Навстречу Нике



бет27/35
Дата17.05.2020
өлшемі1.68 Mb.
1   ...   23   24   25   26   27   28   29   30   ...   35

Но что было делать с неизбывным воспоминанием о Том, Кто однажды возник с неба в комнате, испытующе посмотрел мне в глаза?

Я уже начал уговаривать себя, что ничего не было, что мне показалось… А что было делать с явно неслучайными сцеплениями обстоятельств, с постоянным ощущением того, что меня куда-то терпеливо ведут? С тем, что в критические минуты во мне прорывался вопль к Богу?

Начав заниматься на Высших курсах сценаристов и режиссёров, я остро почувствовал – это ещё одно искушение.

Избранностью.

В самом деле, представь себе небольшой просмотровый зал с рядами плюшевых зеленоватых кресел. В одном из них среди немногочисленных соучеников восседаю я. А в наглухо закрытые двери ломится чуть ли не вся Москва в жажде прорваться на закрытый просмотр. В те годы Госкино, заполучив какой-нибудь зарубежный фильм, ухитрялось за ночь тайно сделать бесплатную копию. Таким образом, кроме ежедневно доставляемых на автомашине из фильмофонда шедевров прошлых времён, мы имели возможность ознакомиться с тем, что только что создали лучшие кинематографисты мира. И было недоступно для советского зрителя.

На каждый из таких просмотров я всё-таки протаскивал кого-нибудь из своих знакомых. Довольно нагло пользовался тем, что дирекция относилась ко мне хорошо.

До того хорошо, что один знаменитый пожилой кинодеятель, всезнайка и бабник, читавший у нас курс «Режиссёрский сценарий», как только узнал, что я заключил договор с «Ленфильмом» и мною получен солидный аванс, тут же попросил дать ему взаймы кругленькую сумму, доверительно сообщил, что ему необходимо срочно уплатить за «холостую квартирку», что он через месяц отдаст.

Отдал только через два года.

Я учился, иногда ездил по вызову студии в Ленинград на обсуждение вариантов своего первого в жизни киносценария, суммировавшего опыт моих рыболовных скитаний по России, встреч с деревенскими жителями, прежде всего – детьми. Хотел, чтобы был создан фильм о трудной судьбе пацана, растущего в полуголодной провинции. Моего героя – Валеру мать заставляла ловить рыбу, торговать ею на базаре.

От обсуждения к обсуждению редакционным советом вымывалась из дорогого для меня замысла вся его суть...

Там, на «Ленфильме», меня познакомили с интеллигентнейшим, очень талантливым кинорежиссёром – Григорием Михайловичем Козинцевым. К сожалению, он проявил интерес не к моему сценарию, а ко мне. Пригласил в гости, в свою типично петербургскую квартиру. Помню модель парусника на шкафу в темноватой прихожей, помню, как он попросил почитать стихи. Весь вечер читал. Потом он вдруг произнёс:

– Видите ли, у меня беда. Много лет готовился к постановке «Гамлета». Поставил его. Знаю об английской жизни больше, чем о жизни собственной страны. Отстал. Теперь хочу снять современный фильм. Про теперешнюю молодёжь. Кому как не вам написать для меня такой сценарий! Можете для начала сочинить заявку? Если получится, немедленно заключим договор, дадим аванс. Это я гарантирую, кое-каким авторитетом на студии пользуюсь... Месяцев за пять напишете сценарий, если сможете бросить остальные дела.

Предложение было в высшей степени лестное, заманчивое.

Ночью, возвращаясь в Москву поездом «Красная стрела», я всё ходил по ковровой дорожке вдоль спящих купе, поглядывал на своё отражение в окнах вагона, за которым стремительно мчалась пронизанная огоньками железнодорожная ночь, и не мог взять в толк, что предложить Козинцеву.

Наконец, отправился искать круглосуточно работающий буфет в надежде выпить кофе. Переходил из тамбура в тамбур, дёргал лязгающие двери и с отчаянием думал о том, что, наверное, сам ничего не знаю о жизни современной молодёжи, ничего не получится.

Буфет оказался полон тоже возвращавшихся домой артистов «Современника». С некоторыми я был уже знаком. По просьбе тогдашнего руководителя театра – Олега Ефремова написал стихотворение для идущего там спектакля «Взломщики тишины». Ефремов тоже был здесь. Обнялись, расцеловались.

Я стоял у стойки, пил свой кофе, глядел на азартно расправляющегося с водкой Высоцкого, на всю эту весёлую публику. Красавиц актрис, красавцев актёров. Моих ровесников.

Что-то внутри меня открылось, заныло, как старая рана.

Я вернулся в свой вагон, в своё купе, лёг на полку. «А если взять стержнем сюжета мою несчастную любовь? – думал я – Вспомнить как мы с ней ходили в тот же «Современник», в кафе «Молодёжное» на первые джазовые вечера, разрешённые властями, как меня вызывали в милицию на беседу со следователем КГБ, как я пытался работать на ЗИЛе у конвейера... Закружить вокруг этого сюжета хоровод лиц, судеб…»

Подсел к столику, достал блокнот.

…Гнилая зима стояла в Москве. Придя с занятий, дождавшись возвращающихся с работы родителей, снова проветривал я опустевшую к ночи коммунальную кухню, садился работать над заявкой. Но работа не шла.

Почти все мои знакомые переженились, нарожали детей. За зиму, проведённую в Крыму у Марии Степановны Волошиной, за три сухумских зимы я настолько привык к воле, что сама мысль о том, что придётся снова снимать комнату, таскаться в холоде и мраке по снеговой каше между ней и родным домом, приводила в отчаяние.

Среди ночи, пользуясь тем, что мама спала, повадился заходить в кухню отец.

– Всё сидишь, пишешь, – приговаривал он. – Когда же ты женишься? Неужели мне никогда не увидеть своих внуков?

Поэтому с радостью узнал я о том, что курсы посылают меня в подмосковный дом творчества «Болшево» на трёхнедельный семинар молодых кинематографистов.

«Ничего! – думал я, собирая в чемоданчик бумаги и вещи. – «Ленфильм» рано или поздно запустит сценарий о мальчике Валере, под заявку для Козинцева заключат договор. Получу много денег, вступлю в какой-нибудь жилищный кооператив. Обрету собственную квартиру, обустрою, как каюту на корабле. Вроде той, в которой жил индийский капитан…»

...Дом творчества находился среди жалкого парка. Усыпанные заледенелой листвой грязные дорожки вели к речке, загаженной мусором.

Зато внутри дома было тепло и чисто. Я получил отдельную комнату, можно было работать. Можно было не ходить в аудиторию на встречи с кинематографистами, на бесконечные дискуссии о том, отличается ли телевизионное кино от обычного, есть ли специфика.

Захваченный наконец-то двинувшейся работой, в паузах я спускался в подвал, где пристрастился играть на бильярде. Там почему-то всегда в одиночестве поджидал какого-нибудь партнёра большой, седеющий Сергей Бондарчук – знаменитый артист и кинорежиссёр.

– Что ж, приступим? – мрачно говорил он, берясь за кий. Снова и снова обыгрывал. А я, что называется, закусил удила. Рвался победить этого неразговорчивого человека, даже не удосужившегося узнать, как меня зовут.

Вечерами в просмотровом зале показывали по два фильма. Один обязательно советский, один зарубежный. Как правило, подбор их был неудачен, фильмы оказывались скучными, порой просто бездарными. Пробравшись в темноте к двери, я выскальзывал в коридор.

Однажды во время просмотра вслед за мной из зала вышел какой-то человек, окликнул:

– Извините, можно вас на минутку?

Я оглянулся. Это был один из немногих уважаемых мною режиссёров, чем-то похожий на помятого жизнью Светлова, Михаил Ромм.

Мы стояли одни в ярко освещённом коридоре.

– Часто замечаю, как вы сбегаете с просмотров, – сказал он. – Действительно, картины подбирает будто какой-нибудь пенсионер-вредитель... Куда вы так торопитесь?

– В бильярдную,– чистосердечно признался я. – Победить Бондарчука.

– Достойная цель! – с иронией сказал Ромм. – Как вы думаете, хотели режиссёры этих плохих фильмов, чтобы картины удались, были замечательными?

– Наверное.

– Так вот, дорогой мой, я, старик, терпеливо сижу в зале, смотрю, учусь на чужих просчётах... Чужой опыт, даже отрицательный – незаменимая школа. Нужно уметь видеть проколы режиссёрские, сценарные, актёрские…

В зал мы вернулись вместе.

А Бондарчука я всё-таки победил.

К концу пребывания в Болшево заявка была готова. В финале фильма по моему замыслу герою снился сон. Все персонажи должны были плавать в стеклянном аквариуме и не замечать, что оттуда сквозь дырку вытекала вода. Герой стоял рядом, заткнув дырку пальцем, и не мог броситься к телефону, по которому звонила и звонила находившаяся в беде любимая девушка.

Я действительно видел такой тревожный и страшный сон. До сих пор не могу до конца объяснить себе его символику.

У многих моих сверстников, как вода, быстро вытекало время жизни. Кто растрачивал себя в пьянках и рассказывании анекдотов на кухнях, кто в погоне за «длинным рублём» уезжал, оставив жену и детей, на так называемые комсомольские стройки или сколачивал артель из таких же неудачников, забросивших учёбу в институте, низко оплачиваемую работу, «шабашил» – строил коровники где-нибудь в Мордовии или на Сахалине. Многие всерьёз считали, что таким образом они не участвуют во зле.

А кое-кого настигли болезни, преждевременная смерть.

…Ещё летом я был приглашен в журнал «Юность», напечатавший подборку моих стихотворений. Там в маленьком зале состоялось выступление давнего знакомого – Булата Окуджавы.

Кажется, впервые вышел он к людям со своими прекрасными песнями, в которых билось сердце поколения, не принимающего псевдокоммунистический строй. Названного потом «шестидесятниками».

Моя судьба сложилась так, что я выпал из этой категории советской интеллигенции, и поэтому протестую, когда меня причисляют к «шестидесятникам», «семидесятникам» или куда-нибудь ещё.

Как ты видела и увидишь в дальнейшем, я всегда выпадал из общего порядка вещей. Сначала бессознательно, потом и сознательно.

Вот из всего этого огромного материала и сплавилась моя заявка. Я перепечатал её по возвращении домой из Болшево, позвонил на «Ленфильм». И был приглашён на следующее же утро приехать в Ленинград, к началу рабочего дня явиться на студию, получить командировочные, деньги за билет и адрес гостиницы, куда меня поселят на время переговоров с Козинцевым.

«Красная стрела» прибывала в Питер очень рано. Валил снег. Поёживаясь, я шёл по Невскому, по обе стороны которого ещё горели фонари. Хотелось есть, и я обрадовался, когда увидел, что знаменитое кафе «Север» открыто.

Один в полуподвальном зале, я сидел за столиком, знакомился с поданным официанткой меню. Выбрал означенную там селёдку с зелёным луком, омлет, чай.

Здесь было тепло. Пока я ждал заказанное, за моей спиной шумно уселась компания, состоящая из директоров заводов, судя по их разговорам, тоже командировочных. Вдалеке за их головами торчала из кадушки искусственная пальма.

Хоть я и волновался перед встречей с Козинцевым, нарастало ощущение перемены судьбы, уверенность в том, что заявка понравится ему, поразит.

Официантка принесла на подносе сразу весь мой заказ.

– А где же лук? – спросил я, глянув на узкое блюдо с селёдкой.

– Сейчас,– невозмутимо ответила официантка.

Она взяла блюдо и отошла. Но не к дверям кухни, а к пальме! Что-то нащипала от обвислого листа, вернулась и поставила ко мне на стол.

Я не стал скандалить. Отодвинул вилкой кусочки зелёного картона, принялся завтракать.

Разделавшись с завтраком, я взглянул на часы. Ехать на студию было слишком рано. Тогда я снова взял меню и увидел в конце его длинный список сладостей. В том числе мороженого.

Как ты знаешь, в отличие от тебя и мамы Марины, мороженое я не очень люблю. Но название одного меня заинтересовало – «Сюрприз».

Эх, Никочка! Боюсь, никогда не увидеть тебе такого чуда! На поданной той же официанткой большой тарелке стоял домик. Крыша его была коричневой, из крем-брюле, окошки голубоватые. Крышу венчала шоколадная труба.

Я взял ложечку и, превратившись в счастливого ребёнка, начал поедать домик, начиная с трубы и крыши.

Внутри оказалось четыре комнаты! В одной лежал кусочек замороженного ананаса, в другой – клубничка, в третьей – орех в золочёной бумажке, в четвёртой – крохотная шоколадная бутылочка с ликёром.

Это и был сюрприз! Директора заводов, вытянув шеи, взволнованно следили за моими действиями, а потом и сами заказали себе по «Сюрпризу».

Но ещё больший сюрприз ожидал меня, когда, побывав на студии и получив деньги, я вселился в забронированный для меня ненужно роскошный трёхкомнатный номер гостиницы «Европейская». Здесь стояла старинная, музейная мебель, высокие китайские вазы. На стенах висели картины в рамах. Открыв стеклянную дверь, я вышел в расписанную фресками лоджию, откуда открывался вид на центр неповторимого города…

Козинцев оказался где-то в отъезде. Несколько дней я был совершенно свободен. Ходил в Эрмитаж, снова наслаждался картинами импрессионистов. С бьющимся сердцем стоял перед полотнами Ван Гога. Вот кто выпадал из общего хода вещей, вот кого я чувствовал своим собратом!

Ощущение вины кольнуло меня, когда я возвращался в свои царские покои...

Как-то утром, спустившись со своего этажа в изумительной красоты гостиничное кафе стиля «модерн», я услышал:

– Старик! Что вы здесь делаете? Подсаживайтесь!

Это был Светлов, принимающий порцию коньяка.

Мы чудно встретились. Я рассказал ему о своих делах. Он зачем-то подарил мне рубль с надписью «Пусть этот рубль будет неразменным».

Я не разменял его. Хранится до сих пор.

На четвёртый день ко мне приехал Козинцев.

Пока он читал, сидя у резного секретера, я курил в лоджии. Заявка была длинная. Я, наверное, искурил полпачки сигарет.

– Идите сюда! Прочёл, – раздался голос из комнаты.

– Плохо? – спросил я, входя.

– Хорошо. Это кино, – он отложил заявку на секретер. – Неожиданное. Я, признаюсь, ожидал другого. Где колхозники? Где рабочая, учащаяся молодёжь? Впечатление, что вы не чувствуете реальной ситуации… Даже мне никто не разрешит этого поставить. Особенно сцену с аквариумом… Быть может, доживёте, наступят времена, поставит кто-нибудь другой. Мне не дожить.

В день отъезда я узнал на «Ленфильме», что мой залежавшийся сценарий о деревенском мальчике Валере перекупила московская студия имени Горького.

83
С некоторых пор по вечерам после работы ко мне приходят люди из церковной общины, созданной когда-то нашим общим духовным руководителем, отцом Александром Менем.

С большинством из них ты знакома. Они тебя тоже знают и любят. Сначала ты на всякий случай дичишься, жмёшься к матери или ко мне, но уже очень скоро, как бы невзначай, начинаешь петь какую-нибудь песенку, а затем и кружиться в танце.

Честолюбиво выслушиваешь похвалы.

Я прерываю эту самодеятельность, выставляю тебя из комнаты, затворяю дверь.

– Папа, пусти! – ты стучишь по застеклённой двери. Виден приплюснутый нос, сверкающие от любопытства глаза. – Что вы там делаете? Я тоже хочу!

…К сожалению, доченька, присоединиться к нам ты не сможешь. Тебе нечего вспомнить об отце Александре. Разминулась с ним в этом мире на семь лет...

Вскоре после его гибели, боясь забыть что-нибудь существенное, я по горячим следам написал свои воспоминания. С тех пор они изданы четыре раза. Уверен, будут изданы ещё. Я писал с единственной целью – оставить его в живых, таким, как он был на самом деле. Без глянца, без сусальной позолоты, которую на него наводят.

Но странно, что только сейчас мне пришло в голову – ведь остаётся всё меньше людей, знавших его, хранящих в своей памяти драгоценные факты, свидетельства. Эти люди по своей скромности никогда не возьмутся за перо...

Если бы все, окружавшие Христа, были грамотны, умели писать, сколько бесценных подробностей о земной жизни сына Божьего имело бы человечество в дополнение к Евангелию!

И я решил срочно, невзирая на то, что нахожусь в разгаре работы над этой книгой, собирать у себя тех, кто знал отца Александра, записывать всё существенное, что они могут вспомнить. Серьёзная работа. Ответственная. Нельзя, чтобы кто-нибудь отвлекал.

В пору, о которой я сейчас пишу, до встречи с ним было ещё далеко – целых четырнадцать лет!

К 1964 году в издательстве «Детгиз» вышла вторая моя книга для детей. Те самые рассказы о морской рыбной ловле, о том, как я однажды случайно поймал черноморскую акулу-катрана, о Георгии Павловиче Павлове, его шпаге. Эти правдивые истории я переложил стихами о море. Доходят слухи, что «Морская книга» до сих пор нарасхват в детских и школьных библиотеках. Чем горжусь. Хотя никогда не считал себя детским писателем.

Что делать, в других местах меня почти не печатали. Когда я принёс новый сборник стихов во всё тот же «Советский писатель», редактор отдела поэзии сказал:

– Не надейся на быстрое издание. Я еврей, ты еврей. Что скажут наши антисемиты? Мы и так издали одну твою книгу. А эта пусть полежит. Скажи лучше, похож я на Ива Монтана? Правда, похож?

– Внешне, – ответил я.

Это был тот ещё сукин сын! Умевший ладить со всеми, от кого зависел. Боявшийся потерять своё место. И в то же время наслаждающийся тем, что поэты зависят от него. Большой любитель театра и эстрады.

...Опять я плыл в шлюпке один среди Чёрного моря. На этот раз не Сухуми, а Ялта поднималась против меня по склонам коричневатых крымских гор, озарённых зимним солнцем. На самодур во множестве ловилась пикша, или мизгит, как её здесь называют. В середине дня я подчаливал снятую напрокат шлюпку к одному из пирсов возле гостиницы «Ореанда». Туг меня ждали уже не базарные торговки, а звукооператор Стас, в сумки которого я перегружал улов.

Приятно было сидеть со всей съёмочной группой вокруг длинного ресторанного стола, видеть повара в белом колпаке, несущего на огромном блюде гору свежезажаренной рыбы, обложенной зеленью и парниковыми помидорами.

– Кормилец ты наш! – восклицал режиссёр, поднимая рюмку. – Смотри, не утони, пока не кончим картину!

Шутки шутками, а я однажды чуть не погиб в море во время внезапно налетевшего штормового ветра.

Я намеренно попросил директора фильма поселить меня отдельно от всех в гостинице поскромней, «Южной», находившейся неподалёку от «Ореанды», тоже на набережной.

Студия имени Горького на базе своего ялтинского филиала запустила съёмки картины по моему сценарию «Валера». Этим сценарием я защитил диплом на Высших курсах и по статусу должен был всё время производства фильма находиться рядом со съёмочной группой. Чтобы в случае чего вносить в сценарий необходимые изменения. А также проникнуться на будущее спецификой кинопроизводства.

Я, конечно, был благодарен судьбе за то, что ещё один сезон провожу вне московской зимы и коммунальной кухни, да мне ещё выдают зарплату, командировочные, гостиничные. Однако странен был мой статус.

Я оказался совершенно не нужен ремесленнику-режиссёру. Появляясь на съёмочной площадке, пытаясь вмешаться, спасти дорогой для меня замысел, встречал полное равнодушие, глухоту.

Киногруппа гнала план, стремилась сдать картину досрочно, чтобы получить премии. Я же должен был довольствоваться гонораром за сценарий, бесплатной жизнью в Ялте. И помалкивать.

По утрам, если не выходил в море, работал в своём номере. Здесь, в отличие от сухумской конуры, было окно, за которым простиралась морская синь.

Закусив удила, я решил сам поставить свой сценарий. Пусть на бумаге. Пусть в виде повести.

Ещё в Москве, едва я получил деньги за сценарий, чуть ли не в тот же день кто-то сообщил, будто близ метро «Аэропорт» начинается строительство жилищного кооператива писателей. Я успел собрать необходимые документы, внести паевой взнос за двухкомнатную квартиру.

«Удивительно! – думал я. – Появились деньги – появляется кооператив. Неужели через два года у меня будет собственное жильё? Что за чудеса!»

Съездил на место строительства, увидел, как рабочие закладывают фундамент рядом со старыми яблоневыми и вишнёвыми деревьями. Местный житель сказал, что до войны москвичи снимали в этих местах дачи.

Здесь-то и проживаем теперь ты, Марина и я.

А мама Белла сделалась печальна. Её, да и отца тоже, вовсе не радовала перспектива скорого нашего разъезда...

Ни мне, ни, тем более родителям в голову не могло придти, что со временем судьба вновь объединит нас под крышей этого нового дома. Что мне выпадет трудное счастье баюкать их старость, пока в 80-м году не умрёт мама, а через пять лет – ставший совсем беспомощным отец. И уж вовсе не мог я вообразить, что здесь будет часто появляться отец Александр Мень, иногда ночевать на тахте рядом с книжными полками, над которыми висит адмиральская шпага.

Всё это было запрограммировано в будущем. Так же, как и твоё нынешнее щебетание вместе с нашими попугайчиками-неразлучниками.

А пока что я собирался жениться!

Да, вопреки своему давнему, вроде бы твёрдому намерению дождаться настоящей любви, той, что предназначена мне от века. Начал уставать от одинокой жизни, сдаваться.

Мне шёл уже тридцать пятый год. Изгоем, выламываясь из человеческого устройства жизни, продолжал скитаться по чужим городам. Теперь я понимаю, что тоска по ребёнку подсознательно выражалась в моих детских книгах, в этом сценарии, где главным героем был мальчик.

Господь решил показать мне, что значит идти обычным путём… Это был жестокий урок, растянувшийся на семь лет – священное число полноты. Потом целое десятилетие длились последствия драмы…

Даже сейчас нет у меня ни сил, ни желания рассказывать о том, к чему привела моя ошибка. Очевидная с самого начала. Можешь прочесть повесть «Что с тобой случилось, мальчик?» Там всё написано.

Поразительно, до чего человек может быть слеп! Смотреть в упор и не видеть. Ведь Господь никогда ничего насильно не навязывает. Только предостерегает…

К лету после работы в Ялте киноэкспедиция перебазировалась на натурные съёмки в плавни Днепра, в Новую Каховку.

Я ехал вместе со съёмочной группой в автобусе, слушая увещевания прибывшего к нам из Москвы члена редакционной коллегии студии.

– Почему ваш Валера ловит рыбу? Пусть мать заставляет его ловить жаб. Ну, хорошо, лягушек! Для сдачи в совхоз, который поставляет этих тварей для продажи во Францию! Так будет противнее, согласны? Гениально? Ну, почему вам не нравится моя находка?

Я отмалчивался. Даже спорить не хотел с этим самодовольным дураком, явившимся к нам в командировку, чтобы за казённый счет побездельничать сначала на ялтинском, а теперь и на днепровском пляже.

Больше всего я боялся, чтобы он не поделился своей «находкой» с режиссёром. Тот исполнял все повеления начальства, не дожидаясь моего согласия. Поэтому, когда по выезде из Крыма, где-то за Перекопом на развилке показалось придорожное кафе, я, чтобы прекратить этот разговор, обратился к сидящим в автобусе:

– Давайте остановимся. Пообедаем.

Кафе было чистенькое. И борщ, и чебуреки отменного качества. На столе появилась водка. Ваза с черешней. Киношники шумно обсуждали свои дела.

Официантка сбивалась с ног, обслуживая нас. При этом она жадно прислушивалась к разговорам, так и норовила задержаться у столиков.

Когда все рассчитались и вышли к автобусу, она вдруг бросилась за нами, стала сперва шёпотом, а потом и рыдая во весь голос, умолять каждого:

– Родненькие! Заберите с собой! Ещё не старая, тридцать пятый пошёл. У всех своя хата, дети, семья… Пропадаю среди чужих людей, роблю и за судомойку и подавальщицу за харчи. А на что харчи, если жизни нет? Хозяин старый, дерётся… Вокруг никого нет, только проезжие. Одна я тут! Может, кто в жёны возьмёт? Верной жинкой буду, обстирывать буду, кормить, всё сроблю! Дитё лелеять стану, як свою кровиночку! Хлопцы, не уезжайте так, возьмите с собой Христа ради!

Автобус отъезжал, а она всё стояла на дороге и плакала.

Поразило тогда, что она – моя ровесница, что у неё та же тоска…

– Что ж ты, Стас? – приставали в автобусе к нашему звукооператору. – Девка красивая. Мог бы прихватить!

Некое жало вошло в меня. В те несколько месяцев, пока длились съёмки, я неприкаянно шастал в лодке-плоскодонке по днепровским рукавам – протокам между островами, ловил краснопёрку и сомов. Тяжёлое предчувствие совершаемой ошибки усиливалось. Но уже было дано обещание моей будущей жене и её родителям…

Как всегда, спасало творчество. В номере стоящей над самой рекой гостиницы кончал я работу над постановкой своего сценария на бумаге. Никто об этом не ведал.


Каталог: russian -> books -> doc
russian -> Список участников Абдуллаев
russian -> Интернет-ресурсы по круговороту азота и приземному озону
russian -> Просвещенный абсолютизм. Екатерина II
russian -> Примеры Водно-болотных угодий на территории РФ. Ценные природные территории водосборного бассейна восточной части Финского залива
russian -> Пояснительная записка Составители: Крупко А. И., учитель русского языка и литературы мбоу гимназия №6, методист гимц ро по русскому языку
doc -> Сочинение уильяма мьюира, K. C. S. I. Д-ра юстиции, D. C. L., Д-ра философии (болонья)
doc -> Сэмьюэл м. Цвемер


Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   23   24   25   26   27   28   29   30   ...   35


©netref.ru 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет