Навстречу Нике



бет23/35
Дата17.05.2020
өлшемі1.68 Mb.
1   ...   19   20   21   22   23   24   25   26   ...   35

Над столом президиума на крюке висел портрет Сталина. Во весь рост.

С. Трегуба прорабатывали, словно он – уголовный преступник. Все выступающие из кожи вон лезли, чтобы попасть в газетные отчёты, выслужиться.

Никакая это была не дискуссия, а публичная казнь.

Я понял, что мне показывают мир, куда я так стремился... Не то, что выступить, пребывать здесь, среди этой своры, показалось отвратительным. Я даже вышел из камина, намереваясь покинуть зал.

Но тут несчастному критику, как преступнику, дали последнее слово.

Он подошел к трибуне, попытался что-то сказать в свою защиту. Его пресек, поднявшись из-за стола президиума, секретарь Союза, лауреат множества премий – Константин Симонов, патетически указал на портрет Сталина: «И вы смеете оправдываться под портретом этого человека?!»

«Дискуссия» была закончена.

Потом я брёл домой, думая о том, что оказался трусом, что должен был выступить в защиту...

Несколькими годами позже я купил всё в том же букинистическом магазине близ «Националя» книгу другого критика – Виктора Шкловского, бывшего соратника Маяковского. Она так и называется «О Маяковском».

Книга до сих пор кажется мне необыкновенно интересной.

Прочитав её, я страстно захотел познакомиться с автором, если он ещё жив, прочесть ему свои стихи, пожать руку, которую пожимал Маяковский.

Я не знал, что ещё жива мама Маяковского, Александра Алексеевна, с которой я позже познакомился, смею сказать, подружился.

Шкловский оказался жив. Не помню, каким образом, я раздобыл номер его телефона. Набрался храбрости, позвонил. И получил приглашение явиться завтра же. К восьми утра!

Была зима. В сущности, ещё стояла морозная ночь, когда я поднимался по ступенькам лестницы одного из обшарпанных дореволюционных зданий в Обыденском переулке рядом с метро «Кропоткинская».

На звонок долго никто не открывал. Я позвонил снова. Наконец, в проёме распахнувшейся двери возник человек в кальсонах и нательной рубахе.

– Кто вы такой? – спросил он в недоумении.

Через несколько минут я сидел сбоку невиданного письменного стола с большим полукруглым вырезом. Внутри среди спящих на рукописях кошек восседал Шкловский, похожий на морского льва, с которым мне довелось бултыхаться в бассейне. За все утро Шкловский не только не дал возможности прочесть хоть одно стихотворение, слова не дал сказать. Казалось, он знает всё обо всём и обо всех. Так и сыпал цитатами, датами, совершенно неожиданными сведениями.

Это была птица, слышащая лишь саму себя.

Когда он узнал, что я знаком с поэтессой Верой Инбер – худенькой старушкой, безуспешно разводившей на своем дачном участке кактусы, я услышал жуткую фразу:

– Напрасно вы с ней якшаетесь. У неё руки по локоть в крови!

На прощанье Шкловский надписал принесённый мною экземпляр своей книги. Автограф был несколько загадочный: «Это книга о трезвых, как Ленин, Маяковский. Этого я не дописал...»

Книга до сих пор стоит в нашей домашней библиотеке. Можешь посмотреть.

С тех пор он дарил мне все свои новые книги. Дарил фотографии. Собственные. И жены – Серафимы Густавовны Суок. Посредством Шкловского я постепенно познакомился с другими знаменитыми сподвижниками Маяковского – поэтами Кирсановым и Асеевым. Это были талантливые люди, но они тоже слышали только себя, и уж совсем не знали страны, её боли... Да и не желали знать.

Между прочим, у Асеева служил домработницей кузнечиком засушившийся во времени поэт Кручёных, тот, что прославился до революции заумными стихами: «Дыр, бул, щур, убещур». Полубезумный, он при мне явился к своему хозяину в кабинет и, маршируя на месте, стал отчитываться:

– За квар-ти-ру за-пла-тил. Вот кви-тан-ция. Сдачу я возь-му се-бе! Сдал в хим-чист-ку пан-та-ло-ны и ку-пил кар-тош-ки вам, кило-грам-ма пол-то-ра. Де-нег я ист-ра-тил мно-го, не оста-лось ни-че-го!

Суетный всё это был народец, скажу я тебе, изуродованный эпохой всеобщей лжи и предательства.

Не без скандала окончил я Литературный институт, о чем тоже можно прочесть в «Здесь и теперь». Доброжелатель, руководитель поэтического семинара в решающую минуту предал меня, хотя наступила так называемая хрущевская «оттепель», вроде моя дипломная поэма о парне, погибшем в сталинских лагерях, теперь ничего страшного собой не представляла. Работая над поэмой, я думал о сгинувшем навсегда поэте-лейтенанте, помнишь? Заставили принести рукописный сборник стихов. Отобрали из него стихотворений двадцать. С опозданием, после остальных студентов, я, наконец, защитился.

Но не совсем. Некому было подписать синюю корочку диплома: новый ректор – писатель Всеволод Иванов, больной, жил в подмосковном посёлке Переделкино. Мне вручили склянку с тушью, ручку со вставным пером и отправили за подписью.

Был чудесный день начала лета. В молодой зелени деревьев чирикали птицы, над кустами и травами порхали бабочки. Я долго плутал по просекам мимо заборов, ограждающих добротные писательские дачи, пока не увидел сидящего на пне у обочины грузного человека, опершегося подбородком на рукоять узловатой палки. «Я и есть Всеволод Иванов, – сказал он, с трудом поднимаясь с места. – Идёмте ко мне. Чем могу быть полезен?»

Он привёл меня на свою дачу. Усадил за стол на веранде. Попросил почитать стихи. После чего подписал диплом, напоил чаем с вареньем.

Я знал его книги, некоторые из них были мне интересны, особенно «Похождения факира», знал о его дружбе с Максимом Горьким... Казалось, вся история послереволюционной литературы сидит рядом.

И меня вдруг прорвало. Я говорил, что чувствую себя пасынком в родной стране, изгоем. Что испытываю отвращение к писательской среде...

«Дорогой Володя, – тихо сказал Иванов, – здесь по соседству живет Борис Леонидович Пастернак. Он мог бы подписаться под каждым вашим словом. Наберитесь мужества. Может быть, доживёте до лучших времен? У вас есть преимущество – вы молоды».
74
Я проснулся, ужаленный страшной мыслью.

Пытаясь отогнать её, включил стоящий рядом на тумбочке приёмник, начал было слушать новости по радио «Свобода». Потом встал, на одной из книжных полок нашарил давно припрятанную пачку «Кэмел» с остатками сигарет, бесшумно прокрался на кухню за спичками, закурил, вернулся к себе.

Стоял у окна под открытой фрамугой, дымил.

«А что, если Ника вырастет совсем другим человеком, чем мне представляется? Станет взрослой девушкой, начнёт читать эту книгу, и всё, чем я здесь делюсь, покажется ей скучным? Ведь её интересы будут неминуемо далеки от моих интересов, бесконечных путешествий и приключений отца».

У родителей принято идеализировать своих детей. Вчера вечером, когда ты без конца вертелась перед зеркалом, примеряя пластмассовые заколочки для волос, подаренные в Италии Деборой, а я пытался загнать тебя в кровать, ты обернулась, сказала: «Уходи в свою комнату, я тебя не люблю!»

...Четвёртый час ночи. Нескоро ещё ты проснешься, нескоро подойду к тебе взглянуть в твои глаза с робкой надеждой, что происшедшее было детским капризом, случайностью. Так, во всяком случае, утешала меня Марина после того, как ты заснула.

Не знаю. Мне жалко себя. Жалко пишущую машинку со вставленным в неё белым листом, жалко исчёрканную поправками рукопись...

Что я могу поделать? Ничего. Осталось только встать перед иконами, попросить Бога, чтобы Он отвёл от меня поганую привычку жалеть себя, сохранил и помиловал мою девочку. Чтобы жена моя Марина была со мной счастлива, чтобы ей удалось найти работу.

В конце концов, если бы не было на то воли Божьей, не дано было бы мне третий год работать над этой книгой. Оставаться живым.

Позавчера, только мы вернулись из Италии в прибранную, отремонтированную квартиру, как наутро забежала Л.Р., взяла кровь для анализа. Почти весь день прожил я в напряжении, всё-таки, грешным делом, немало времени провёл под солнцем, преступно загорел... К вечеру позвонила – анализы идеальные! Ни о каких лекарствах и речи нет.

...Подмёрз, сморился, залез под одеяло и заснул, пока не пробудился от ощущения, что меня кто-то теребит.

– Ника, ты почему босая? А ну, залезай сюда!

– А почему у тебя на столе сигареты? Ты что, курил?

– Не говори маме.

– Не скажу.

– Где она?

– Варит на кухне кашу.

Угнездилась рядом под одеялом, пригрелась.

– Папочка Володичка! Давай пока включим телевизор. Может быть, показывают мультик.

Беру с тумбочки пульт, включаю.

– Ника, ты меня любишь?

Вместо ответа обхватываешь мою голову, изо всех сил прижимаешь к грудке.

И опять слышно, как бьётся твоё сердце.

– Папочка Володичка, почему ты заплакал?

– Потому, что старый. Дурак.

...На антресолях, среди непомерно разросшегося архива, который пора бы сжечь, да негде, хранится папка, где собраны напечатанные на бланках различных газет СССР отказы. Тоже свидетельство моей глупости. Жить на иждивении стареющих родителей не позволяла совесть. Внештатные заработки были ничтожны. Устроиться на работу в Москве оказалось для меня невозможным, несмотря на наличие диплома.

Рассылал запрос за запросом в областные газеты России, Украины, Прибалтики... «Свободных вакансий нет» – стандартно сообщалось в ответах.

Несколько стихотворений, напечатанных в журнале «Пионер», тощая, похожая на брошюру, книжечка стихов для детей – и всё, что удалось опубликовать к тому времени. Преимущество, о котором говорил Всеволод Иванов, иссякало. Шёл мне третий десяток лет...

Если раньше институт мучил бесконечными требованиями справки с места работы, то теперь того же требовала милиция.

Если человек где-нибудь не числился в штате, он считался отбросом общества, обретал позорный статус тунеядца. То, что я всё время писал стихи, начал сочинять рассказы, работой не считалось.

«Всё-таки почему ты не хочешь пойти в собес, получить инвалидность? – спрашивала мама. – Дадут пенсию, пусть маленькую. Пока мы с папой живы, прокормим. И милиция отстанет».

Но я не хотел сдаваться. Упрямо рассылал свои запросы в редакции.

Уже тогда смутно понимая, что нельзя идти против воли Провидения, я продолжал тешить себя тупой надеждой...

Моё жилище на улице Огарёва стало перекрестьем встреч молодых поэтов, просто приятелей. Ведь я жил рядом с Центральным телеграфом, в самом сердце Москвы. Удобное место, чтобы зайти, все равно – утром, днём или вечером, выпить чаю или кофе, коль удастся, перекусить у гостеприимного Файнберга. Зимой из-за опасности поскользнуться я всегда был дома.

Никому не было дела до того, что я может быть занят – пишу или читаю.

Многие тогда перезнакомились под моим кровом, потом уже встречались друг с другом сами по себе. В ту пору начали входить в обращение отвратительные, с моей точки зрения, слова: «тусоваться», «чувак», «чувиха», «лабух», «фарц», мода на узкие брючки...

Именно эту нахрапистую, бесцеремонную публику, псевдо-друзей я вывожу за скобки своего повествования. Большинство спилось, оказалось несостоятельными перед лицом будущего. Кое-кто преуспел, надулся чванством.

К тому времени рукописная книга моих стихов уже несколько лет пылилась в отделе поэзии издательства «Советский писатель». Её даже не отдавали на рецензирование, не было для меня места в планах на ближайшие годы...

Оставалось ездить в случайные командировки, посылать запросы.

И вот на свою голову я таки добился своего. Знакомый выпускник Литературного института, устроившийся в областную партийную газету города Курска, как-то в конце лета сообщил, что меня берут на скромную должность литературного сотрудника во вновь образованный печатный орган обкома комсомола – «Молодой коммунист»!

Довел маму до слёз. Даже отец был против. Но я тут же собрал чемодан, выехал в Курск.

За день я был оформлен на работу. В отдел агитации и пропаганды... К вечеру снял комнатку на окраинной улице у неразговорчивой, тощей старушки, имеющей садик, корову и кур.

Ночью я слышал, как в сарае за стеной избы корова звучно шлёпает свои лепёшки, обморочно вскрикивают куры.

И понял, что попался.

Неделю ездил автобусом в центр города на работу. Сеющие дождем низкие тучи задевали тусклые купола пузатого собора, возвышающегося над Курском.

После нудной службы сотрудники партийной и комсомольской газет ритуально ехали ужинать, то есть пьянствовать, в единственный приличный ресторан – на железнодорожном вокзале. Приобщили к компании и меня. Пил водку, слушал сплетни о романах с редакционными девицами, о ненавистном начальстве. Сальные анекдоты...

Противно было. Но ещё противней казалось тащиться в свою убогую комнатёнку с оконцем в промокший садик. «Ничего, – утешал я себя. – Погода наладится, буду по утрам делать зарядку, достану хоть какой-нибудь письменный стол, со временем переведусь в другой отдел, перестану ездить в ресторан».

В первое же воскресное утро я начал осуществлять свой план. Вышел на заднее крыльцо навстречу появившемуся солнцу.

Оно и стало свидетелем того, как Господь не вытерпел и, наконец, образумил меня, пресёк безумную затею...

Сбегая с крыльца в садик, я проломил здоровой ногой трухлявую ступеньку, свалился. До крови ободрал и вывихнул лодыжку. Она мгновенно распухла. Я дополз до рукомойника, намочил холодной водой полотенце, сделал компресс. На следующий день ко мне прислали врача, он вправил вывих. Но о том, чтобы в ближайшее время выйти на работу, и речи не было.

«Ты загнал себя на тупиковый путь», – будто сказал кто-то внутри меня.

Я расплатился со старушкой, собрал в чемодан вещи, кое-как доковылял до автобусной остановки, доехал до вокзала. Проводник подсадил в вагон ночного поезда.

Так окончилась эта авантюра.

Знаменитый знаток истории философии – академик Лосев в конце своей жизни пришёл к выводу, что существованием каждого человека управляет некая судьба. «Зачем я родился? Зачем родился именно в таком-то году? – вопрошал этот старец. – Во всём, как подумаешь, прослеживается определенный умысел...»

Интересно, что, когда я, кривясь от боли, на рассвете явился домой, мама первым делом сообщила – вчера звонили из издательства, передали номер телефона Михаила Аркадьевича Светлова, захотевшего редактировать книгу моих стихов.
75
Кончается лето. Третье лето твоей жизни.

Через несколько дней – 1 сентября Марина отведёт тебя в младшую группу детского сада. Впервые вылетит птичка из родного гнезда...

Будь моя воля, будь у меня возможности, ни за что не выпустил бы свою птичку в неизвестно какую стаю воспитателей и малышей с их характерами, привычками, наклонностями, бациллами, вирусами. Ты ведь, слава Богу, ещё ни разу ничем не болела, никто никогда тебя не обижал. Никто не насиловал так присущее тебе стремление к свободе, к такому милому, совсем не эгоистичному, выражению непосредственности.

Марина, кажется, устраивается на новую работу секретарём-переводчиком в какую-то итальянскую фирму, расположенную далеко от нашего дома. А я – я не смогу из-за своего инвалидства гулять с тобою, особенно зимой, не смогу с утра до вечера отдавать все время тебе. Иначе непоправимо прервётся мой ежедневный труд.

Наша няня Лена исчерпала себя. Так она, во всяком случае, сама повторяет: «Ника – очень развитая девочка, ей нужны новые впечатления, новая среда...»

Новая среда, новая среда. От безысходности пришёл мне в голову некий коварный план.

Уезжая в Италию, я не успел получить пенсию за июль, а сейчас настал срок получить ещё и за август. Вчера получил. Всё-таки сумма, которую Марина планирует уплатить за квартиру, прочие коммунальные услуги (мы не платили полгода).

И вот сегодня, когда она с утра уехала устраиваться на работу, я накормил тебя столь полюбившимися итальянскими макаронами, сдобренными соусом из помидоров, погулял с тобой в нашем дворе, вдосталь покачал на качелях, насмотрелся, как ты прыгаешь то на двух, то на одной ножке по расчерченным цветным мелком на асфальте «классикам», как это называлось девочками в моем довоенном детстве. К часу дня завёл домой, умыл, переодел в длинное нарядное платьице, как умел, причесал не поддающиеся гребню вьющиеся волосы. Попытался заплести косички. Не вышло.

Конечно, я не рискнул самолично везти тебя в центр города на «запорожце». Вывел на улицу, остановил одну из проезжающих машин.

– Папочка Володичка, куда мы едем? В Зоопарк?

– Нет. Помнишь, как мы ездили в «Макдональдс»? Проголодалась?

– Не знаю. Немножко.

– Едем кутить! По случаю того, что ты стала взрослой, на днях впервые пойдёшь в детский сад. Едем в ресторан Союза писателей.

Водитель с весёлым изумлением на миг обернулся.

Удивительно, ты оказалась отчасти права – в фойе клуба писателей повсюду во весь рост стояли чучела медведей, кабанов, рыси, волка, громадного бегемота. Лежал, разинув пасть, крокодил. С опаской поглядывал я на то, как, приостанавливаясь по пути в ресторан, ты храбро гладила чучела, трогала клыки и зубы.

– Папа, не бойся! Они не кусаются!

Мы прошли было в самый большой зал. Накрытые белоснежными скатертями столики ждали посетителей. От крюка, на котором когда-то висел портрет Сталина, не осталось следа. Один из бездельничающих официантов проводил нас в другой зал, поменьше, тоже ещё пустой, усадил за столик. Со стен глядели головы винторогого козла, лося, оленя и различных антилоп. За твоей спиной на стене висела распятая шкура зебры. Можешь кое-что из этого зверинца увидеть и сейчас, когда читаешь книгу, потому что я предусмотрительно захватил из дома фотоаппарат. Официант по моей просьбе сфотографировал нас. Потом, пока мы обедали, в дверях зала периодически появлялись другие официанты, чтобы полюбоваться на тебя.

– Нравится борщ?

– Нравится. Только ещё больше эта хрустящая булочка с таким волнистым холодным маслом.

– Намазать ещё?

– Намазать. А почему мы без мамы?

– Она ведь уехала по делам.

– В другой раз, когда мы пойдем в ресторан, возьмём маму?

– Обязательно.

Официант принес по тарелке судака с запечёнными яблоками.

– Папа, боюсь, там косточки.

Я пересел к тебе, стал осторожно отделять косточки рыбы, кормить тебя с вилки.

– А это не стыдно, что ты кормишь меня, как маленькую? – спросила ты в тот момент, когда официант взял со столика аппарат и сделал ещё один снимок.

– Не стыдно, принцесса.

– Принц! Я больше не хочу кушать. Можно томатный сок?

Официант принёс тебе томатный сок в высоком бокале с трубочкой, мне – кофе.

– Папочка Володичка, а где писатели?

– Наверное, дома.

– Пишут такие же книги, как ты?

– Не думаю. Хочешь мороженое?

– Хочу домой.

Я подозвал официанта, попросил счёт. Оказалось, наш обед стоил больше моей пенсии за месяц.

В вестибюле окликнула какая-то пожилая женщина:

– Володя! Володя Файнберг!

Всматривался, никак не мог понять кто это.

– Я – Люся, заведующая библиотекой, узнали?! Какая прелесть! Внучка?

– Дочка.


– Дочь?! Сколько ей?

– Два года, семь месяцев, – ответила ты, на всякий случай прижимаясь к моим коленям.

– Поздравляю! А помните, Володя, как вы часами просиживали у нас в читальне, как тайком давала вам на дом книги из сейфа, из запретного фонда? Недавно на полке попался ваш сборник стихов «Над уровнем моря» под редакцией Миши Светлова... Сколько лет прошло, тридцать?

– Наверное. Как раз об этом пишу.

– Дай Бог удачи! Я вас сразу узнала. Нисколько не изменились. Ну, до свидания, девочка! Можно, я тебя поцелую?

– Нельзя.

На обратном пути ты прильнула к моему боку, укачалась, уснула в машине. Приобнял за плечи и почувствовал – вновь обступает прошлое.

... Да, для большинства знавших его этот пожилой, известный на всю страну поэт, был Мишей Светловым, почти всегда подвыпившим чудаком, от которого постоянно ожидали какой-нибудь шутки, острого словца. До меня тоже доходили его действительно остроумные высказывания вроде широко известного: «Обидно занимать деньги. Берёшь чужие, отдаешь свои...»

Он считался чуть ли не классиком советской литературы, поскольку во времена своей комсомольской юности написал десяток-другой талантливых стихотворений, вдохновлённых романтикой революции. Одно из них, «Гренада» вызвало восхищение Маяковского. Он даже прислал Светлову поздравительную телеграмму.

Это были дела давно прошедших дней. С тех пор Светлов как бы законсервировался. И внешне, и по сути дела он походил на однажды увиденного мною в ленинградской Кунсткамере заспиртованного неродившегося младенца. Изредка выходили все более блёклые книги его стихов.

В «Вечерней Москве» к Новому году, Дню Советской Армии, Женскому Дню, Седьмому ноября обязательно публиковались его дежурные вирши.

Набрав переданный из издательства номер телефона, я услышал:

– Старик! В рассуждении чего бы покушать, а вернее, выпить, забрёл недавно в «Сов.пис», в отдел поэзии, попросил заработка. Предложили отредактировать какое-нибудь молодое дарование. Приволокли на стол груду папок! Долго рылся я в этой навозной куче, чихал от пыли, пока не раскрыл вашу рукопись. И сразу напоролся на строчку о весне: «Раньше всех загорели милиционеры». Прочёл всё целиком и понял, мы с вами выпустим очень неплохую книжку. Я прав, старик?

– Я ещё не старик. Мне двадцать семь.

– Неважно, старик! Заходите ко мне завтра утром, я живу напротив Центрального телеграфа, знаете где «Советское шампанское»?

– Сам живу рядом на Огарёва.

– Сосед! Кстати, захватите с собой немного денег, чтобы мы смогли после трудов зайти в кафе «Националь», выпить по рюмочке коньяка, отметим начало работы...

Эта «работа» продолжалась всю осень и всю зиму!

...При ближайшем рассмотрении Светлов оказался некрасив, действительно похож усохшим лицом на зародыша и при этом очень обаятелен. Это был тёплый человек, не заражённый амбициями, претензиями на гениальность. Поглядывая то на рукопись, то на часы, он предложил:

– Старик! Давайте захватим с собой ваш труд и отправимся в «Националь». Кафе уже открыто. Наверное, пришёл Олеша. Хотите познакомлю с автором «Зависти» и «Трёх толстяков»? Там поработаем.

Светлов стал торопливо одеваться. По всему было видно, что дома за ним не ухаживают. Рубашка мятая, с пиджака свисают на нитках пуговицы.

– Михаил Аркадьевич, надо бы застегнуть ширинку...

– А может быть, я – хвастун! – мгновенно нашёлся он, впрочем, застёгиваясь.

Утро выдалось холодное. Дул резкий ветер.

– Жизнь прекрасна! – заявил Светлов. – Вы не забыли взять денежку? Не огорчайтесь, старик. Скоро с вами заключат договор, выплатят двадцать пять процентов аванса! Тогда сможете повести меня в ресторан Союза писателей. А сейчас заходите! – он открыл передо мной зеркальную с золотыми разводами дверь кафе.

В зале на первом этаже с широкими окнами на Манежную площадь и Кремль было пусто. Лишь за одним из столиков перед графинчиком с водкой сидел, нахохлясь, как сыч, старый человек.

– Подсаживайтесь, Володя, – сказал Светлов. – Это и есть Юрий Карлович Олеша. Кто нас сегодня обслуживает? Любочка?

Он заказал подскочившей официантке триста грамм коньяка, порцию красной икры, порцию сливочного масла и хлеб.

– Этой закуски на троих не хватит, – сказал я.

– А мы бережём фигуры, – заявил Светлов.

Между тем, Юрий Карлович Олеша, без спросу развязав тесёмки папки, уже почитывал мою рукопись. Я занервничал. Вслед за Светловым налил себе рюмку коньяка, выпил. Закусил бутербродом с маслом и красной икрой. Олеша всё читал. Стало видно, что он когда-то был очень красив.

Зал кафе постепенно наполнялся людьми. Судя по тому, как они подзывали официанток, было ясно, это постоянные посетители. Многие подходили к Светлову и Олеше поздороваться.

– Знакомьтесь, Володя, – говорил Светлов, представляя мне низенького человечка с испуганными глазами, – Веня Рискин – эстрадный автор, писал для Райкина. Мастер русского аванса. С детства болеет венерискинскими болезнями...

– Очень рад, – быстро промолвил человечек и ушмыгнул к своей компании.

...Олеша всё читал. Вдруг начал перелистывать рукопись обратно к началу.

– Миша! У него есть лишние строфы. Их необходимо изгнать. Молодой человек! На другой день после того, как вы написали стихотворение, попробуйте ладонью или листком из отрывного календаря закрыть одну строфу, следующую... Если ничего не изменилось – смело выбрасывайте строфу, стихи от этого только выиграют! Этот совет – мой вам подарок. А теперь выпьем за вас!


Каталог: russian -> books -> doc
russian -> Список участников Абдуллаев
russian -> Интернет-ресурсы по круговороту азота и приземному озону
russian -> Просвещенный абсолютизм. Екатерина II
russian -> Примеры Водно-болотных угодий на территории РФ. Ценные природные территории водосборного бассейна восточной части Финского залива
russian -> Пояснительная записка Составители: Крупко А. И., учитель русского языка и литературы мбоу гимназия №6, методист гимц ро по русскому языку
doc -> Сочинение уильяма мьюира, K. C. S. I. Д-ра юстиции, D. C. L., Д-ра философии (болонья)
doc -> Сэмьюэл м. Цвемер


Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   19   20   21   22   23   24   25   26   ...   35


©netref.ru 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет