Навстречу Нике



бет22/35
Дата17.05.2020
өлшемі5.33 Mb.
1   ...   18   19   20   21   22   23   24   25   ...   35

...Я восседал в кресле гостиничной парикмахерской с покупкой на коленях. Подвергался стрижке, мытью головы. Когда парикмахерша ушла с кувшином за горячей водой для бритья, мне вздумалось полюбоваться на своё приобретение.

Я развернул газету. Там оказался слой сухих, пережаренных зноем листьев.

Как я впоследствии узнал, этот способ обмана наивных простаков, когда один пакет подменяют на другой, называется «кукла». Если бы я не загляделся на белокурую красавицу, если бы не свернул от зрелища соблазна в проулок, я бы не встретил мошенника.
71
Теперь, прочтя всё, что до сих пор здесь написано, сама можешь видеть, по какой тонкой грани я шёл.

Чуть ли не всегда балансирую между жизнью и смертью. Смотри, Господь зачем-то ставит меня во главе восставших казаков и затем при помощи аэроплана фантастическим образом спасает от неминуемой гибели.

Почти все истории, о которых я поведал, не боюсь показаться смешным и глупым, тоже были чреваты опасностью.

Впрочем, подобное по-своему происходит с каждым.

Таков этот мир, куда ты постепенно входишь.

...Вернулась из Киева усталая, капризная. Слышу, как воюешь с Мариной в ванной, ни за что не хочешь, чтобы она тебе вымыла голову. Снимаю с себя ковбойку, часы, спешно иду к ним, чтобы дело не дошло до слёз.

Марина никогда не отдыхает, не может позволить себе расслабиться. В сущности, двое детей: ты и я.

Отсылаю её из ванной, тем более, в комнате звонит телефон.

Мы с тобой живо вымоем головку, играючи. Очень хорошо помню, как я тоже не любил эту процедуру, как мне для отвлечения ставили в корыто бюстик смеющейся девочки, которая почему-то называлась Катя.

– Смотри, берем вот эту леечку для цветов и будем поливать Нику. Чтобы быстрее выросла. Вот так. Вода тёпленькая, не горячая.

– Папа! Не хочу мыть голову!

– Всё! Вот только смоем шампунь. Помогай мне руками, смывай пену! Теперь возьми лейку, сама делай себе дождик. Чего вопила? Тебе не стыдно?

– Стыдно.

Стоя, льёшь на себя воду из лейки. Какая ты стройненькая! Словно фигурка танцовщицы на античной вазе.

– Мамочка! А мы помылись! – кричишь ты, когда я, наконец, отворяю дверь душной ванной. – Возьми меня!

Для тебя само собой разумеется, что я не должен, не могу нести свою доченьку по скользкому от брызг кафельному полу.

Марина окутывает тебя большим махровым полотенцем, переносит в спальню.

Это, может быть, для постороннего не очень важные подробности жизни семейного гнезда, на деле же – фундамент, основа бытия. Несчастен тот, кому не дано вдохнуть запах свежевымытой головки ребёнка, молочный запах тельца...

– Представляешь, только что звонил агент! Подобрал «жигули» – шестёрку, кажется, в хорошем состоянии. Завтра еду с ним к хозяину оформлять документы, расплачиваться. Видишь, какой подарок сделала для меня мама! Сяду за руль. И «запорожец» останется при тебе. Рад? – Марина расчёсывает твои длинные, до лопаток, каштановые волосы.

– Когда ты всё это успела? Ведь вы с Никой только вернулись.

…«Хрычизм» – так про себя я называю желание поворчать.

Ещё до отъезда в Киев наспех связалась с каким-то агентом, не посоветовавшись со мной, с нашими друзьями. Подсунут замаскированную развалюху...

Однако знай: всё, что ни делает твоя мама, что на первый взгляд кажется поспешным, даже необязательным, в конечном итоге оказывается своевременным, абсолютно правильным. Мистика какая-то!

Не говоря уже о том, что она родила тебя. И тем продлила жизнь мне.

Послезавтра, в субботу, улетаем в Италию.

Заранее слышу, как дон Донато скажет: «Вас любит Бог.» А кого он не любит?

...Он, согласно Своему непостижимому замыслу, сохранил меня и моё поколение – людей, родившихся в тридцатых годах двадцатого века. Из-за того, что мы были детьми, нам удалось ускользнуть от сталинской бойни, террора. По молодости мы не попали в кровавую мясорубку, длившейся целых четыре года войны с Германией. Как раз к тому времени, когда мы достигли зрелости, Господь преподнёс нам бесценный дар.

Умер Сталин. Как многие дураки, я пытался выдавить из себя слёзы. Не смог.

Случилось то, что и должно было случиться, но чего никто не ждал, загипнотизированный дьявольской силой.

Время словно споткнулось.

Я четвёртый год учился в Литературном институте. После практики в «Сталинградской правде», привезённой положительной характеристики больше ко мне никто не привязывался. Все было «тип-топ», как говаривал руководитель семинара.

Правда, каждый месяц угнетала, просто преследовала, секретарь комсомольской организации – молодая, с красивым волевым лицом. «Файнберг! – кричала она, почему-то всегда перегнувшись через перила лестницы, когда я спускался в раздевалку. – Вы, наконец, заплатите членские взносы?!»

С таким же фанатизмом, часто рискуя жизнью, она впоследствии подпольно распространяла христианскую литературу, запутывая слежку, иногда забегала ко мне сжигать какие-то бумажки с адресами и телефонами. В конце концов, была арестована, засажена на время следствия в Лефортовскую тюрьму, приговорена к ссылке.

В институтские времена я побаивался её, но взносов не платил. Не из-за скупости, конечно. Я узнал, что таким способом можно «механически выбыть» из комсомола, превратившегося в нудную бюрократическую организацию, в пустое дело. Что мне и удалось.

Поспешно уехав из Сталинграда, из-за чьей-то оплошности не настигнутый карающей рукой чекистов, в Москве я узнал: мой приятель А.М. арестован и уже осуждён на три года. А я ведь хотел рассказать ему обо всём, что со мной произошло, излечить от чёрной зависти.

Его мать, утирая слезы и одновременно угощая меня изготовленной по-одесски гречневой кашей со шкварками, поведала о безобразной на самом деле истории. Как-то летним днём он ехал в троллейбусе с открытыми окнами. Курил. Сидевший рядом пожилой человек с орденскими планками на пиджаке сделал ему замечание. А.М. продолжал безмятежно дымить. Тогда старик ударил его по лицу так, что сигарета раскалённым концом вонзилась в губу... Слепой от ярости А.М. развернулся, изо всех сил двинул обидчика по скуле.

Пассажиры выволокли А.М. из троллейбуса, сдали милиции.

Суд был скорый, с моей точки зрения, справедливый. Но целых три года тюрьмы...

Через пять или шесть месяцев его перевели на стройку за колючей проволокой. Заключённые в качестве бесплатной рабочей силы возводили многоэтажный дом. Жили рядом в бараках, охраняемых вооружёнными солдатами и овчарками.

Вместе с его матерью я приезжал на свидания, привозил передачи.

«Пользуешься свободой, небось пишешь стихи, – поднывал А.М., – а нам в суп кладут какие-то шарики, убивающие половую энергию. Я их вылавливаю ложкой и выбрасываю».

Однажды поздним зимним вечером он умудрился позвонить мне со своей стройки.

– Говорю из прорабской. Идиоты забыли запереть её на ночь. А тут телефон. Что ты сейчас делаешь? Стихи пишешь?

– Читаю удивительную книгу Шкловского «О Маяковском». Закончу – привезу.

– Поехал бы лучше к Лёвке Опольеву сыграть в преферанс или, по крайней мере, в подкидного. Сегодня суббота. Там всегда собирается компания... Сыграл бы и за меня на деньги! Займи мне на игру, мать отдаст. А? Ну, раз не хочешь, сходи хоть в тот же «Пивбар» на Пушкинской, выпил бы пивка за меня... Раков сейчас к пиву дают?

– Не знаю. Давно не был.

– Сидишь дома, как в тюрьме! Не используешь свободу.

...Ты спросишь, зачем я пишу об этом человеке?

Да, наши пути все больше расходились. Но всё-таки это был первый мой друг. Безусловно способный поэт, о чём свидетельствуют некоторые строки его ранних стихов. Неразвившийся, безвольный, он соблазнялся любой халтурой, нещадно курил. Последние годы плохо себя чувствовал, жаловался на то, что при ходьбе болят ноги.

К тому времени Господь вывел меня на отца Александра Меня.

Я стал христианином.

И в этом А.М. усмотрел повод для зависти. «Вот, знаешься с самим отцом Александром. Чем ты его приворожил, что он бывает у тебя?»

В конце концов, я заставил приятеля прочесть если не всю Библию, то хотя бы Новый Завет. Много рассказывал ему о Христе. Пожалуй, никогда в жизни мы не говорили так серьёзно.

И он крестился.

К моему изумлению, исправно ходил в церковь, исповедовался, причащался.

Но примерно через год приковылял ко мне бледный, с трясущейся в зубах сигаретой.

– Что случилось?

– Знаешь, не хотел говорить, уже несколько раз, как встану в храме или дома перед иконами, из меня вместо «Отче наш» лезут матерные слова... Вслух! Не могу остановиться...

Вскоре у него началась гангрена. И вот как-то совсем не прекрасным утром его повезли в каталке длинным коридором хирургического корпуса в операционную. Отрезать ногу.

По пути он увидел на стене телефон-автомат. Умолил санитаров приостановиться, набрать мой номер.

– Володя! – услышал я рыдающий голос. – Володенька, как ты думаешь, может быть отказаться от операции? Страшно стать одноногим... Как скажешь, так и будет.

– Слушай внимательно. Я всю жизнь практически скачу на одной ноге. Станешь похож на пирата Сильвера из «Острова сокровищ». Будь мужествен, не бойся, пожалуйста, ладно?

– Володя, молись за меня!

...Только его подвезли к дверям операционной, как он умер. В сердце попал тромб.

Так вот, Никочка, от него ничего не осталось. Ни одного цельного, законченного стихотворения. Ни ребёнка. Кроме меня, о нём больше некому вспомнить.

Между прочим, про мои напечатанные стихи и прозу он мне ни разу слова доброго не сказал. Зато через несколько лет после его смерти всё тот же Лёва Опольев сообщил: когда первым изданием вышла книга «Здесь и теперь», А.М. позвонил ему: «Володька Файнберг написал офигенный роман, почище, чем у Хемингуэя!»

... Вдруг кто-то обнимает мои колени.

– Никочка, девочка, соскучилась?

Молча смотришь снизу вверх. Схватываю на руки, прижимаю к груди, чувствую сердцем, как бьется твоё.
72
Ты прекрасно знаешь, над чем я работаю.

Вот и сейчас в самолёте, вдруг заботливо спрашиваешь:

– Ты уже кончил писать книгу для меня?

– Нет. И в Италии буду, если никто не станет мешать...

– Не станет. Пиши хорошо, чтобы интересно. Про что ты пишешь?

– Про тебя, себя, маму, разные события, разных людей...

– Про каких – плохих или хороших?

– Стараюсь – про хороших. Только не очень получатся. Никто в мире, кажется, подобных книг не писал. Трудно, не на кого опереться.

– У тебя же палочка! А если ты и в Италии будешь всё время писать, с кем же я буду купаться?

– С мамой. Я тоже надеюсь плавать. Утром и вечером. Только далеко.

– Знаешь, я беспокоюсь, чтобы тебя не съела акула.

Утомлённая сборами, событиями последних дней, Марина дремлет в кресле по соседству. Мерно гудят реактивные двигатели. Тихо напеваю тебе нашу «убаючку», под которую ты, кажется, так недавно засыпала в коляске с сосочкой во рту: «Спят и мальчики, спят и девочки, спят и зайчики, спят и белочки...»

Уснула на руках, прильнув головой к моему плечу.

...Позавчера, в пятницу, с утра пораньше, чтобы я не успел позавтракать, забежала по дороге на работу моя доктор. Взяла из пальца и вены кровь для анализов. Днём позвонила, сказала, анализы неплохие, только белок чуть выше нормы. Даже не настаивала, чтобы я взял с собой проклятые лекарства. Предупредила об опасности пребывания на солнце...

Всё-таки, неужели я несу в себе рак крови? Интуиция давно говорит, что диагноз ошибочен...

Уехали, оставив рядом с «запорожцем» темно-зелёные «жигули», у которых, оказывается, не опускается одно из стёкол, спускает правое переднее колесо, нет инструментов. Накупили и оставили малярше Людмиле вместе с ключами от квартиры обои, краску, всё необходимое для ремонта.

Истратили гору денег.

Ладно! Пока суть да дело, буду со своими девочками наслаждаться морем. Я, может быть, в последний раз. Кто знает!

– Дай мне её, – говорит Марина, проснувшись, – у тебя, наверное, руки затекли. О чём ты думал?

– Так... помнишь, как-то говорила, что твоя директриса несчастна в личной жизни? Уверен, на то, что тебя уволили, роковым образом повлияло наше появление в итальянском посольстве. Она увидела Нику... У Франчески ведь нет детей?

– Нет.

– В том-то и дело...



– Глупости! Она возненавидела меня ещё раньше за то, что не похожа на стандартную секретаршу, робота-исполнителя... Не думай об этом. Господь всё устроит, увидишь. А вот и наша девочка проснулась! Долго ещё лететь?

– Кажется, снижаемся. Уши заложило.

– Папа, это море?

– Это небо. Смотри, облака, красивые. А между ними внизу действительно видно море. Вон пароходик!

... В Римини, после всех формальностей перемещаемся из аэропорта на обсаженный пальмами железнодорожный вокзал, успеваем, обменяв валюту на итальянские лиры, перекусить под навесом кафе на площади, выпить кофе «капуччино», побаловать тебя мороженым.

И вот уже с платформы «бинарио № 2» поднимаемся в вагон останавливающегося на несколько минут проходящего поезда «Милан–Бари». Ехать нам теперь до Барлетты пять часов.

Ты стоишь у широкого окна с разноцветным рюкзачком за спиной, смотришь на море, пальмы, Италию.

Этот чистенький, почти сплошь застеклённый вагон с прохладным ветерком кондиционера так не похож на железные душегубки моей молодости, когда я, исполняя задания редакций, год за годом колесил по стране.

Однажды снова попал в Сталинград на строительство знаменитой гидроэлектростанции.

Волгу преграждали гигантской плотиной. Чтобы речные суда могли продолжать плавание, соорудили обводной канал.

Земснаряд стоял посреди воды, мощными насосами отсасывал грунт со дна, углубляя фарватер, гнал по толстенной трубе жидкую землю-пульпу куда-то на берег.

Я прибыл с заданием написать очерк о доблестном труде строителей. И вот по этой длинной, скользкой от грязи трубе, мне предстояло добраться до них.

Я попытался идти по ней, опираясь на свою палку, но понял, что через шаг-другой свалюсь в воду. В раздумье уселся на гудящую трубу, свесив ноги по обе стороны... Потом начал понемногу отталкиваться руками, продвигаться вперёд. За спиной опускалось багровое солнце Сталинграда. Труба перестала гудеть. Рабочий день кончился.

На земснаряд я прибыл с налипшим на задницу толстым слоем грязи.

Добрые, полупьяные рабочие, они же матросы, тотчас выдали мне брезентовые портки, а повариха мгновенно простирала московские брюки, повесила сушить.

Было решено, что я пробуду у не избалованной вниманием столичных корреспондентов команды несколько дней. Обратно, на «большую землю» меня пообещали доставить на гребной лодке.

К торжественному ужину по случаю моего прибытия была обещана свежая жареная рыба с картошкой и помидорами, арбуз. А также водка.

Оказалось, в свободное от работы время эти чумазые удальцы добывали рыбу варварским способом. Я увидел, как с носа и кормы земснаряда опускают в воду какие-то резиновые шланги с электродами, как включают рубильник...

На поверхности воды закружилась оглушённая рыба – сомы, сазаны и всякая, чуть трепещущая плавниками, мелочь.

В этот момент откуда-то из кубрика на палубу поднялся заспанный человек. Пошатываясь, он подошёл к низкому борту судна, с непосредственностью пьяного расстегнул ширинку и начал писать.

Вдруг, как подрубленный, рухнул в воду – мёртвый!

Сильный разряд электричества ударил снизу вверх по его струйке...

Потом уже было не до торжественного ужина. В тот же вечер я в своих мокрых брюках был вместе с трупом доставлен на спасательном катере к берегу.

Куда ни заносила меня судьба, всюду видел я примеры чудовищного разгильдяйства, глупости.

Есть такой журнальчик – «Театральная жизнь». Как-то в декабре месяце я был направлен редакцией за Полярный круг в город Ухту с заданием описать открытие там театра оперетты...

Круглосуточная ночь, подсвеченная цепочками редких фонарей, жестокий мороз, кутерьма сшибающей с ног метели, такой плотной, что добираться куда-либо приходилось, держась за протянутые вдоль улиц канаты. Чтобы не сгинуть.

Именно там я отморозил левое ухо, подавшись в этот вояж, несмотря на уговоры мамы, не в шапке-ушанке, а в кепке.

Оказалось, театр не отапливался. Зрители – коми-мужики, как они сами себя называли, задубелые шахтёры и лесорубы, сидели в стёганых бушлатах, ватных штанах, заправленных в валенки. С нетерпением ждали, когда отгремит увертюра, поднимется занавес с изображёнными на нем пальмами.

Театр открывался премьерой спектакля про остров Свободы – Кубу, где под руководством Фиделя Кастро победила революция.

И вот поднялся занавес. На ярко освещённой сцене возникли всё те же пальмы, на заднике было нарисовано море, к сцене через проход в партере гуськом побежали «кубинки». Одетые в трико телесного цвета, они казались совсем голыми. Было видно, что девицы дрожат от лютого холода. По дороге простодушные коми-мужики щипали их за разные места. Очевидно, для согрева. Те взвизгивали.

Во втором действии на сцену был выведен настоящий трактор, явно знаменующий победу социализма. У трактора работал двигатель! А вокруг с танцами и песнями роились «кубинские» поселянки. Пар шёл изо ртов.

... Вот мы и подъезжаем к Барлетте. Настоящие пальмы виднеются в сумерках на привокзальных улицах городка. А вон по перрону быстро шагает высокий седой человек.

Донато радостно встречает нас у ступенек вагона. Прихватив самую тяжёлую сумку, выводит из здания вокзала на круглую маленькую площадь, тепло освещённую разноцветными огоньками. Усаживает в автомобиль.

73
Как бы хотелось, чтобы ты и без меня запомнила этот итальянский июль! К счастью, не знойный, добрый, с лёгкими ветерками, колышащими вершины высоких пальм, их сквозные тени на тротуарах, по которым мы проходили.

Помнишь задумчивую девочку Дебору, чуть не втрое старше тебя, прикипевшую к тебе сердцем, норовившую взять тебя за руку, руководить тобой, оберегать? Помнишь Марию-Кармен, твою ровесницу? Как вы вместе строили башню из разноцветного конструктора на полу огромной веранды в их доме? Как она не любила фотографироваться, отворачивалась. Помнишь брызжущую энергией, всегда весёлую, её толстую маму Росарию, её отца Джованни? Они полюбили тебя, наперебой угощали.

То же самоё происходило в семьях наших давних друзей – медика Рафаэля, крестьянина Паскуале, полицейского Леонардо. Нас закармливали обедами, ужинами, дарили подарки.

А помнишь Пеппино с Амалией? В то время у них жили две украинские девочки из Чернобыля, насколько я понял – детдомовки.

Не зная русского языка, жители Барлетты не могли прочесть мою повесть «Итальянская записная книжка», не видели, что являются её персонажами.

Я уже не говорю о самом доне Донато, предоставившем нам две роскошные гостевые комнаты в здании костёла, о нашем добром гении – Лючии, старосте этого, кажется, всегда пронизанного солнцем грандиозного храма. Поначалу ты почему-то дичилась, когда эта лучезарная немолодая женщина нагибалась к тебе, гладила по головке, говорила: «Чао, Бероника!»

А море?!


Донато на следующее утро после нашего приезда вручил Марине ключи от своего старого белого «фиата». На рассвете мы проезжали мимо цветущих олеандров и бугенвилей к всегда пустынному в эти часы пляжу, возле которого шумел фонтан. Струи воды ниспадали в широкую мраморную чашу, где Марина однажды заметила плавающую рыбину, а на бортике всегда грелась в лучах восходящего солнца одинокая черепаха.

Рядом росли пальмы. В их толстых чешуйчатых стволах таились неуловимые ящерки.

Добродушный старик, по-моему, с утра пораньше всегда подвыпивший, приветствовал тебя: «Чао, бамбина!», бесплатно пропускал нас через турникет, и мы лицом к лицу сталкивались с морем.

Жёлтый песок пляжа был ещё прохладен, влажен от росы. Мы подходили к самой воде. Марина надувала резиновый круг в то время, пока ты скидывала платьице, туфельки и оставалась в крохотных зелёных трусиках.

Удивительно, ты не боишься моря. Я отметил это ещё в Турции. Отважно бежишь по мокрому песку к набегающей, шипящей пене.

Дай Бог, доченька, чтобы в твоей жизни и потом были такие рассветы.

Пока вы с мамой плещетесь на мелководье, я уплываю далеко вперед, тем более, здесь нет противных ограничительных буйков. Переворачиваюсь на спину, работаю руками, ногами, плыву, глядя в голубое итальянское небо.

Однажды, хорошо помню, когда это случилось – 15 июля 1999 года, я увидел стоящую над Италией призрачную утреннюю луну.

Тихо плыл и почему-то не мог оторвать от неё глаз.

Вдруг луна сдвинулась с места, быстро переместилась влево на 8–10 своих диаметров. Я подумал, что это не она движется, а меня движет течение. Именно в этот момент луна, словно поддразнивая, плавно отлетела далеко вправо. Потом стала уменьшаться, уходить в глубину неба, пока не превратилась в сверкающую, как бриллиант, точку. Исчезла.

Стремглав я поплыл к берегу, по которому ехал на лошади какой-то всадник в широкополой шляпе.

Оказалось, ни Марина, ни ты ничего не заметили, не смотрели вверх, потому что бродили по колено в воде, собирали ракушки.

Позже я узнал, что в тот день никакой луны над Италией вообще не было! Было так называемоё новолуние.

Кто-нибудь спросит: «Что ты хочешь этим сказать? Что видел неопознанный летающий объект? Корабль космических пришельцев?» Не знаю. Но что видел, то видел.

Солнце начало припекать. Мы стали было собираться домой, как я хватился брошенной невдалеке от воды палки.

Марина вспомнила, что всадник в ковбойской шляпе вроде бы соскакивал с лошади. Возможно, решил, что палку выкинуло море.

Вот ведь что бывает, когда отвлекаешься на космические чудеса. Хорошая была палка, кавказская, с серебряным узором. На другой день купили в хозяйственном супермаркете другую.

...А помнишь, как ездили вместе с Росарией и Марией-Кармен в чудесный приморский городок Трани, как вы, девчонки, кружились там на карусели в золочёной карете Золушки, как ты перепачкала лицо шоколадным мороженым и стала похожа на негритёнка? Как мама отмывала тебя у фонтанчика? Как мы с тобой фотографировались возле пушки времен Первой мировой войны? Как мы с тобой собирали возле храма опавшие семена неизвестных мне цветов?

Над этой безмятежной итальянской жизнью, как незаходящее солнце, стоял весёлый Донато, делавшийся неузнаваемо серьёзным, когда служил мессу в храме, причащал нас со всеми верующими.

Это счастье, что нас миновала зараза православного чванства, что мы, христиане, можем причащаться у христиан-католиков. Отец Александр часто повторял старую истину: «До Бога наши перегородки не доходят».

Сегодня ночью он мне приснился, кажется, второй или третий раз в жизни.

...Входит в комнату почему-то без бороды и усов, печальный, с какой-то мукой во взоре. «Сашенька, что с вами?!» «Да ничего... Жена и тёща вздумали сами разбирать старый дом. С утра до вечера стук, гром, звон битых стекол. Тревожусь за них. Неделю не могу работать. Да что я! Давайте обнимемся, и я пошёл». Обнял, благословил, направился к двери.

И я проснулся.

Говорят, если приснился покойник, ему нехорошо. Просит за него помолиться.

Никочка! Не забудь! Всю жизнь молись и ты об отце Александре...

Чем чаще возвращаюсь в поток прошлого, тем чётче вижу, как Бог постепенно подводил меня к встрече с батюшкой.

Поневоле начинал чувствовать, как каждый раз невидимая сила спасает от искушений. Впервые задумался об этом, когда ещё в сталинскую эпоху я вместе с несколькими студентами Литературного института оказался в Союзе писателей на дискуссии по поводу нашумевшей книги критика С. Трегуба, посвящённой творчеству Маяковского. Книга была как книга. Ничего особенного.

– Выступи! Раздолбай её. Ты же знаешь и любишь Маяковского, как барышня, вырезаешь отовсюду его фотографии, – науськивал меня перед самым началом дискуссии руководитель семинара. – Обратишь на себя внимание, попадёшь в газетные отчёты... Поможет выходу первой книги!

Мне очень захотелось попасть в газетные отчёты.

Мы, горстка студентов, угнездились в огромном камине переполненного писателями так называемого Дубового зала, где теперь устроен ресторан.


Каталог: russian -> books -> doc
russian -> Список участников Абдуллаев
russian -> Интернет-ресурсы по круговороту азота и приземному озону
russian -> Просвещенный абсолютизм. Екатерина II
russian -> Примеры Водно-болотных угодий на территории РФ. Ценные природные территории водосборного бассейна восточной части Финского залива
russian -> Пояснительная записка Составители: Крупко А. И., учитель русского языка и литературы мбоу гимназия №6, методист гимц ро по русскому языку
doc -> Сочинение уильяма мьюира, K. C. S. I. Д-ра юстиции, D. C. L., Д-ра философии (болонья)
doc -> Сэмьюэл м. Цвемер


Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   18   19   20   21   22   23   24   25   ...   35


©netref.ru 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет