Навстречу Нике



бет4/35
Дата17.05.2020
өлшемі1.68 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   35

– Вставай, не спи. Хорошо пиши книжку.

Уходишь, ничего не зная о том, что людям свойственно умирать. И лошадке. И кроликам. Ученые говорят, даже звёзды умирают. Только им, наверное, это не больно. Хотя, кто знает…

Володя был некрещёным, неверующим, а поступал, как истинный христианин. Ни разу не слышал от него назиданий. Никого никогда не осуждал. Почему-то пришло же ему в голову изобразить мне в подарок библейское «Слово». То самое, которое было Вначале.

В те годы, когда я дружил с отцом Александром Менем, Володя сочувственно справлялся о нём, как-то чуть не пересёкся с ним у меня дома, помню, промолвил: «Не повезло».

Не повезло.

Позже в тот вечер, я разделил надвое и подарил Володе половину привезённого мною из Ашхабада редкого листового кактуса, который цвёл там нежнейшими ароматными цветами и давал очень вкусные плоды. Этот кактус у Володи прижился, цветёт и плодоносит. А та половинка, что осталась у нас мельчает, ни разу не дала ни одного бутона.

Вера Николаевна – знакомая специалистка из Ботанического сада сказала: «Вы его ослабили. Не надо было делить».
23
Вернувшись с прогулки, ты сразу же кидаешься ко мне, сообщаешь потрясшую тебя новость:

– Лошадка умеет чи-хать!

Оказывается лошадь Муслюм пила из поднесённого мамой ведёрка с водой и вдруг чихнула, обдав колено Марины брызгами слюны. Во извинение столь неучтивого поступка возчик запряг Муслюм в тележку с навесом от солнца, надел уздечку с кисточками и бубенчиками, лихо прокатил вас до пляжа и обратно. На прощанье отвязал с упряжи самую пышную шерстяную кисточку, подарил.

Однако сколь же странны бывают повороты жизни!

Появление красной кисточки, положенной тобою на мою ладонь, рывком вышибло меня из опостылевшего полудохлого состояния. Я буквально подскочил с раскладушки.

Эта самая кисточка – копия той, что до недавнего времени висела у нас в Москве над дверью, ведущей в твою комнату.

Между прочим, когда я привёз тебя из роддома, я часто покачивал этим ярким предметом перед твоими глазами. Ты следила за ним, улыбалась, потом тянула к нему ручки.

А теперь подивись вместе со мною одной истории.

Ещё в те годы, когда я раз в неделю по вечерам ходил заниматься диковинными на первый взгляд вещами в полуподпольную лабораторию парапсихологии, о чём ты можешь подробно прочесть в моей первой большой книге «Здесь и теперь», как-то поздним зимним вечером руководитель этого учреждения – его фамилия Йовайша – вдруг пригласил меня к себе в гости. Как выяснилось, жил он неподалёку, через три дома от лаборатории.

Он на самом деле никогда ничего не делал «вдруг», всякому событию намечал время и место, никогда ничего до конца не объяснял, предоставляя другому додумывать, терзаться в поисках смысла происходящего.

Хотя я был его преданным учеником, порой мне казалось, что никакого подспудного тайного смысла в его методе на самом деле нет. Но каждый раз рано или поздно жизнь всегда неожиданно доказывала – есть!

…В тот вечер он усадил меня за стол у невысокого книжного шкафа, на котором стояло скульптурное изображение его собственной головы, довольно-таки удачное, сделанное, как выяснилось, ещё до Великой Отечественной войны, когда он учился в МГУ на физфаке.

Мы попивали жидкий чаёк с не любимыми мною пряниками, и я сперва с недоумением, а потом с нарастающим интересом слушал его рассказ.

…Оказалось, мой руководитель был сыном литовского революционера, сосланного при царизме в Сибирь. Ссыльный со временем стал паровозным машинистом, жил в Иркутске, гонял пассажирские поезда до Читы, иной раз и до Владивостока. Изредка он брал в эти длинные рейсы сынишку – будущего физика, исследователя того, что впоследствии было названо «биоэнергетикой».

Беседовать с человеком, чья гипсовая голова стоит над тобой, несколько странно, но еще странней показалась мне рассказанная история:

– Мать часто болела, оставлять ребенка было не с кем. Отец вынужден был брать меня в рейсы. Я любил наблюдать, как он ведёт поезд, как кочегар подкидывает уголь в топку. На паровозе всегда очень тепло, даже в лютые морозы. И всё-таки я был мальчишкой, хотелось побегать, размяться. А в поезде, хоть он и длинный, особенно не разбегаешься. Кондуктора не пускали в вагоны первого и второго класса. Зато отец не боялся выпускать меня на остановках. Поезда в те годы стояли у станций долго. По десять-двадцать минут, а то и по полчаса. Пассажиры успевали пообедать в вокзальном ресторане, а те, что победней, запастись на станции бесплатным кипятком, успевали купить провизию в буфете или у вышедших к поезду торговок. Я, маленький, шнырял в валенках среди пассажиров. В тот раз, о котором я рассказываю, состав шёл от самого Петербурга через всю Россию к Владивостоку. Помню офицеров, богатых господ с жёнами – все вышли на променад. Мне было интересно разглядывать эту блестящую публику. Особенно прогуливающуюся взад-вперёд в быстром темпе вдоль поезда процессию: старичок в толстом стёганом халате и смешной многоэтажной шапке на голове и его столь же нелепо одетая свита. Вокруг перешёптывались: «Далай-лама, далай-лама…» Все они были, будто из волшебной сказки.

Вокзальный колокол ударил один раз, другой. И вот, представьте себе, Далай-лама приостанавливается у ступенек вагона первого класса, достает из-за пазухи халата какую-то длинную конфетку, протягивает мне.

Потом он поднялся со своей свитой в вагон, а я побежал вперёд к паровозу. До сих пор помню необычайный, ни с чем не сравнимый вкус той конфеты…

Лев Владимирович Йовайша, старый, умный человек, испытующе смотрит, будто ждёт, когда до меня, наконец, дойдёт какой-то скрытый смысл этой, в общем-то незамысловатой истории. И тут во мне возникает нечто вроде комплекса неполноценности.

– Всё это похоже на сцену из романа Льва Толстого, – говорю я глубокомысленно.

– Между прочим, к тому времени Толстой умер, – отвечает Йовайша. – Это было то ли в девятьсот одиннадцатом, то ли в двенадцатом, незадолго перед первой мировой. Мне исполнилось семь лет. Следовательно, именно двенадцатый год.

Понимаю, конечно, что не ради того, чтобы похвастаться полученной от Далай-ламы конфеткой рассказывает он эту историю. Жду, что будет дальше.

А дальше он поднимается, достаёт со шкафчика собственную гипсовую голову, сдувает с неё пыль, ставит на стол между нашими опустевшими стаканами и продолжает рассказ:

– В тот же вечер старший кондуктор приходит на паровоз к отцу и говорит, что Далай-лама зовёт меня в гости.

Отец удивился, но отпустил, старший кондуктор взял меня за руку, повёл через несколько вагонов в литерный.

Далай-лама покоился со своей свитой в обитом бархатом купе. Меня усадили рядом с ним. Угостили зелёным чаем с очень вкусным изюмом и шоколадными конфетами, на этот раз вынутыми из роскошной коробки, сколько я теперь понимаю, парижской.

Среди слуг был тибетец, говоривший по-русски. Он переводил вопросы Далай-ламы: «Как тебя зовут? Сколько тебе лет?» Потом Далай-лама тёплыми, необыкновенно ласковыми руками ощупал мою голову, вдруг больно нажал пальцем с длинным ногтем между бровей, произнёс несколько раз какую-то фразу, видимо, на санскрите, сделал знак слуге.

Тот снял с верхней полки небольшой кованый сундук, по приказанию ламы вынул оттуда деревянную шкатулку. Далай-лама раскрыл её.

…Никочка, как ты думаешь, что там было?

Там лежала красная шерстяная кисточка, какую тебе сегодня подарил возчик турецкой лошади Муслюм. Точно такая же!

Йовайша приподнял со стола гипсовую голову, запустил внутрь руку, вынул кисточку. Она покоилась как бы в мозгу.

Так в тот памятный вечер Йовайша подарил мне свой талисман. Бережно сохранённый в годы ученья в школе и университете, пронесённый сквозь все фронтовые годы. Хранимый всю жизнь… Ещё школьником он стал интересоваться востоком, Тибетом, позже начал изучать творения мудрецов Лхасы, выучил санскрит… В конце концов основал лабораторию по изучению скрытых возможностей человека.

– С какой стати вы отдаёте мне эту реликвию? И что я с ней должен делать?

– Ничего. Моё время вышло.

Вот какова была первая твоя игрушка! Теперь тебя занимают другие вещицы – зайчики, куклы... Наша мама Марина, к сожалению, не спросясь, недавно отдала ту кисточку какому-то крохотному малышу. Точно такая же кисточка вернулась сегодня. Вот что самое удивительное, а не то, что лошадь умеет чи-хать!
24
Вдруг я вижу всё это в последний раз? Яхту с турецким флагом, как всегда зачаленную у длинного пирса, полосу ещё пустого пляжа со стеной сосен на заднем плане, горы.

Ничего! Пока жив, пока пишу первую часть Большой книги, работа, как плот, будет нести меня над всеми катастрофами и болезнями изо дня в день навстречу тебе.

И ты тоже потихоньку, но всё заметнее начинаешь двигаться навстречу тому, что пишется на этих страницах. Сегодня, направляясь вслед за мамой мимо терраски, вдруг обернулась, опять крикнула:

– Папа! Пиши свою книжку хорошо!

Я вскочил, даже отдал честь, мол, будет исполнено. А ты стрекотнула по тропинке к ожидающей в отдалении матери.

Грохочут цикады. Не работается. Нельзя делать слишком больших перерывов. Поездка на Родос сорвала привычный ритм. Томит нелепое желание вернуться с терраски в комнату, еще раз глянуть на вчерашнюю красную кисточку, а потом пойти и взглянуть на хозяина лошадки по имени Муслюм.

В конце концов, вместо того, чтобы исполнить твоё приказание, я выхожу из тенистого, прохладного бунгало, где тихо гудит кондиционер, в пятидесятиградусный зной. Не без труда пролезаю в длинную щель бетонной ограды, отделяющей наш сосновый рай от раскалённого асфальта пустынной улицы. Чуть выше в гору, по рассказам Марины, находится вход в сад отеля, где в сарае живёт лошадь и прыгают кролики.

Иду в короткой тени оплетённых плющом заборов и думаю о том, как повелительно определила всю жизнь Йовайши встреча с Далай-ламой, красная кисточка. Так или иначе, ему, Льву Владимировичу, повезло. Исследовал, быть может, самое волнующее, что есть в человеке. То, что назвали словом «интуиция».

Только прислоняюсь отдохнуть к стволу высокой пальмы, бросающей тень на асфальт, как с радостью слышу – приближается автомобиль. Поднимаю руку, прошу остановившегося водителя, чтобы подбросил немного вперёд, до входа в отель.

Тот неожиданно открывает дверцу со своей стороны, вываливается из машины и исчезает. Сразу становится не виден. Через секунду, обогнув капот, подползает ко мне на обрубках ног с приделанными подошвами из толстой кожи. Манит за собой. Отпирает ключиком багажник. Там в раскрытой коробке рядком уложены странноватые штуки. Не сразу соображаю, что это – пластиковые крючки для одежды, выполненные в виде мужских членов.

– Что ж… Каждый промышляет, как может, – бормочу я, отшатываясь.

Несчастный инвалид захлопывает багажник, уезжает дальше искать покупателей. А я поднимаюсь по раскалённой, как сауна, улице, стараюсь жаться к тенёчку от высокой белёной стены. Она навкось рассечена глубокой трещиной.

Слепящая стена. Трещина.

Меня отбрасывает назад во времени. Больше, чем на шестьдесят лет назад.

Сейчас мне шесть или семь лет. Я приостановился у такой же, нет, у этой самой пышущей жаром стены с трещиной, со свисающим сверху завитком плюща. Это Евпатория, это стена детской библиотеки, из которой я вышел. Жюль Верн «80 тысяч лье под водой», «Сказки братьев Гримм» и – хорошо помню! – целых два номера еще дореволюционных иллюстрированных журнала «Вокруг света». Тащить это богатство тяжело, неудобно, но я, пользуясь добротой старушки-библиотекарши, в очередной раз пожадничал.

Двигаюсь здесь, в Турции, дальше вдоль стены, и одновременно иду в Евпатории, в Крыму, больше шестидесяти лет назад, куда мама привезла меня на грязи лечить ногу – последствия полиомиелита. Через день ездим на летнем трамвайчике с полотняными стенами в Майнаки. Там по деревянному, заляпанному помосту санитарка проводит меня под зонт, укладывает на топчан, обкладывает до бедра больную ногу черной вонючей грязью, в которой густо снуют какие-то целебные синие и красные червячки. Надо лежать, обливаясь потом, кажется, час. Потом та же санитарка уводит с солнца в тень душевой, где тебя обмывают из шланга тоже якобы целебной рапой – чудовищно солёной водой из лимана.

Насмотрелся же я там уродств, детей-калек! Материнского горя! Может быть, поэтому так хотелось уйти в иную действительность вместе с героями Жюля Верна или Майн Рида. Может быть, поэтому я так рано научился читать. Утром и на закате мама водила на море. Научился плавать, вместе с греком-лодочником дядей Костей грести, ловить самодуром ставридок, барабулек… Твоя бабушка Белла побаивалась за меня: ни плавать, ни ловить рыбу она не умела. Вынимала меня из лодки, целовала, говорила: «Учись, учись быть сильным, сыночек!» Порой у неё вырывалось: «Что с тобой будет, когда я умру?..» Ей было тогда то ли тридцать пять, то ли тридцать шесть.

Трещина в высокой ограде осталась позади, тащусь, уже теперешний, и думаю: «Никочка-Вероникочка, а что будет с тобой, когда меня не станет?»

Витая решётка полуоткрытых ворот в душную зелень парка, кипарисы, цветущие кусты олеандров. Справа за ними сарай, возле которого стоит тележка с тентом, отороченным красными кисточками, бубенчиками.

Их много, слишком много, этих уникальных кисточек. Ширпотреб мистики. Подхожу, трогаю их, задеваю за один из колокольчиков. Из темноты сарая выглядывает человек. Усталый, усатый. Вопросительно смотрит. Тычу в себя пальцем, говорю, что я – отец Ники, повторяю по-турецки – ата Ника. Ата.

Улыбается, кивает. Тотчас выносит из глубины сарая табуретку с сиденьем из соломы. Я благодарен ему, но, прежде чем сесть и вытянуть ноги, захожу в сарай, разглядываю жующую сено лошадку Муслюм, белых кроликов в большой проволочной клетке. Тень. Сладковатый запах навоза, увядшей травы. Кажется, впервые оказался там, где ты уже побывала, а я ещё не был.

Блаженствую, сидя на табуретке у двери, благодарно принимаю из рук возчика пластиковый стаканчик с холодной водой, налитой из пластиковой же бутыли.

– Якши? – спрашивает он.

– Якши! Спасибо.

– Ника-Вероника якши! – улыбка освещает его усталое лицо.

Он тоже тычет себя пальцем в грудь:

– Мамуд!

– Махмуд?

– Махмуд-Махмуд, – соглашается он и вдруг воздевает руку куда-то к горам, пригибается ко мне, пытаясь в чем-то убедить.

Минут через тридцать я, к собственному изумлению, сижу, свесив ноги, на тележке вместе с Махмудом, управляющим лошадью. Красные кисточки тента покачиваются над головой, позванивают бубенчики.

Муслюм, кажется, сама знает дорогу. Такое впечатление, что возчику и не нужно её направлять. Она бодро тянет тележку вверх по закоулкам между оградами. Кроме нас она везёт ещё и большое пластиковое ведро, набитое перемешанными со льдом морскими рыбинами. Придерживая его, приятно ощущать прохладу и запах моря.

Может позволить себе человек на отдыхе какое-нибудь сумасбродство? Сколько я понял, Махмуд пригласил меня прокатиться с ним в горы к родственникам. Он везёт им пойманную сетями рыбу, чтобы в качества ответного дара получить то ли барана, то ли его часть.

Собственно говоря, это уже второе моё сумасбродство. Первое – поездка на Родос. Но теперь Марина будет волноваться. Даже записки не оставлено… Вернутся они с моря, из бассейна – куда делся? В самую жару. Да ещё дверь не запер.

Хоть спрыгивай с тележки и чапай обратно. Поздно. Мы уже в горах. Безлесных. Покрытых по серо-жёлтым склонам, словно узорчатой вышивкой, пучками кустов.

Безоблачное небо, крутые волны горных вершин над головой, полузабытый цокот копыт по щебёнке дороги. У нас в России возчик затянул бы какую-нибудь песню, затеял бы разговор. Махмуд молчит, как молчат горы. Только кузнечики стрекочут вдоль края дороги, да какие-то птички с писком внезапно прошмыгивают перед глазами.

Сижу, ссутулясь, в обнимку с ведром. Меня, наверное, можно принять за какого-нибудь турецкого старика. Ты знаешь, о чём я думаю? Пройдёт несколько лет, и, если я ещё буду жив, ты станешь стесняться моего морщинистого тела, усталых мешков под глазами, моей хромоты. И мама Марина начнёт стесняться, если уже не начала. Это, наверное, неизбежно. Не лучше ли однажды вот так исчезнуть в чужих горах или уплыть на рассвете в море? Горько-солёное море…

А ещё лучше было бы навеки уснуть в пронизанной лунным светом воде того длинного, извилистого лесного пруда, где я когда-то в молодости пытался с вечера ловить на удочку карасей, а потом решил оставить это дело до утра, разделся голышом, поплыл в лунном свете среди мокрой тяжести цветущих кувшинок, тихих всплесков рыбы. Пруду, казалось, конца не было. Как жизни. Тихо плыл среди щёлканья соловьев и единственное, о чем глупо беспокоился, это чтобы не спёрли мою оставленную на берегу одежду и удочку. Между тем, окрест на километры никого не было.

Эта луна, эти соловьи, надежда встретить когда-нибудь любимую девушку…

Потягиваюсь замлевшим от долгого лежанья на тележке телом. Оказывается, я спал! Ведра с рыбой нет. Тележка стоит в тени векового дерева. Грецкого ореха. Отпряженная Муслюм мирно пасется поодаль за деревянной изгородью.

Перенестись из лунного пруда, из пятнадцати лет, сюда, на перевал, откуда далеко внизу видно заходящее солнце, ощутить ключевую прохладу и чистоту воздуха – чем не волшебство, подаренное красной кисточкой? Омытый в живой воде юности, соскакиваю с тележки. Сильный и молодой, как когда-то, иду на звук голосов, запах дымка.

За углом невзрачного одинокого домика с пристройкой и садом на самом краю дороги Махмуд помогает двум женщинам и старику выставлять пластиковые ящики с овощами и фруктами. Только что вымытыми. На всём блестят капли воды – на грудах помидор, яблок, инжире, грушах, кистях винограда. Даже на картофеле.

Махмуд оглядывается, делает жест, мол, подождите. Вижу мальчика, стоящего у железной жаровни на треноге, он что-то там переворачивает.

Перехожу шоссе, потихоньку взбираюсь к вершине холма. Отсюда становится видно, что дом родственников Махмуда является ещё и придорожным ресторанчиком с четырьмя столиками под выгоревшим тентом с коротенькой стойкой бара за ними.

Сверху странно наблюдать усталую от долгого пути звезду солнца, уплывающую к западу, туда, где предощущают вечер Стамбул, Афины, Рим… Жалею, что нет с собой фотоаппарата.

Вдруг приходит осознание: за годы жизни мне тоже дано было проделать этот путь: от Дальнего востока, от острова Шикотан, через Сибирь, Центральную Азию, всю Европу до Мадрида, до Испании. И от Северного полярного круга, от Воркуты, до Египта, до Асуана, лежащего почти на экваторе, тоже везде был. Получается, нахожусь сейчас на перекрестье всех своих путей…

Всю жизнь без гроша в кармане, а как-то так таинственно получалось, что я смог увидеть необъятную красоту мира.

Осеняет догадка: шоссе внизу – та самая древняя дорога, по которой из Иерусалима через перевалы шли апостолы по Малой Азии. Именно здесь они и проходили туда на запад, к Афинам, Риму, несли весть о самом невероятном событии в истории человечества. Христос не давал им никаких красных кисточек, не сулил сладкой жизни.

Разболелась нога. Усаживаюсь на выступ скалы, уткнув лицо в ладони.

…Что бы сказали они, прочтя мои книги? Что бы сказал Христос? Единственное, что могу сказать в свое оправдание, – я был искренен, старался не врать.

Снизу доносятся крики. Это мальчик и Махмуд зовут отведать зажаренной на углях баранины.


25
Ничего невозможно с собой взять. Ни этого вечера в горах, ни падающей на запад звезды солнца, ни ласкового прикосновения руки бабушки, предлагающей выпить после баранины крепкого чая из суженного в талии стаканчика с золотистым ободком.

Всё останется в памяти или, в лучшем случае, на этих страницах.

Все, что ни есть, даётся во временное пользование. Когда-нибудь в моей московской квартире будут жить другие люди, пока она вообще сохранится; как дым, развеются с подоконников любимые растения, фотографии со стен, книги с оставленными мне автографами Пастернака, Шкловского, Чуковского, Александра Меня… Вряд ли тебе, твоим детям и внукам всё это удастся сохранить, да и будет ли это добро иметь для них значение? Не говоря уже о моих бумагах – неопубликованных рукописях, сотнях набросков.

С помощью Махмуда и доброй лошадки Муслюм я успел спуститься с гор ещё до того, как ты уснула. Привёз тебе в подарок роскошную кисть розового винограда без косточек, а маме Марине – пакет любимых ею плодов инжира, называемого в Библии смоквой. Всё та же бабушка передала эти гостинцы. Наверняка уже зная что-то от Махмуда о тебе и маме.

Только это бескорыстье, эту любовь, наверное, и можно сохранить в благодарной душе, навсегда унести с собой за край жизни.

Мама переволновалась из-за моего отсутствия. Сидит сейчас на терраске, читает при свете лампы взятую из Москвы Библию. А я, накормив виноградом, усыпляю тебя с помощью всякого рода фантастических историй. Виноградная кисть благоухает в пластиковой миске рядом на тумбочке. Ты крепко держишь меня за палец, кажется, уже спишь. Но едва я пытаюсь освободить руку – просыпаешься, требуешь: «Ещё сказочку», крепче ухватываешься за палец. Единственную опору в мире надвигающегося сна.

Фантазия моя иссякла. Удобнее примостясь на краю постели, убаюкиваю тебя, тихо напеваю: «Спи, моя радость, усни. В доме погасли огни…»

И одновременно… Наверное, начало ноября. В стылом сумраке кружат белые мухи. Движемся по чавкающей грязью дороге от кирпичного флигеля детдомовских спален к такому же облезлому, обгрызенному временем флигелю столовой. Там же находится и квартирка моего провожатого – знаменитого Семена Калабалина, бывшего уголовника, героя книги Макаренко «Педагогическая поэма», бывшего командира ложного партизанского отряда, созданного фашистами для уничтожения подлинных партизан. Разоблачённого и расстрелянного гестапо. Чудом выживший, волочащий ногу. После войны он добровольно взял на себя тягчайший крест: выпросил в Министерстве просвещения самый захудалый детский дом, расположенный в разрушенном имении. И вот пригласил меня выступить со стихами и весёлыми рассказами перед детьми.

Выступил. В одной из спален. Клуба у них нет. Ребятня сидела на кроватях, накинув пальтишки. Отопление плохое, печное. Я промёрз. «Ничего, – говорит Калабалин, – сейчас придём ко мне, выпьем, жена обещала картошки сварить».

Из сумрака возникает девочка, простоволосая, лет семи. Бежит навстречу, в расстёгнутом пальтеце, при виде нас испуганно шарахается на обочину.

– Стой! – Калабалин жёстко ухватывает её за воротник. – Опять тащишь?!

Никогда потом не видел я таких испуганных глаз, такого взгляда, умоляющего о пощаде.

Калабалин резким движением задирает свитерок на худеньком тельце девочки, и оттуда, из-за пазухи в стылую грязь летят объедки, корки хлеба, кусочки сахара.

Отнимаю у него ребёнка, прижимаю к себе. Девочка судорожно ухватывает меня за руку, за палец, как гибнущий, тонущий человек.

– Лизка, ещё раз поймаю – попадёшь на Совет командиров! – угрожающе рявкает Калабалин и, отпустив девочку, объясняет: – Чего-чего, а питания добился для них по высшей категории. И шефы есть – две текстильных фабрики. Свою свиноферму завели, парник… И всё же каждый раз тащит с ужина под подушку объедки со всех столов. Бродяжничала, ни отца, ни матери, никого. Заикается. Жена еле от вшей отмыла.

…Потом мы ужинали у Калабалина. Комнатка была наполнена паром от котелка горячей картошки в мундире. Пили водку, закусывая селёдкой и колбасой, которую я привёз из Москвы. За чаем он с горечью рассказал о том, что к нему до сих пор приезжают кгбисты, пытаются так или иначе вырвать признание, будто он глубоко законспирированный немецкий шпион, ибо невозможно иначе уцелеть после расстрела. Даже к детдомовским детям подкатываются, чтобы следили за шоколадку, с кем встречается директор, кто к нему наезжает…

– А всего-то выкопали меня ночью партизаны из братской могилы в лесу и переправили самолётом в госпиталь на большую землю.

Спросил его о том, как это он ухитрился втереться в доверие к эсэсовцам. Калабалин ответил, что это – секрет, о котором он дал подписку не говорить.


Каталог: russian -> books -> doc
russian -> Список участников Абдуллаев
russian -> Интернет-ресурсы по круговороту азота и приземному озону
russian -> Просвещенный абсолютизм. Екатерина II
russian -> Примеры Водно-болотных угодий на территории РФ. Ценные природные территории водосборного бассейна восточной части Финского залива
russian -> Пояснительная записка Составители: Крупко А. И., учитель русского языка и литературы мбоу гимназия №6, методист гимц ро по русскому языку
doc -> Сочинение уильяма мьюира, K. C. S. I. Д-ра юстиции, D. C. L., Д-ра философии (болонья)
doc -> Сэмьюэл м. Цвемер


Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   35


©netref.ru 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет