мертвеет. Настаёт критический момент, когда ты уже не можешь вернуться в тот самый поток…

Настоящее творчество – это совсем другой способ познания, чем поневоле поверхностный, часто бессмысленный труд журналиста. Не только я, все, кто занимается журналистикой, знают о ничтожном коэффициенте полезного действия этого труда.

С самого начала внештатной деятельности я заподозрил бессмысленность этого занятия, но оно давало возможность приносить справки в дирекцию института, время от времени получать ничтожные гонорары. И познать страну. Со временем я объездил ее всю. Единственный регион, куда меня не заносило и где я так до сих пор не был – Урал.

Находясь в командировках, я вёл жизнь, полную приключений. Порой опасных. Но до чего же азартно было вырываться из родительского гнезда, из тесноты нашей комнатёнки, чувствовать себя свободным.

Помню, на один из гонорарчиков я купил свой первый в жизни галстук – синий, атласный с поперечной красной полосой.

Повязанный этим галстуком, я появлялся на стройках Москвы, на Карачаровском механическом заводе, где делали лифты, в Академии наук. Было мне девятнадцать-двадцать лет.

До тебя оставалось жить почти полвека.

За всем этим я продолжал заниматься главным своим делом – писал стихи.

Много читал. Научился читать профессионально. Пытался понять, что и, главное, как выражает своим произведением автор. Почему у него получается или не получается. Словно беседовал с Гомером, Толстым, Сервантесом, Лесковым. Неплохие были у меня собеседники.

Иногда я вычёркивал карандашом лишние с моей точки зрения абзацы и даже целые страницы, исправлял строки в стихах Есенина, покушался даже на Маяковского. Которого продолжал любить.

Писать собственные стихи становилось всё труднее. Приходило понимание того, что необходимо преодолеть инерцию всей предыдущей литературы. Необходим свежий взгляд на изменяющийся мир.

Показать новые стихи было некому. Не с кем было посоветоваться, может быть, поспорить.

Руководитель моего поэтического семинара при всём своём таланте был чудовищно необразован, благодушен. Получив сталинскую премию, приобрёл автомобиль, дачу. Бывший футболист, он в своей новой квартире на Соколе гонял из кабинета на кухню, оттуда в спальню и гостиную футбольный мяч, во время разговора подбивал меня пасовать ему и приговаривал: «Не высовывайся. Иначе выгонят, и я для тебя, Файнберга, ничего не смогу сделать. Придумай себе псевдоним. Играешь без ферзя».

В газетах, журналах продолжали появляться произведения однокурсников. У меня же не было напечатано ни одного стихотворения.

Но я предпочёл жить с открытым забралом.

Опять уходил в книги. Добрые люди давали мне (почему-то всегда только на сутки) давно изданные, пожелтевшие книжечки стихов акмеистов, конструктивистов. Как-то в ныне уже несуществующем букинистическом магазине рядом с гостиницей «Националь» я углядел и купил четыре тома сочинений Велимира Хлебникова – гениального безумца, если сказать по правде.

Мои читательские интересы сильно расходились с институтской программой. Величия некоторых литературных памятников, например «Слова о полку Игореве» или романа «Воспитание чувств» я в ту пору не ощущал. Не все курсы лекций, а я имел право их посещать, казались мне интересны.

Однажды зимой ректор представил нашей аудитории некоего невзрачного человека в потёртом костюме, сказал:

– Пришло указание ввести новый курс – белорусская литература. Вы обязаны знать литературу хотя бы одной из республик СССР.

Он вышел. А человек, взобравшись на кафедру, честно объяснил:

– История бэлорусской литэратуры нэ столь интэрэсна, сколь трагычна.

Мне стало жаль этого дяденьку, да и белорусскую литературу. Через месяц он покорно поставил зачёты всем нам, лоботрясам, так ничего и не пожелавшим узнать о его предмете.

Гораздо хуже обстояло дело с другим предметом.

Незадолго перед летними каникулами всем раздали новенький учебник по языкознанию, написанный нашим лектором – профессором Реформатским. Тут нужно было сдавать уже не зачёт, а экзамен. Ходили слухи, что по итогам этой сессии из института будут отчислять.

Старшекурсники рассказывали страшные вещи: профессор так любит свой предмет, так зверствует, что не существовало ни одного студента, который при сдаче экзамена не был бы с позором изгнан им вон три, а то и четыре раза. Один поэт, бывший солдат морской пехоты, якобы сдал экзамен на «тройку» после двенадцатой попытки!

И всё же я легкомысленно, как, впрочем, многие другие, удосужился пролистать учебник лишь в ночь перед экзаменом. К утру у меня голова пошла кругом от каких-то юсов больших и юсов малых, казавшихся тарабарщиной лингвистических сведений.

...В институтском коридоре возле закрытой двери в аудиторию, где ждал со своими экзаменационными билетами профессор, стояла испуганная толпа студентов. Никто не решался войти. «Ничего не знаю, ничего не понимаю, ничего не соображаю», – причитала красавица с очного отделения. Говаривали, будто бы её зачислили в институт только потому, что она – красавица. Так сказать, для украшения. Через несколько лет она погибла в автомобильной катастрофе.

Бывший солдат морской пехоты тоже был здесь. Явился из сочувствия к нам, горемыкам, делал мрачные прогнозы: «Братва, по первому разу никому даже «трояка» не поставит, не надейтесь. Тем, кого не отчислят, придётся сдавать осенью».

– Входите же, трусы! – глухо раздался из аудитории голос Реформатского. – Я жду.

Вот тут я впервые взмолился Богу, попросил: «Боже, если ты есть, пожалуйста, спаси меня!» И вошёл в аудиторию первым.

Профессор почему-то сидел за последним столиком у окна, за которым буйствовала под ветром зелень деревьев.

– Садись, садись рядом, голубчик, – подозрительно любезно пригласил профессор. На столе перед ним не было экзаменационных билетов, лежала газета «Правда». – Отвечай честно, учебник читал?

– Читал.


– Что понял? Что запомнил?

– Юс большой и юс малый...

– И всё?!

– Всё.


– Гони зачётную книжку!

Выкладывая перед ним зачётку, я понял, что он влепит двойку. И увидел, что он пишет в ней «отлично»!

– Сегодняшнюю «Правду» читал?

– Нет.


Он живо развернул газету, сунул мне под нос. Сверху газетной полосы большими буквами было напечатано: И. Сталин «Марксизм и вопросы языкознания».

– Конец пришел этому Мару и всем его ученикам! Ощущаешь?

– Ощущаю…

– Погоди! – Реформатский шустро опустил руку куда-то в угол, достал початую бутылку водки, гранёный стакан. – Выпей за то, что я дожил до этого дня!

Я принял до краёв наполненный стакан, зажмурил глаза, опорожнил.

Никакой закуски у профессора не было.

Вышел из аудитории, сказал накинувшейся на меня братии:

– Идите скорей. Бред собачий. Я получил «отлично».


70
Уже некоторое время слышу твой доносящийся из будущего вопрос:

– Папа! Неужели в свои девятнадцать-двадцать лет ты ни разу не влюблялся после смешной истории с той женщиной, перед которой ты покатился по лестнице?

Вот это вопрос… Видишь ли, вообще говоря, не принято рассказывать девочкам, особенно родной дочери, о приключениях такого рода. С другой стороны, часто забываю о том, что эту книгу будет читать взрослый человек.

И влюблялся, и целовался поздними вечерами в тёмном подъезде.

Но вот что я тебе скажу: юность моя выдалась трудной, одинокой, однако, во многом благодаря поэзии, я поставил себе очень высокую планку – не изменять своей будущей жене, своей настоящей любви, будущему ребёнку.

Кто-нибудь не поверит, сочтёт безумцем. Не знаю, согласишься ли ты с подобным максимализмом.

Срываясь, падая, я всё-таки пришёл к встрече с Мариной, с тобой. Задолго до крещения меня всегда поддерживало воспоминание о Том, Кто однажды солнечным утром оказался в моей комнате, о Его скорбном, вопросительном взгляде.

...Ты вернулась с мамой из Киева. И сразу начались сборы к дону Донато в Италию. Визы получены, билеты заказаны. Марина договорилась с одной славной женщиной, между прочим, католической монахиней, профессиональной маляршей, что за время нашего отсутствия она и её подруга отремонтируют квартиру.

Так что деньги бабушки Ляли оказались очень кстати. А я ведь опять ничего не зарабатываю. В мае распустил свою группу. Правда, и няне теперь не нужно платить. Сейчас ты едешь на Адриатическое море, в сентябре пойдёшь в младшую группу детсада, к счастью, расположенного в соседнем дворе.

Пока нет снега, смогу провожать тебя туда, забирать.

Открытая, лучезарная девочка, ты можешь впервые столкнуться там со злобой, хитростью – всем тем, что неизбежно несёт в себе так называемый социум. Заранее знаю: не выдержав неизвестности, порой среди дня буду чапать к детскому саду, прижиматься к ограждающей его решётке, высматривая тебя среди бегающей детворы…

Однако пора возвращаться в далёкое прошлое. Нужно спешить. Вряд ли удастся планомерно работать в Италии.

…До этого он сам никогда мне не звонил. А тут поздно вечером в пятницу вечно недовольная соседка постучала в дверь: «Володю к телефону!»

В трубке раздался голос руководителя поэтического семинара:

– Привет! В институте начинает шуровать комиссия из идеологического отдела ЦК. По отсеву. Ты – один из кандидатов.

– Почему?! Я же сдал языкознание!

– Не в этом дело. Завтра к десяти утра, нет, к одиннадцати вали ко мне домой, всё обсудим. Не журись! Только не опаздывай, в двенадцать уезжаю на дачу.

…Согласно своей манере, он опять гонял по квартире футбольный мяч. Я покорно шествовал вслед, слушал.

– Попал в институт сразу после школы, написал в анкете, что поэт, нет справки с постоянного места работы – всё та же песня… На неделе должны вызвать в комиссию. Чем будешь оправдываться? Видишь, нечем. Поэтому в понедельник с утра пораньше чеши к секретарше Верочке. У неё должны быть готовы для тебя документы. Поедешь на летнюю практику в «Сталинградскую правду», в мой родной город. Будешь получать зарплату литсотрудника, печататься. Сваливай отсюда как можно раньше!

– Но ведь заочникам никакой практики не положено.

– Вали-вали.

– А если отчислят в моё отсутствие?

– Я пока что один из секретарей Союза писателей, лауреат. Всё будет тип-топ. Смотри, чтобы к осени привёз охапку новых стихов! Пиши в день хотя бы по одному стихотворению.

– Зачем?


– У всех, кроме Пушкина, на каждые сто стихотворений только одно хорошее. Остальное – шлак, чтобы не сказать хуже.

– А у вас?

При наших отношениях это была дерзость. Он перестал гонять мяч, задумчиво глянул на меня.

– Я – другое дело.

Через два дня я мчался в поезде «Москва-Сталинград». Чувствовал себя затравленным зайцем.

Мой покровитель писал в одном из стихотворений: «Я так выхожу из своего дома, как будто вхожу в свой дом. Всё мне близко и всё знакомо, всё улыбается мне кругом!» Мне же ничто не улыбалось.

Мама неохотно отпустила меня. Она словно что-то предчувствовала.

Тогда наружные двери в вагоне можно было открывать на ходу поезда. Большую часть пути я с папиросой во рту просидел на верхней ступеньке, придерживаясь за поручень. Мимо под грохот колёс пролетала Россия. Сверху с чёрным паровозным дымом оседали на голову крупицы угля. Чумазый, я всё же до ночи не возвращался в пекло бесплацкартного вагона. Там пахло потом и махоркой, исходили криком младенцы.

Лежащий в развалинах Сталинград встретил жарищей.

Прошло всего пять лет со времени окончания войны, самой страшной за всю историю человечества. Утром я шёл со своим чемоданчиком, стараясь держаться в куцей тени деревянных заборов, ограждающих разбомблённые кварталы, искал редакцию «Сталинградской правды». Кое-где на фоне выцветшего от зноя неба ворочали стрелами подъёмные краны.

Главный редактор встретил меня доброжелательно. Не каждый день к ним залетала этакая столичная штучка, будущий писатель, о котором, оказывается, звонил и потребовал всяческого содействия лауреат Сталинской премии.

К моему приятному удивлению, я был направлен проходить практику не в отдел промышленности или сельского хозяйства, откуда меня гоняли бы в командировки, а в тихую заводь отдела писем – тенистую комнату с двумя столами и кадкой, из которой торчал пересохший фикус. За одним столом восседал среди вскрытых конвертов заведующий отделом, второй предназначался мне.

В бухгалтерии я получил аванс, деньги за билет из Москвы. Получил также суточные на месяц вперёд и квартирные. Мне была забронирована койка в гостинице «Интурист». Правда, не в отдельном номере, а в комнате на шесть человек.

Это было единственное, что меня угнетало. Свободное время я старался проводить на берегах Волги. Научился переплывать её ширь под носом бесчисленных пароходов, буксиров, груженных горами арбузов неповоротливых барж, ловить взабродку чехонь. Однажды случайно вытянул огромного жереха. Улов жарил гостиничный буфетчик, по уговору забирая себе половину. Это он дал мне напрокат удочки.

Вот с каких пор я познакомился с Волгой, полюбил её отдельную, ни на что непохожую жизнь. Теперь, как я увидел во время плаванья с Донато на дизель-электроходе «Башкортостан», Волга стала полумёртвой артерией России с красноватой водой.

Не стану подробно описывать свою сталинградскую эпопею. Скажу только, что через месяц работа в отделе писем закончилась, когда мне доверили ответить какому-то безумцу из обкома партии, переложившему в стихах «Краткий курс истории ВКПБ». Я раскрыл было первую из трёх толстенных папок, но читать это творение, где было коряво зарифмовано даже количество участников тех или иных съездов от тех или иных партий и фракций, оказалось тошнотворным, невозможным. С чем я и явился в кабинет главного редактора. После чего был командирован, как в ссылку, в придонскую станицу Клетскую для сбора материала на тему «Уберём урожай быстро и без потерь».

О событиях, которые там произошли и одним из главных участников которых я поневоле стал, много рассказано в «Здесь и теперь», а также в опубликованном, но так и не поставленном киносценарии «Слёзы первые любви».

Прочти. Эти произведения стоят на полке среди прочих моих книг.

Будучи в сущности юнцом, я вынужден был встать во главе нескольких сотен взбунтовавшихся казаков, чудом уберёг от гибели двух человек, а потом сам, спасаясь от окружившей станицу роты автоматчиков на мотоциклах, первый раз в жизни летел с незнакомым лётчиком на почтовом самолётике «У-2» обратно в Сталинград. Не улетев, мог запросто получить очередь из автомата.

И – не было бы тебя.

Родители обо всём этом, конечно, не узнали.

В Сталинграде, оставшись на ночь в редакции, я прямо на машинке гневно настучал большой очерк о том, что немыслимо неделями оставлять без хлеба людей, выращивающих пшеницу, о кровавой драме в Клетской. Был уверен, главный редактор очерк пригладит, сократит, но всё-таки опубликует.

Прочтя моё произведение, редактор молча взял спички, сжёг листок за листком над корзиной для мусора. Осведомился, не сделал ли я второй экземпляр, не осталась ли копирка.

По его настоянию, я должен был немедленно бежать в Москву. Тут же забронировал билет на ближайший поезд, продиктовал секретарше хорошую характеристику, попросил бухгалтершу срочно произвести со мной окончательный расчёт.

Вконец затравленный, я шёл из редакции в гостиницу, чтобы за оставшиеся до отъезда часы как-то придти в себя, зайти в парикмахерскую, подстричься, вымыть голову, побриться. К вечеру жара стала спадать. Но я по привычке старался держаться в тени бесконечных, как лабиринт, деревянных заборов.

Шёл и думал, как ни странно тебе покажется, о своём приятеле А.М.

Последние годы я сделался невольной причиной его постоянной зависти. Он завидовал моим стихам. Тому, что из всех наших общих знакомых молодых поэтов меня одного приняли в Литературный институт. Он ни разу не сказал мне об этом, но я чувствовал, что теряю друга. Будучи слабохарактерным, можно сказать, ленивым парнем, он представить себе не мог, чего мне стоили все эти «успехи».

Путь к гостинице вёл мимо исторического места – разбомблённого универмага, в подвале которого был пленён командующий фашистской группировкой фельдмаршал Паулюс.

В данный момент из подвала вышла группа военных, сопровождавших хорошенькую белокурую женщину. Налетевший ветерок облепил тонким платьем её стройное тело. «Кто обещал поехать кутить за Волгу?!» – задорно сказала она.

Почему-то до сих пор звучит в ушах её голос.

Я решительно повернул в проход между двумя заборами. И увидел идущего прямо на меня тощего пожилого человека. Он нёс чёрную хозяйственную сумку из так называемого кожемита. С точно такой же мой папа ходил в магазин за картошкой.

– Парень! Купи рубаху!

– Какую? – зачем-то переспросил я.

Человек опустил сумку в придорожную пыль, нагнулся, достал из неё плоский газетный пакет. Я развернул его. Там была абсолютно новая мужская рубашка несколько диковатой расцветки – красная в тонкую белую полоску.

– Почем? Какой размер?

– Сорок первый, – ответил человек и назвал цену.

Она показалась мне приемлемой. В те годы рубашку, да и вообще одежду достать было трудно. «Куплю папе, – подумал я – Будет рад получить от меня подарок».

Вручил продавцу требуемую сумму. Прежде чем пересчитать деньги, он на минуту положил пакет в сумку. Пересчитал. Отдал пакет. И мы разошлись.


Каталог: russian -> books -> doc
russian -> Список участников Абдуллаев
russian -> Интернет-ресурсы по круговороту азота и приземному озону
russian -> Просвещенный абсолютизм. Екатерина II
russian -> Примеры Водно-болотных угодий на территории РФ. Ценные природные территории водосборного бассейна восточной части Финского залива
russian -> Пояснительная записка Составители: Крупко А. И., учитель русского языка и литературы мбоу гимназия №6, методист гимц ро по русскому языку
doc -> Сочинение уильяма мьюира, K. C. S. I. Д-ра юстиции, D. C. L., Д-ра философии (болонья)
doc -> Сэмьюэл м. Цвемер


Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   17   18   19   20   21   22   23   24   ...   35


©netref.ru 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет