Навстречу Нике



бет26/35
Дата17.05.2020
өлшемі5.33 Mb.
1   ...   22   23   24   25   26   27   28   29   ...   35

Тот гнилозубый циник и пьяница был мне достаточно противен, но я, конечно же, не возвёл на него напраслины. И не стал подписывать бумажку о неразглашении нашей со следователем беседы.

Поутру родители встретили меня, измученные бессонной ночью. Боялись, что я арестован.

В ту пору вокруг меня роились люди, терзаемые ненавистью к власти, обрекшей народ нашей страны на затяжное несчастье. Одни считали, что искажены идеи Ленина, другие – что социализм губителен, нужно бороться против существующего строя, переходить, как все благополучные государства, к капитализму.

Я и сейчас считаю – никакого социализма в Советском Союзе и секунды не существовало. Был государственный капитализм, предоставивший связанным круговой порукой партийной дисциплины власть имущим возможность пользоваться нагло захваченными привилегиями, отнимать у трудового народа пресловутую прибавочную стоимость. Ничему подобному Маркс и Энгельс не учили. А чтобы никто не вякал, спаивали людей дешёвой водкой, откупались дешёвыми путевками в дома отдыха и прочими подачками партийных паханов.

Знакомые мне диссиденты, по крайней мере, так они сами себя называли, были неустроенными людьми, не нашедшими себя ни в чём. Без конца меняющими жён, от которых рождались неухоженные, болезненные дети. Своё нежелание следовать призванию, если оно было, оправдывали тем, что служить преступной власти аморально. Уходили в дворники, сторожа… Я тоже иногда пил с ними водку где-нибудь в котельной, слушал жаркие споры, получал отпечатанную на тонкой папиросной бумаге запрещённую литературу. При всём преклонении перед их бессребреничеством и мужеством меня угнетало одно: ими двигала ненависть. А я чувствовал, знал – на одной ненависти невозможно построить ничего путного.

Так оно потом и вышло.

...Не было мне места ни среди них, ни среди писателей. Издание книги всё отодвигалось. Снова вынуждала жизнь рецензировать, ездить в командировки. Снимать комнату для работы.

В октябре 1959 года я получил задание от радио, вещающего на заграницу, взять интервью у Бориса Леонидовича Пастернака, подвергшегося травле за опубликованный в Италии роман «Доктор Живаго». Не дождавшись, пока нас познакомит Чуковская, явился дождливым вечером к нему на дачу в Переделкино с дурацкой целью – оповестить Запад о том, что Пастернак жив и здоров, о чём сразу предупредил встретившего меня на пороге хозяина.

Эта памятная история тоже описана в книге «Здесь и теперь», и я не стану повторяться, замечу только, заворожённый и обласканный единственным великим поэтом, который существовал тогда на земле, я ушёл от него с твёрдым убеждением: то, что я не примкнул ни к какой сваре – правильно.

…Читатели говорят, будто моя проза похожа на протекающий перед глазами кинофильм.

Так вот, представь себе такой эпизод.

...Сухуми. Поздний вечер. За ставнями окна шумит ливень. Я лежу на раскладушке внутри норы, свёрнутой из одеяла и старого ковра. (Этот опыт пригодится мне через много дет, когда я проведу зиму в неотапливаемом каменном доме на греческом острове Скиатос.) Рядом, на кровати под периной покоится давний знакомый по Литературному институту, молодой поэт, к которому я утром приехал.

В Москве он не раз подолгу жил у меня, тоже спал на раскладушке между моей тахтой и родительским раскладным диваном.

А здесь между нашими ложами на железных ножках стоит «коза» – керамическая трубка, обмотанная раскалённой электрической спиралью. И початая бутылка трёхзвёздочного грузинского коньяка. По очереди, передавая из рук в руки потрёпанную книгу, мы читаем вслух роман Хемингуэя «Фиеста». По очереди прихлёбываем из бутылки.

Сейчас мода на Хемингуэя прошла. А я и поныне очень люблю произведения этого писателя. Когда был в Париже, с волнением прошёлся по улице Муфтар, где он жил и работал в молодости.

Герои «Фиесты» без конца потребляют спиртное. Вот и мы по-детски принялись им подражать.

На рассвете приятель повёл меня в сторону порта, в хашную. Там я должен был вкусить загадочный хаш – верное средство от похмелья.

Вымокший от ночного ливня город помаргивал тусклыми огоньками. С нахохлившихся эвкалиптов за шиворот падали капли. Старушка подметала мокрый тротуар метлой из пальмовых листьев.

Много лет уже с конца сентября всё во мне замирало перед наступлением зимы – опять не меньше пяти месяцев бояться поскользнуться, жить в затворе... А тут зимой я вольно шагал мимо запертых ещё мастерских, пакгаузов. С благодарностью поглядывал на приятеля, к которому я набился пожить до весны. Мы оба не ощущали никакого похмелья. Холодный рассвет бодрил.

Порт оказался жалким, с единственным, уходящим в серое море пустынным пирсом, на который я когда-то ступил, прибыв из Одессы.

Зато в душной хашной было полно народа. Сюда стеклись все пьяницы города.

Как и они, мы тоже получили по глубокой тарелке с крепким, сваренным из костей бульоном-хашем и по стопарику с пятьюдесятью граммами водки. Рецепт похмелки большего не позволял.

Залпом выпив водку и добросовестно выхлебав сытное, но противное кушанье, я понял, что больше никогда не притронусь к хашу.

Я рвался покинуть это душное заведение, наполненное гомоном усатых, лысых, пузатых завсегдатаев – профессиональных алкоголиков, похожих на тех, кого изобразил Сезанн на своей знаменитой картине. Здесь, как и во всём городе, моего приятеля, работавшего в партийной газете, хорошо знали. Разговорам на абхазском языке, дружеским объятиям не было конца.

Я расплатился и вышел один. Снедало желание поскорее узнать, найдётся ли здесь возможность рыбачить с лодки. Если можно, где её достать? Где купить самодур – снасть для морской ловли?.. Ловля удочкой или закидушкой с берега или пирса обрекала на поимку лишь мелочи. Денег, у меня, как всегда, было в обрез, и я, привыкший летом в Солотче к увесистым уловам, рассчитывал на серьёзную прибавку к столу. Для себя и своего товарища.

Я шел под сиротливо шелестящими листвой эвкалиптами вдоль парапета набережной. Галечный пляж был пуст. Никаких рыболовов, сколько видел глаз, не просматривалось.

Вдруг вдалеке я увидел лодки. Одна за другой они выплывали в море из-за густой полосы кустов и деревьев. Я наддал шагу.

Там, за стеной растительности проступило устье неширокой реки с тянущимся вдоль её берега деревянным причалом, сарайчиками для хранения моторов и вёсел. С будкой, в которой торчал пограничник в зелёной фуражке.

«Кто меня выпустит в море? Местной прописки нет... А тут граница», – с такими угрюмыми мыслями вступил я на скрипучие доски причала, возле которого ещё покачивалось несколько зачаленных лодок.

Смотри, Ника, как нас любит Господь! Кто-нибудь снова скажет, что мне опять просто повезло.

Высокий, плечистый человек в бушлате и брюках, заправленных в сапоги, укладывал в лодку вёсла. Я подошёл, представился, объяснил, кто я и откуда.

Он обрадовался! Сказал, что его зовут Георгий Павлович Павлов, что он хоть сейчас возьмёт меня с собой. Что ему – капитану первого ранга в отставке не составит труда уладить дело с пограничниками. Что снастей покупать не придётся, у него полно своих самодуров, подарит.

– Выхожу в море всё реже, – с горечью добавил он. – Вот научу вас, станете плавать на шлюпке без меня.

Этот улыбчивый, как потом выяснилось, богатырь с Волги, выглядел на первый взгляд вполне здоровым. Уже сидя в лодке, я залюбовался им, когда он вышагивал назад от пограничной будки.

– Всё путём, Володя! В другой раз возьми с собой паспорт. И робу какую-никакую тебе дам. В плащишке да пиджаке на открытой воде подмёрзнешь.

Река вынесла нас через узкую промоину, пробитую течением в наносе песка и гальки навстречу морю.

– Опасное место, – сказал Георгий Павлович. – В волну многие здесь переворачиваются, иной раз ухитряются тонуть. Будем возвращаться, покажу створ, куда нужно глядеть – между крайним кипарисом на набережной и телеграфным столбом на том берегу Беслетки. Так река называется.

Он ловко орудовал вёслами, уводил лодку всё дальше от берега. А я, обернувшись, заметил идущую вдоль парапета одинокую фигурку.

– Приятель меня ищет. Я ведь не предупредил. Будет беспокоиться.

– Найдёшься!

По сравнению с маленьким, провинциальным Сухуми безбрежность открытого моря была, как вдох.

У меня есть книга для мальчишек и девчонок, которая так и называется «Морская книга». С картинками. Там подробно описано всё, чему меня научил Георгий Павлович.

Оказалось, вследствие тяжёлой контузии во время войны он терял зрение. Ещё во время лечения в госпитале командующий Черноморским флотом привёз ему кроме ордена парадную шпагу пленённого немецкого адмирала.

Эта шпага в чёрных ножнах, с золочёной рукоятью из слоновой кости через три года нашей с Георгием Павловичем дружбы, перешла ко мне. Та самая, что висит над книжными полками.

Когда ты побаиваешься какого-нибудь Змея Горыныча из сказки, говоришь: «Вот папа как встанет на стул, как снимет шпагу, как отрубит твои гадкие головы! Будешь знать!»

Три зимы подряд провёл я в Сухуми. Обзавёлся брезентовыми брюками и брезентовой курткой с капюшоном. Георгий Павлович передал мне шлюпку в полное распоряжение.

Если не было шторма, на рассвете я уходил в море. Один. Или же брал с собою своего приятеля. Это время было расцветом нашей дружбы, которая, казалось, никогда не кончится.

Кроме ощущения полной свободы, море дало возможность заработка. При помощи самодура – намотанной на кусок коры пробкового дуба крепкой лески с грузилом и двенадцатью крючками, замаскированными разноцветными птичьими пёрышками, ловилась ставрида, скумбрия, а ближе к декабрю – спускающаяся сюда зимовать из Азовского моря крупная сельдь. Как правило, удавалось поймать так много, что решётчатое днище шлюпки было покрыто слоем рыбы.

На берегу у причала уже ждали торговки с базара. Они шустро перекладывали улов в клеёнчатые сумки, платили мне, сколько бы не было рыб, всегда одну и ту же сумму денег. Небольшую. Но её хватало, чтобы снимать во вторую зиму комнатёнку близ причала, а в третью – на самый дешёвый номер, каморку в гостинице «Абхазия». Без окна.

Дело в том, что приятель, у которого я спервоначалу остановился, помирал от ревности. Ни разу, ни слова не говоря об этом, он ревновал меня к своим абхазским горам, своему абхазскому морю, своему Сухуми. Боялся, как бы я всё это не воспел вперёд него.

Он не мог допустить, что у меня свой путь, свой взгляд. Не замыкающийся на экзотике. Было грустно и смешно постоянно ощущать болезненную, маниакальную ревность. Тем более, я любил его самого, стихи, которые он тогда писал. Некоторые до сих пор помню наизусть.

Чудесное время, когда мы вслух читали «Фиесту», быстро кончилось. Я съехал.

Но мы встречались почти каждый день. То ловили рыбу, то его добрая мама приглашала к ним на обед и, откровенно говоря, это было подспорьем в довольно-таки нищей моей жизни.

...Однажды, ледяным днём, когда снег впервые повалил на вечнозелёные пальмы и кипарисы, приятель забежал ко мне в перерыв из редакции, где он служил, сказал, что обед у них дома отменяется, кушать нечего, нет денег.

Что ж, бывает. Я пожалел, что утром, вернувшись с моря, отдал торговкам всю рыбу. Но где бы я мог её поджарить? Подсчитал наличность и отправился в дешёвую столовку, как раз близ того места, где жил мой приятель.

Зачем Богу было угодно завести меня на ту самую улицу? Я шёл по противоположной стороне от знакомого дома, когда увидел за зарешечённым окном первого этажа друга, со смаком объедающего куриную ножку...

Он стремительно задёрнул занавеску, явно надеясь на то, что я ничего не успел заметить. Возможно, он забыл об этой истории. А я, к стыду своему, помню.

Мы продолжали встречаться, читать друг другу новые стихи, иногда выпивали вдвоём или в компаниях. Он не знал, успел ли я тогда что-нибудь заметить. А я и вида не подавал.

Но с этого времени нас стало относить в разные стороны.

Летом в Москве меня неожиданно пригласили прочесть стихи по телевизору. Я сказал редакторше, что здесь находится молодой поэт из Абхазии, уговорил, чтобы он получил возможность выступить вместо меня, дал номер телефона в тогдашней гостинице «Гранд-отель», где он остановился.

Теперь он был при деньгах. Помню, вместе ходили в комиссионный покупать ему габардиновый плащ, ратиновое пальто.

Как все сухумские парни, он мечтал жениться на москвичке, переехать в столицу, получить московскую прописку. Что и осуществил. Через несколько лет поселился в одном из домов писательского жилищного кооператива, где к тому времени жил я.

В разгар «застоя», репрессий против инакомыслящих во множестве газет и журналов стали появляться его стихи и рассказы, одна за другой выходить книги.

Абхазские горы, абхазское море, обитатели сухумских лачуг – всё это по многу раз описано им. Очень мило. Русским читателям нравились экзотические персонажи, живущие среди экзотической обстановки.

Со временем мой бывший друг сделался знаменитым. Перестал замечать, что пишет всё более неряшливо, повторяется. Как всякая этнографическая проза, не вырвавшись на простор общечеловеческий, его произведения устарели.

Иногда вижу по телевизору или слышу по радио, как он не говорит, а вещает менторским голосом. Прописные истины. Или же псевдофилософскую чушь. «Никто мне не доказал, что Бога нет, и никто не доказал, что Бог есть».

Слушаю и невольно вспоминаю строки Пушкина: «...Так эта лампада мерцает и тлеет пред солнцем бессмертным ума. Да здравствует солнце, да скроется тьма!»

…В память о счастливых днях нашей молодости осталась моя единственная опубликованная поэма – «Длинный день на шлюпке».

81
Говорят, будто с детьми в определённые периоды их роста начинает происходить неладное. Ломка характера, что ли. Мой друг Саша Кунин принёс книжку какого-то польского педагога.

Толстая. Мелкий шрифт. Мне не прочесть. А Марине некогда. Да она и не хочет вникать. Говорит: «Не обращай внимания, пройдёт».

А я, как раненый. Просыпаюсь от собственного стона. Страшно, дождавшись утра, снова услышать:

– Мама! Пусть он уйдёт! Не хочу, не хочу с ним разговаривать, не буду! Уходи!

За что?! Где я потерял наше единение, когда не нужно слов? Кусочек меня отторгает меня. Побитым псом возвращаюсь в свою комнату из кухни, где мама поит тебя молоком перед тем, как отвести в детский сад.

Слышу, как она пытается причесать твои длинные, спутавшиеся за ночь локоны, как ты отбиваешься, топаешь ногами, устраиваешь истерику.

В конце концов Марина подхватывает тебя, непричёсанную, на руки. И вы уходите, не попрощавшись.

– Никочка, пока! – не выдержав, кричу я вслед.

Нет ответа. Дверь захлопывается.

Знакомые говорят, что ты избалована до последней степени. Что нужно быть строже… Шлёпать, что ли? Бить?

Детёныш мой, что с тобою стряслось? Ведь всё до недавнего времени было так хорошо! Неужели заболела, нужно тащить тебя к невропатологу?

Марина давно успела приехать на работу. Нет, чтобы позвонить, сказать, как вы расстались в детском саду, утешить. Ведь видела, в каком состоянии я остался…

Может быть, и она меня разлюбила?

А что, я на тридцать лет старше её. Плохо вижу, хром, сед. Тоже ведь, как и ты, ушла, не попрощалась.

Господи, Господи, верни мне любовь моих девочек! Вразуми, в чём виноват…

Когда будешь читать эту книгу, знай – как машина без топлива, приостановилась моя работа.

...Если бы я не познал силу простой, безыскусной молитвы, мог бы подумать, что произошло чудо: ты вновь рядом.

Воскресенье. После поездки в церковь, пока Марина готовит обед, сидим вместе у стола, учишься писать. Буква В у тебя получается похожей на лежащую вверх ногами автомашину с двумя колёсами, у буквы Я голова повёрнута не влево, а вправо. Пытаешься написать моё имя – Володя. Зато собственное и мамино начертала замечательно!

Должен признаться, когда в 1961 году я впервые держал в руках авторский экземпляр своего наконец-то вышедшего в свет сборника стихов «Над уровнем моря», с таким же чувством разглядывал каждую букву заглавия на суперобложке. Повезло на художника. Книга хорошо оформлена, с любовью. Есть там моя фотография – молодой, густоволосый, ещё без очков и усов. Интересно, что внутренне я точно так же молод и сегодня, хочешь – верь, хочешь – не верь.

Вообще, тот год оказался счастливым.

Меня сразу приняли в так называемый профком литераторов, и таким образом я обрёл официальный статус писателя, навсегда избавляющий от приставаний милиции. Шкловский, Светлов и ещё один поэт – Слуцкий дали рекомендации для приёма меня в Союз писателей.

Стал выступать на поэтических вечерах, срывать аплодисменты. Однажды, после одного из таких выступлений подскочил пожилой дяденька с моей книжкой в руках, потребовал автограф. Не люблю это действо, не понимаю, зачем оно нужно.

– Зачем? – так и спросил я его. – Я с вами незнаком, не знаю, что написать...

– Хотя бы распишитесь! Представьте, что после смерти вас признают гением, вроде Пушкина. А у меня будет ваша роспись!

– У всех берёте автограф?

– На всякий случай у всех.

Это было несколько унизительно. Расписался, чтобы отделаться.

На одном из таких вечеров присутствовали мои родители. Они слышали, как я читаю стихи со сцены, аплодисменты. Мама была, конечно, счастлива, а отец проницательно сказал:

– Книжка выходила долго. За такие выступления зарплаты ведь не дают?

– Не дают. Вот стану учиться на сценариста и кинорежиссёра, буду получать стипендию, не волнуйся!

…Похожая на комиссара гражданской войны, старая секретарша Высших курсов сценаристов и режиссёров сдержала слово. Я получил открытку, призывающую явиться на творческий конкурс.

Хотя конкурс был велик, человек двенадцать на место, я с неожиданной лёгкостью прошёл его, сдал экзамены и был зачислен слушателем сценарного отделения. Теперь отец мог быть доволен – каждый месяц полагалась вполне солидная стипендия.

Курсы тогда помещались через дорогу от Союза писателей в помещении Театра киноактёра. Кроме лекций известнейших мастеров кино, представлялась возможность увидеть золотой фонд мирового киноискусства – по два или даже четыре фильма в день.

Ника! Теперь, когда так широко распространены видеомагнитофоны и продажа видеокассет, ты со временем могла бы составить себе целую видеотеку и всё это просмотреть – фильмы Чаплина, итальянских неореалистов, Феллини, французскую «новую волну», избранную советскую классику, американскую... Это царское наслаждение одновременно расширило бы твой горизонт, дало бы образование, какое даст не всякий университет.

…В тот памятный год один известный критик опубликовал в «Литературной газете» рецензию на мою книгу. Рецензия называлась «Удивление». Он правильно просёк главное моё свойство – изумляться тому, что живу на свете, окружающему миру… Пока это чувство не иссякло, я молод. И, надеюсь, молоды мои книги.

Итак, после стольких лет странствий по стране Провидение неисповедимым путём вывело меня на возможность ознакомиться с целым спектром мировой культуры.

И, как яхту, поставило на прикол в Москве.

С последней зимы, проведённой в Сухуми, я так соскучился по российским лесам и водам, что в одну из суббот решил порыбачить. С удочками и всё той же рыболовной сумкой отправился на ту базу общества «Рыболов-спортсмен», куда когда-то привозил маму.

Выйдя из пригородного автобуса на последней остановке, я нырнул в осенний туман, плотно окутавший местность. Сквозь него едва проглядывала всё та же разрушенная церковь, всё те же покосившиеся домишки с убогими резными наличниками у подслеповатых окошек. Низкий дым стлался из труб. Уже топили печи.

За околицей спустился в низину. Туман обступил настолько, что не стало видно дороги и поля, от которого пахло перегнившей ботвой картошки.

Я помнил, что должен идти прямо, а за леском свернуть левее, к берегу водохранилища, где находилась рыболовная база с лодками.

Леска всё не было видно. Помню, шёл и думал о том, что со временем начну снимать фильмы, а вечерами и в воскресные дни писать стихи и прозу, стану таким образом обеспечен и независим от писательских свар, унижений в издательствах. Мечтал, что обрету свободу.

Уже тогда я дорос до понимания того, что настоящая литература – это орудие познания тайны жизни. Литературой надо заниматься ради неё самой. И нет на свете занятия более захватывающего.

…Я летел вниз со своими удочками и сумкой так долго, что успел подумать: «Конец. Бог, спаси!»

Потом несло по какому-то крутому склону, пока я не рухнул, взметнув брызги, в ручей. Текущий по дну неизвестно откуда взявшегося на моём пути глубочайшего оврага.

Где-то высоко в тумане сиротливо чирикнула птичка. Я был рад уже тому, что не потерял сознания, остался жив. Однако не был способен не только подняться. Двинуться. Всё во мне болело – лопатки, руки, ноги. «Спасибо, Господи, что шею не сломал. Башка, кажется, цела»,– пробормотал я, превозмогая стон.

Не мог двинуться. Только смочил в ручье окровавленную ладонь, провёл по лбу. Нужно было что-то делать, как-нибудь вырваться из этой пропасти. Вдалеке сквозь клочья рассеивающегося тумана различил нечто похожее на шалаш. Попытался поползти к нему по течению ручья, волоча за собой сумку и удочки. И застонал от боли.

Из шалаша задом наперёд вылез на четвереньках человек, бросился навстречу.

Первым делом он ощупал мои руки и ноги, сказал, что переломов, кажется, нет, потом поднял меня и моё барахло. Я обнял его за шею. Так потихоньку, наверное, за час мы добрались до плавного подъёма и с остановкой, переводя дыхание, выбрались наверх.

Здесь тумана как не бывало. Светило холодное солнце осени. Вдруг начало трясти.

Он усадил меня под старой ветлой.

– Чудо, что, сверзившись с такой высоты, остались живы, – сказал он, стряхивая с меня налипшую грязь. – Ловлю в ручье пескарей для наживки. Судак в этом водохранилище предпочитает пескариков. Шли на базу? Так база в другой стороне. Нужно бы пойти в церковь, поставить свечку. Верите в Бога?

– Наверное, да...

– Ладно. Вам, вижу, не до рыбалки. Сейчас заберу свои вещи, поедем в Москву, возьмём такси, довезу домой. Отдохните пока.

Он спустился в глубину оврага, а я ждал и думал о том, что мне фантастически везёт на хороших людей, что меня неизвестно за что любит Бог. И тут впервые пришло в голову, что я-то для Бога за тридцать один год жизни ничего не сделал… Вспомнил, как в детстве крутил колёсико от часов, загадывал до скольких лет доживу – до пятнадцати, до тридцати?

82
Под впечатлением законченной предыдущей главы, ещё захваченный властью воспоминаний, вечером я рассказал тебе историю о том, как свалился в овраг.

– А если бы там были дикие звери? – немедленно спросила ты. – А если бы этот дяденька оказался разбойник?

– Значит, повезло.

– А ты потом пошёл в церковь? Зажёг свечку?

– Нет. Просто поблагодарил Господа за спасение.

– А видел, мне мама всегда покупает свечку, поднимает на руки, и я зажигаю её от других свечек, ставлю в такое место перед иконой.

– Молишься при этом?

– Молюсь! «И избави нас от лу-ка-во-во-во». Ты, папа, тоже молись! Молишься? Скажи честно.

– Стараюсь. Только когда никто не видит. Христос учит: «Зайди в комнату, затвори за собой дверь и открой сердце…» Такие вещи нехорошо делать напоказ, понимаешь?

– Что это ты тут проповедуешь? – встревоженно подходит со стопкой выглаженного белья Марина. – Есть индивидуальная молитва, а есть и общая – в церкви. Одно не исключает другого.

Она, как всегда, права. Ты это поняла и говоришь, сверкая глазами:

– Мама, в другой раз тоже купи ему свечку! Пусть молится со всеми!

Вот такие разговоры ведём с девочкой, не достигшей и трёхлетнего возраста.

Зато я в три года умел читать по складам! Не боялся оставаться один. А ты боишься! Вот так!

Но шутки в сторону. Это несчастье, что, будучи уже совсем взрослым, я мало что соображал о Боге, о мире, о себе. Которого вели, как ты теперь знаешь, через самые разные испытания, искушения.

Я думал, христианство – просто психотерапия. Постепенно приучают человека к одним и тем же молитвам, толкованиям одних и тех же цитат из Библии, приводят к единообразию послушного священникам стада. Иногда заходил в церкви, видел этих священников – пузатых, с равнодушным, рыбьим взглядом, слышал молитвы на малопонятном старославянском языке. И покидал храм.


Каталог: russian -> books -> doc
russian -> Список участников Абдуллаев
russian -> Интернет-ресурсы по круговороту азота и приземному озону
russian -> Просвещенный абсолютизм. Екатерина II
russian -> Примеры Водно-болотных угодий на территории РФ. Ценные природные территории водосборного бассейна восточной части Финского залива
russian -> Пояснительная записка Составители: Крупко А. И., учитель русского языка и литературы мбоу гимназия №6, методист гимц ро по русскому языку
doc -> Сочинение уильяма мьюира, K. C. S. I. Д-ра юстиции, D. C. L., Д-ра философии (болонья)
doc -> Сэмьюэл м. Цвемер


Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   22   23   24   25   26   27   28   29   ...   35


©netref.ru 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет