Навстречу Нике



бет33/35
Дата17.05.2020
өлшемі1.68 Mb.
1   ...   27   28   29   30   31   32   33   34   35

Левой, не парализованной рукой вывела у меня на листке записной книжки: «Да!»

Поцеловал её. Вызвал врача, сестру. Сунул им денег, попросил, чтобы ни на миг не оставляли. А сам на такси бросился к друзьям, которые водили знакомство со священниками.

Уже два года знал я отца Александра. Но он в тот момент находился далеко, в Пушкино. А тут дорога была каждая минута.

Друзья, муж и жена, стали трезвонить во все концы Москвы. Священники в тот час находились в церквах, служили литургию. Тогда мне было сказано, что в крайних, экстренных случаях любой христианин может сам совершить таинство крещения. Я получил листочки с необходимыми молитвами, бутылочку крещенской воды, крестик на шнурке.

И помчался обратно.

Мама была ещё в сознании. Никогда я так не волновался. Выполнил положенное. Потом приподнял её голову, надел крестик. Перекрестился. Вслух прочёл «Отче наш...». Заметил, она чуть шевелит губами, пытается вторить...

И внезапно начала уходить. Я вызвал врача, тот – реаниматоров. Они попросили меня выйти из палаты. Вскоре вышли сами, сказали: конец. Что-то такое говорили между собой о столовой, о том, что туда привезли морковные котлеты.

Отец до своего последнего дня не мог мне простить того, что её хоронили по христианскому обычаю, отпевали.

Когда вместе во всеми, кто участвовал в похоронах, я, ни жив, ни мёртв вернулся домой, там уже ждал накрытый поминальный стол, подготовленный той самой бывшей комсомольской секретаршей Литературного института, с которой меня заново познакомил отец Александр. Теперь, как я уже упоминал, она была истово верующим человеком, собирала по всей Москве, всей России уцелевшие жития последних русских святых – монахов, священников, епископов, замученных чекистами. Бесстрашно передавала эти материалы на Запад, откуда они возвращались в виде сборников «Надежда».

– Не плачь, Володенька, – сказала она. – Христос первым показал нам, что смерти нет. А твоя мама Белла Анатольевна уже в раю.

94
– У нас в детском саду мальчик Саша, который всегда толкается, врёт, как будто мы все живём на шаре. И в некоторых царствах-государствах люди ходят вниз головой.

– Не врёт.

Усаживаю тебя за стол рядом с собой, беру лист бумаги, рисую в центре его лучистое солнце, вокруг планеты Солнечной системы, на одном из шаров пишу печатными буквами – ЗЕМЛЯ.

– Что здесь написано?

– З-е, зем-ля. Земля!

– Ай да Ника! Я тоже в три года умел читать.

– А мне когда будет три? Сколько можно ждать?

– Совсем немножко. На днях Новый год. Потом ещё один месяц. И будет первое февраля. Потерпи, ладно?

– Ладно, – грустно киваешь ты.

– Вот сейчас узнаешь, куда ты попала! – рассказываю о Солнечной системе, планетах, законе всемирного тяготения и вдруг осознаю, насколько вырос этот грибочек в панамке, кажется, совсем недавно бежавший за мамой по тропинке к морю...

– А мы никогда не упадём с земли?

Закон всемирного тяготения тебе непонятен. Да и мне, признаться, тоже.

– Знаешь, Никочка, открою тебе один секрет. Только никому не говори. А то надо мной будут смеяться. Люди с земли не падают и планеты не падают потому, что всех держит Божья любовь. Как тебя на руках мама.

– А если разлюбит? Можно, я возьму фломастер и закрашу эти планеты?

– Можно.

…А если разлюбит?

Исповедуясь перед крещением отцу Александру, я постарался вспомнить о всех своих грехах. Тогда-то и рассказал о том, как весенним утром ко мне в комнату влетел светящийся человек.

– Это был Христос, – спокойно сказал отец Александр. – Только не думайте, что вы – избранный. Как правило, Христос приходит в начале духовного пути человека. Для поддержки. Потом может случиться так, что вы больше никогда не увидите этой высшей реальности. В какие-то периоды жизни может нахлынуть ощущение богооставленности. Но в эти моменты вы всегда будете вспоминать, о том, что однажды было даровано.

Первые полгода после крещения я словно летал на крыльях.

Постигал на службах таинство литургии. Выучил утренние и вечерние молитвы по молитвеннику, подаренному мне матерью отца Александра – Еленой Семёновной.

Он попросил по возможности помочь ей – самому дорогому для него человеку. Вообще дал мне благословение на целительство, запретил втягиваться в споры с невеждами и дураками.

– Точно такие же обскуранты сожгли Галилея, другие утверждали, что электричество – дьявольская сила.

У Елены Семёновны была тяжёлая болезнь печени. От многочисленных лекарств нестерпимо зудела кожа. Мне удавалось снимать этот зуд. Проходила неделя-другая, Елена Семёновна вынуждена была принимать лекарства. Зуд возобновлялся. Печень была настолько разрушена, что вылечить её я не мог.

К тому времени я случайно узнал, что, как инвалид второй группы, могу приобрести с большой скидкой через собес автомобиль «запорожец» с ручным управлением.

Что и было сделано. Научился ездить. Получил права. Там же, у церковной ограды, где мы познакомились, батюшка освятил мою зелёную машину, нежно назвал её «Листочек».

Вот на этом Листочке я и летал то в Пушкино на утреннюю службу, то на помощь к Елене Семёновне. Как-то зимой, в гололёд, чуть не влип в аварию: на меня, скользя по наледи, пёр «КАМАЗ». Остановился в сантиметре.

Елена Семёновна стала стесняться меня звать. И тогда выяснилась ещё одна удивительная вещь. Оказалось, можно с не меньшим успехом снимать боли и зуд по телефону! Мало того, даже и телефон не нужен. Лишь бы я знал человека, которому стараюсь помочь, за которого молюсь.

Никакие расстояния при этом не помеха.

…Однажды ко мне привели крайне обеспокоенного человека, получившего назначение на работу в Канаду. Он должен был стать корреспондентом радио и телевидения. Выяснилось, ему придётся там заново сдавать экзамен на право вождения автомобиля. И пройти медицинскую комиссию. А у него природное, с детства, высокое давление. По тамошним меркам с таким давлением получить права ему не светило...

Мы договорились, что, прилетев в Канаду, он сообщит мне о дне и часе по московскому времени, когда ему предстоит войти в медицинский кабинет. Через несколько дней он позвонил. Точно в указанный срок, затаив дыхание, ярко представил себе этого человека, очень простым способом снизил его давление до идеального показателя: 120 на 80.

– Выдали права! – услышал я на следующий день ликующий голос из Канады. – Было сто двадцать на восемьдесят! Как вам это удалось?

«Замечательно! – воскликнул отец Александр, когда я рассказал ему об этой истории. – Таких случаев воздействия на расстоянии и в научной и в религиозной литературе накопилось множество. Было бы очень важно, чтобы вы написали о своём опыте, о том, как дошли до такой жизни».

Я признался, что давно подумываю о подобной книге. Завёл специальную тетрадь, прикидываю план, сделал несколько набросков, или, как говорят художники, «подмалёвок».

– Дерзайте! Благословляю.

Вдохновлённый, я приступил к работе. И тут выяснилось, что новое содержание, которое я нёс в себе, не укладывается ни в какие старые формы. Я ринулся перечитывать классиков, листать сочинения современников. Ничто даже отдалённо не напоминало о том, что смутно мерещилось мне. Не на кого было опереться.

В одиночестве стоял я перед казалось бы неразрешимой задачей.

Шёл месяц за месяцем. Ко мне приезжали десятки и десятки пациентов. Со всего Союза, из-за рубежа. Порой присылал больных отец Александр. Как-то зимой появилась постанывающая старушка, переломленная радикулитом, подала записку: «По возможности разогните Елену Владимировну. Она провела много лет в лагерях. Вообще, возьмите её под свою опеку». В конце записки был нарисован лопоухий зайчик.

Как же было приятно, когда боли исчезли, и старушка тут же, притопывая ногами в валенках, станцевала мне «яблочко». Вот это был гонорар!

А работа не двигалась. От отчаяния я решил поискать какого-нибудь серьёзного писателя, посоветоваться. Писательская братия, как ты знаешь, была мне чужда. И я был ей чужд. Зато читатели моих книг одолевали телефонными звонками, письмами. Вёл с некоторыми из них переписку, встречался у себя дома. Это нужно было им, как правило, одиноким людям. Решению день и ночь стоящей передо мной задачи они помочь не могли.

Итак, однажды я отправился в Союз писателей в наивной надежде с кем-нибудь посоветоваться. Попал туда в обеденный час. «Мастера слова» сконцентрировались в Дубовом зале ресторана, вкушали, шумно обсуждая последние писательские новости. Едва нашёл себе место, заказал какое-то второе блюдо, принялся озирать зал, эти сытые, потные лица, брюзгливую надменность богатеев, заискивающие взгляды прихлебателей.

Ощущение сиротства пронзило меня. Опять я был затерян среди людей. Без семьи. Без мамы. Нужный всем, кому плохо. И, как всегда, ненужный никому.

В зале появилась давняя знакомая, заведующая библиотекой. Она кого-то искала. Заметив меня, переменила направление, подошла.

– Володя, где вы пропадаете? Между прочим, насколько я знаю, срочно формируется туристская группа в ГДР. Там не хватает одного или двух человек. Поездка дешёвая, с дотацией. Пока не поздно, поднимитесь на второй этаж, напишите заявление.

– Дешёвая, не дешёвая – нет денег.

– Вы ведь никогда не были за границей? А тут поездка в братскую страну... Напишите. Что вам стоит? На всякий случай.

Из интереса, пустят меня или не пустят, написал. Через несколько дней рассказал об этой авантюре отцу Александру.

– Я вам руки не подам, если не поедете. Нет денег – достанем, пустим шапку по кругу. Вам сейчас нужно проветриться, сменить обстановку. Эту библиотекаршу Господь послал.

Как загадочным образом уже случалось, как раз я получил на «Мосфильме» крупный денежный аванс под заявку на новый сценарий. Впоследствии, конечно, не поставленный. Шапку по кругу пускать не пришлось.

Выпустили. После того, как я прошёл собеседование в Краснопресненском райкоме партии. Так было заведено. Хотя никакого отношения к партии я не имел. Старики-ветераны Отечественной войны, отставленные от участия в более серьёзных делах, задавали довольно глупые вопросы, например, почему я выбрал для поездки именно ГДР. Я соврал, что собираюсь писать книгу о бывших фашистских странах – Германии, Италии и Испании, начинаю накапливать материал.

Им понравилась основательность подхода. Пока они тужились, шёпотом советовались между собой, придумывая какой-то новый вопрос, я смотрел на эти старые лица, на затёртые орденские планки, прикреплённые у лацканов их обтрёпанных пиджаков, и думал о том, что я, еврейский мальчик, остался жить благодаря этим бывшим солдатам.

Уж не знаю, что отразилось на моем лице, один из них вдруг поднялся, торжественно сказал: «Товарищ Файнберг, вы свободны. Желаем удачной поездки».

Впервые оказавшись за границей, я испытал все положенные советскому человеку комплексы – удивление перед сравнительно благополучной жизнью, чистотой городов. И в Берлине и в Дрездене, и в Лейпциге терзало ощущение того, что каких-нибудь сорок лет назад на этих же чистеньких улицах меня рано или поздно обязательно бы остановил патруль.

Смотрел на степенных горожан, на доброжелательных продавщиц в магазинах цветов и не мог не думать о том, что эти люди, в случае если бы фашисты победили мою страну, так же прогуливались бы, торговали цветами, лопающимися от жира сосисками...

В Бухенвальде, едва войдя с нашей писательской группой на территорию лагеря смерти и увидев в музее за стеклом горы человеческих волос, предназначенных для набивки диванов, фотографии наголо остриженных живых мертвецов, я тут же вышел за ограду, не было сил идти дальше, осматривать со всеми бараки, печи крематория.

Курил на скамейке под огромным, развесистым деревом, помнящим, как в эти ворота втягивались под конвоем эсэсовцев и овчарок тысячи и тысячи невинных, и понимал, что не прощу. Никогда.

А ведь Евангелие призывает к прощению, Христос говорит: «Любите врагов ваших»… Я чувствовал, что теряю Бога, не согласен с Ним. Было полное ощущение богооставленности.

Заветная тетрадь с планами и набросками первой главы без толку болталась в дорожной сумке вместе с молитвенником. Постоянно свербило мозг чувство беспомощности перед громадным накопившимся материалом, унизительное чувство бессилия перед задачей, возложенной на меня отцом Александром.

По пути в Лейпциг, где мы должны были прожить три дня, нашу группу на несколько часов завезли в Веймар.

Мне было интересно посетить с экскурсией дом-музей Гёте – любимого писателя, мудреца, и мемориальную квартирку Шиллера. С трепетом осматривал я экспонаты, картины, античные бюсты в богатейших хоромах Гёте, увидел у выходящего в сад окна столик с детскими игрушками. Оказалось, устав от работы, великий писатель приказывал слуге созвать окрестных детишек. Играл с ними, потчевал фруктами и конфетами.

Шиллер, близкий друг и соратник Гёте, жил по соседству, в десяти минутах ходу. Непрезентабельный домик, второй этаж, несколько убогих комнатёнок. На письменном столе под стеклом лежали пожелтевшие бумаги поэта.

– Что там написано? – спросил я экскурсоводшу.

– На одной – составленный ещё в юности список произведений, которые он хотел написать. Почти всё, именно в той последовательности, как задумано, было им выполнено. На другой бумажке подсчёты долгов за квартиру, за дрова, за провизию. Всю жизнь он очень бедствовал, болел туберкулёзом... Умер молодым.

– А как же богатый друг Гёте?! Неужели он не мог купить ему дров?

– У нас так не принято, – сухо ответила эта русскоговорящая немка.

Показалось, что я схожу с ума.

Вечером в номере лейпцигского отеля обречённо вынул из сумки тетрадь с перечёркнутыми планами книги. Заодно и молитвенник. Долго пытался хоть как-то упорядочить хаос тем, событий и путешествий. Почувствовал себя совсем бессильным перед этим хаосом.

Вспомнил, что за всё время путешествия ни разу не молился.

Синяя книжечка раскрылась на странице, где помещена молитва «Перед началом всякого дела». Наизусть я её не знал. Прочёл сначала про себя, с трудом продираясь к смыслу сквозь церковно-славянскую терминологию, а потом вслух.

«Господи Иисусе Христе, Сыне Единородный Безначального Твоего Отца, Ты рекл пречистыми устами Твоими: яко без Мене не можете творити ничегоже, Господи мой, Господи, верою объемь в душе моей и сердце: помози ми грешному сие дело, мною начинаемо, о Тебе Самом совершити, во имя Отца и Сына и Святаго Духа. Аминь.»

Утром проснулся с головной болью. Не хотелось тащиться со всеми на знаменитую лейпцигскую ярмарку. Кроме того, не давала покоя история взаимоотношений Гёте и Шиллера. Я решил, что экскурсоводша была некомпетентна. Вздумал сам снова посетить квартиру Шиллера, разобраться.

С утра пораньше, не позавтракав, с трудом отпросился у руководителя группы и отправился поездом в Веймар, благо ехать было недалеко, час или чуть больше.

Поездка оказалась напрасной. В тот день все музеи были закрыты то ли по случаю какого-то праздника, то ли потому что на маленькой центральной площади тоже была ярмарка, где торговали цветами, длинными связками лука, жарили на вертелах поросят. Пахло дымом, палёной шкурой.

Долго бродил я по старинным улочкам, пока по одной из них неожиданно не вышел на ту же площадь.

Ярмарка кончилась. Бородатый дворник в комбинезоне складывал и уносил куда-то в подворотню опустевшие лотки, подметал мостовую.

Ноги мои гудели от усталости. Сел на скамейку под деревом, подумал о том, что давно пора где-нибудь перекусить, только вынул из кармана пачку «Явы», как рядом опустился, переводя дыхание, дворник, окончивший приборку площади. Тоже вытащил из кармана сигареты.

Напрягая память, коверкая немецкие слова, я предложил ему попробовать свои, московские.

– Данке, – поблагодарил он, закурил.

Кое-как завязался разговор. Он понял, что я турист из Советского Союза. Очень удивился, когда узнал, с какой целью я оказался в Веймаре.

– Да! Да! Это так есть, – с трудом понимал я немецкую речь. – Экскурсовод не совершила ошибки. Кто вы есть? Какова ваша профессия? Какова ваша национальность? Еврей? Юде?

Несколько похолодев, ответил, что я писатель. Еврей.

Дворник почему-то обрадовался, сказал, что одновременно является студентом философского факультета. Предложил пойти к нему домой пообедать. Встал и, обратясь к стоящему напротив старинному четырёхэтажному дому, завопил:

– Луиза! Лизхен!

На третьем этаже с грохотом растворилось окно. В нём показалась молодая женщина с бигуди в волосах.

Сколько я мог понять, дворник предупреждал её, что сейчас поднимется с этим иностранцем кушать. Спрашивал, готов ли обед.

Та в панике замахала руками. По-моему, стала ругать его на чём свет стоит. Дворник решительно взял меня под руку и повёл налево к ещё болеё старинному зданию, на фронтоне которого была укреплена мемориальная доска, а над входом – вывеска ресторана.

– Что за дом? – спросил я на немецком, размышляя, впрочем, о скудном количестве денег в моём бумажнике.

Но спутник указал мне на другой дом поодаль.

– Там отель. Там останавливался Адольф Гитлер... А это – дом знаменитого художника Лукаса Кранаха-старшего. Внизу, в подвале, ресторан. Там сейчас перерыв. Но мне откроют и нам дадут миттагэссен.

К удивлению своему, чем больше мы общались, тем лучше я его понимал!

– Миттагэссен – обедать! – с энтузиазмом подхватил я.

На его звонок нам открыли. Мы спустились по лесенке в пустой ресторанный зал, уселись на высокие вертящиеся стулья у полукруглой стойки бара. В стороне, возле стены сидели, судача между собой, семь или восемь отдыхающих официанток в красных передниках.

– Генрих! – зычно позвал мой бородач.

Дверца в глубине бара открылась. С той стороны стойки появился человек в поварском колпаке. Вытирая руки о передник, он начал разговаривать с моим спутником, перебирать названия каких-то блюд. Я занервничал.

Дворник, видимо, понял моё состояние. Успокоительно похлопал по плечу. Одна из официанток вспорхнула с места и вскоре поставила перед нами на стойку по два громадных блюда с жареным мясом, картошкой-фри и большими, как лопухи, листьями салата. Повар нацедил по две большие кружки пива с высокими шапками пены.

Во время еды мы разговорились, если так можно сказать. Дворник, которого звали Герхард, легко понимал мою скудную немецкую речь. Я понимал его меньше. Но понимал! Удивительным образом школьные и институтские знания, казалось бы, давно забытые, всплывали…

Герхард знал и любил философию. Особенно Платона, то есть Сократа. Я решил показать, что тоже не лыком шит. Пустился в рассуждения о том, что Сократ всю жизнь слышал какой-то внутренний голос, своего «демона», о том, что и Жанна д’Арк слышала голоса ангелов. Спросил, верит ли он в Бога?

Герхард ответил:

– Изучающий философию не нуждается в гипотезе Бога. Хотя, конечно, «натюрлих», многое в жизни есть тайна. Человек странным образом живёт сразу в настоящем, прошедшем и в вечности.

Еда была очень вкусной. Пиво тоже. Вдруг я поймал себя на том, что занимаюсь миссионерской деятельностью – рассказываю, как через парапсихологию пришел к Богу. И заметил, что официантки перестали судачить, внимательно слушают наш разговор.

Кончилось тем, что одна из них вмешалась:

– Если есть Бог, почему он допустил, чтобы я сделала аборт, и у меня теперь не будет детей?

Я развернулся на своём вертящемся стуле и поневоле вступил в разговор сначала с ней, а потом и с другими официантками. Все они оказались несчастными. У кого ушёл муж, у кого остались родственники в Западной Германии, кто был болен.

Мы понимали друг друга! С надеждой слушали они мои слова о Христе, об отце Александре.

Через час мы с Герхардом сердечно попрощались с ними и покинули ресторан. Он, конечно же, за всё заплатил, довёл по тёмным улицам до вокзала, дождался вместе со мной поезда, обнял на прощание.

И пока я ехал до Лейпцига, почему-то всё время вспоминалась его фраза о том, что человек живёт одновременно в прошлом, настоящем и в вечности. Может, я его не так понял, но эти слова запали в душу. Вроде бы, тривиальная истина.

Когда я вошёл в отель, в свой номер с лежащим на столе синим молитвенником, я уже знал, как построить свою будущую книгу, которую назвал позже «Здесь и теперь».

Семь лет я писал это произведение. Тайно от меня отец Александр послал готовую рукопись на какой-то международный конкурс в Лондоне, где мне была присуждена первая премия. Кому-нибудь приз в 500 фунтов стерлингов покажется небольшим, но для меня это были громадные деньги. Потом я потратил их самым неожиданным образом.


95
Вот мы с тобой, дружочек, и дожили до последнего года тысячелетия. До двухтысячного! Непривычно видеть эту цифру вместо звезды на вершине украшенной игрушками ёлки в детсадовском зале, где вы обычно занимаетесь хореографией.

Теснимся с другими родителями на низких скамеечках в конце зала. Марина, затаив дыхание, смотрит, как ты в длинном, нарядном платье, покрытом узором розовых цветов, вышагиваешь под музыку из-за ширмы в череде разнаряженных малышей.

Начинается действо с песенками, хороводами под руководством воспитательниц, переодетыми дедом Морозом и Снегурочкой. «Под ёлочкой, под ёлочкой мы водим хоровод. Пришёл к нам праздник радостный, весёлый Новый Год».

С детства почему-то всегда стыдно слышать подобные припевки и пританцовки. А тётенька – музыкальный работник вовсю старается за стареньким фортепиано. Щёлкают в руках родителей фотокамеры, стрекочут киноаппараты. Твой крёстный Женя стоит в уголке на стуле, снимает видеокамерой тебя. Только крупные планы, как я его попросил.

Может, и вправду говорят, что дети от поздних браков получаются необыкновенные. Во всяком случае, среди этих неуклюжих мальчиков с торжественными галстуками-бабочками, чуть испуганных девочек ты выглядишь самой уверенной, самой красивой. Всё время посматриваешь в мою сторону. Киваю тебе, мол, я тут, всё в порядке! И ты с азартом снова пускаешься в пляс. Лукавые глаза сияют.

Но вот дед Мороз раздал подарки. Отгремели аплодисменты. Под грустную, прощальную музыку дети чередой уходят. Перед тем, как скрыться за ширмой, ты оглядываешься в последний раз.

И у меня сжимается сердце. Так ушла бабушка Белла, так однажды уйду я, Марина. И тебе некого будет искать взглядом…

В раздевалке ты выскакиваешь из-за какой-то двери, налетаешь на маму, на меня. Целуешь в нос.

В мире, кроме тебя, есть ещё один человек, рядом с которым я не могу быть ни грустным, ни огорчённым.

...Как-то в год, когда за отцом Александром усилилась слежка, когда в газетах начали появляться клеветнические статьи о нём, батюшка попросил после службы подвезти в Москву, до первого метро, «одного человека».

В «запорожец» рядом со мной села высокая, уже немолодая женщина в синей куртке с откинутым капюшоном, длинной юбке. Хотя глаза её весело улыбались, она промолчала всю дорогу, пока мы мчали до Москвы.

Я не столько видел, сколько ощущал исходящий от неё необыкновенный свет.

Когда я подчалил к тротуару у метро «ВДНХ», она раскрыла сумку, достала оттуда картонную коробку, вручила мне и вышла из машины. Дома я извлёк из коробки округлый глиняный барельеф с изображением улыбающегося Иосифа и сидящей на ослике юной девы Марии с маленьким, тоже задорно улыбающимся Иисусом на руках.

Взгляни, этот барельеф до сих пор висит над настенным ковром, на котором я играл в детстве. Никогда, ни в одной картинной галерее, я не видел такого весёлого, всепобеждающего бегства в Египет.

Через много лет, выступив в Библиотеке иностранной литературы на вечере памяти отца Александра, я увидел за толпой обступивших меня людей незабвенные сияющие глаза.

С тех пор сначала для меня, потом и для Марины, и для тебя Клер – монахиня в миру из католического ордена Младших сестёр Иисуса стала самым родным человеком. Будучи родом из богатейшего семейства Франции, девушкой оставила многочисленную семью, уехала в джунгли Амазонки, пять лет жила среди диких племён, свидетельствовала вместе со своими сёстрами по ордену о Христе. Поступками, добротой, самоотверженной помощью туземцам. Потом с той же миссией работала в иных странах. Пока не оказалась в России. В Москве.


Каталог: russian -> books -> doc
russian -> Список участников Абдуллаев
russian -> Интернет-ресурсы по круговороту азота и приземному озону
russian -> Просвещенный абсолютизм. Екатерина II
russian -> Примеры Водно-болотных угодий на территории РФ. Ценные природные территории водосборного бассейна восточной части Финского залива
russian -> Пояснительная записка Составители: Крупко А. И., учитель русского языка и литературы мбоу гимназия №6, методист гимц ро по русскому языку
doc -> Сочинение уильяма мьюира, K. C. S. I. Д-ра юстиции, D. C. L., Д-ра философии (болонья)
doc -> Сэмьюэл м. Цвемер


Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   27   28   29   30   31   32   33   34   35


©netref.ru 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет