Навстречу Нике



бет5/35
Дата17.05.2020
өлшемі5.33 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   35

– Что ты всё сидишь в темноте? – раздается с терраски тихий голос Марины. – Иди сюда. Давай помолимся вместе.
26
Утром после купанья развешивал для просушки плавки и полотенце на перилах терраски. Шлёпал босиком, наступил на что-то маленькое, круглое. Поднял. Это оказалась белая пуговичка.

– Откуда она? – спросил я, поднеся её к твоим глазам.

– Из белой страны.

Если вспомнить о том, что ты ещё не достигла двухлетнего возраста, поневоле опешишь.

Чем больше накапливается листов в этой рукописи, тем чаще спохватываюсь: с кем это я разговариваю, для кого всё это пишу? Для Ники той, которая сейчас, стоя на коленках в пластиковом кресле, почти лежит грудкой на столе и с увлечением малюет авторучкой на обороте моих черновиков, или же для той взрослой девушки Вероники, которая когда-то ещё сможет прочесть первую часть Большой книги?

Ты теперешняя и ты будущая, чем дальше я пишу, тем чаще смешиваетесь в моём сознании, и это осложняет мою задачу: отважно, ничего не упрощая, рассказывать о всё более и более важных, значительных историях, случившихся со мною здесь, в этом мире, куда ты попала такая беззащитная, весёленькая и по-своему мудрая. Как и все детишки. Пока они детишки.

Ну, ладно. Давно хочу поделиться с тобою своим непреходящим изумлением по поводу обычных на первый взгляд вещей.

Никочка, здесь, на Земле, есть не только такие люди, как ты, мама или же я. Есть лилипуты, карлики, есть люди узкоглазые, есть удивительно красивые чернокожие с фиолетовым отливом сенегальцы, есть целые материки, заселённые чернокожими и желтокожими людьми, есть на Севере племена эскимосов с их волшебниками-шаманами, а в африканских лесах – племена совсем маленьких, почти такого же росточка, как ты сейчас, пигмеев. Бывают ещё сиамские близнецы. Горбуны. Чревовещатели. Факиры, обладающие неразгаданным даром гипноза. Обо всём этом диковинном разнообразии тебе ещё предстоит прочесть в других книгах, со многим столкнёшься сама.

Я не факир, не чревовещатель и не шаман, но кое-чему научился в лаборатории у Йовайши и понял, что не зря на одной из первых же страниц Библии говорится, что Бог создал человека «по образу Своему и подобию».

И тебя тоже!

При всём том особенно странно, что вся земля покрыта грубыми шрамами границ, разбита на множество стран. Это делает её похожей на деревенское лоскутное одеяло. Разные племена и народы, как звери, метят границы своих владений.

...Когда мне было уже лет шесть или семь, я упросил своего папу Лёву купить мне на Трубном рынке птичку в клетке. Это было разноцветное, веселое создание – щегол. Он жил вблизи окна на этажерке. Расшвыривал пшено и просо сквозь прутья клетки, брызгался водой. Мама была недовольна. Но именно она ежеутренне вытаскивала заляпанную помётом газету со дна клетки, стелила новую.

Наступила зима. Мне щегол не то чтобы надоел. Я просто перестал обращать на него внимание, бурно опекаемый Ниной и Галей, школьницами, соседками по коммунальной квартире. Они были страшно увлечены модными тогда альбомчиками, заполняемыми стихами и слащавыми переводными картинками. Я был единственный мальчик в их компании. Поэтому они писали в заведённый для меня альбомчик такие, например, послания:

«Вы прекрасны, словно роза,

Только разница одна:

Роза вянет от мороза,

Вы же, Вова, никогда!»

Они же заботливо вытирали мне сопли, заставляли мыть руки с мылом и показывали свои аккуратно обёрнутые учебники и тетрадки с промокашками, пеналы, ластики, ручки со стальными пёрышками-вставочками № 86.

Я мечтал тоже стать школьником. Однажды, когда в воскресный день перед Маем мама мыла окно, мы решили выпустить нашу птичку на волю. Клетка с раскрытой дверцей была перенесена на подоконник. Напротив рос брызнувший листвой старый тополь.

Щегол спрыгнул с жёрдочки на порожек клетки, некоторое время о чём-то подумал, затем перелетел на ближайшую ветку тополя. В лучах весеннего солнышка почистил пёрышки, щебетнул, взлетел повыше.

Оглушительное, нарастающее чириканье раздалось в округе. Со всего двора, со всех деревьев стремглав слетались к нашему тополю стайки невесть откуда взявшихся воробьёв. Казалось, их не меньше сотни.

Наш бедный щегол вместо того чтобы, спасаясь, влететь обратно к нам в открытое окно, шмыгнул на другое дерево, потом на крышу дровяного сарая, откуда и упал, насмерть заклёванный за то, что дерзнул вторгнуться на чужую территорию, нарушить границу.

– Чужаков не любят, – сказала твоя бабушка Белла, захлопывая окно. В глазах её стояли слёзы.

Она дала нам картонную коробочку, мы с отцом вышли и похоронили у сарая то, что осталось от нашего щегла.

Очень скоро, кажется, в то же лето, я вспомнил эту мамину фразу.

В те времена ещё бродили по московским дворам то деревенские бабы-молочницы, продающие из бидонов молоко от своих подмосковных буренок, то страшноватые цыгане с облезлым медведем на цепи, который танцевал под бубен, то – никогда не забыть! – юные брат и сестра – акробаты. Для них из окон на разостланный платок особенно щедро летели гривенники, бумажные рубли и даже десятки с вложенными в них для тяжести конфетками.

Однажды во двор вошёл, уже не в первый раз, диковинный человек. Язык не поворачивается назвать его старьёвщиком, хоть он и взывал, медленно обходя двор: «Старьё берьём, покупаем-продаём!»

Во все глаза глядел я всё из того же окна. Это был худой человек в длинном до пят синем плотно запахнутом стёганом халате и толстой косой. Чёрной до синевы. За спиной и на груди он нёс по длинному мешку. Я уже знал, что в них находится: в том, что за спиной – всякая матерчатая рухлядь, тряпки, старые рубашки; передний же мешок был набит серебристыми мячиками на длинных резинках, деревянными свистульками. Если подуть, из них выдувался резиновый шарик и раздавался звук «Уди-уди!»; бумажные веера с нарисованными на них пагодами, дракончиками или неслыханной красоты цветами; карманные зеркальца и яркие, похожие на большие конфеты, хлопушки.

Как ни странно, все эти вещицы, столь заманчивые для ребятни нашего двора и даже для Гали и Нины, меня не так прельщали, как сам этот всегда улыбающийся узкоглазый человек, который вместе с мешками невидимо, но явственно даже для меня влачил груз одиночества. Его, как почему-то и всех китайцев в Москве называли Ходя.

Да, он был китаец. Самый настоящий. И-но-стра-нец, житель далёкой, загадочной страны – Китая.

Когда по радио, по папиному ламповому приёмнику пели песенку из кинофильма – «Любимый город в синей дымке тает…», мне слышалось: «в синий дым Китая»! Так я и напевал, когда меня никто не слышал.

Этот любимый мною Ходя менял свои замечательные игрушки на никому не нужные драные вещи. Куда он их потом сдавал, что с ними делал – не знаю. Знаю только, что старая папина гимнастёрка, почти новое вафельное полотенце и один протёртый шерстяной носок были утянуты мною из дома после того, как наш дворник дядя Федя, всегда подвыпивший, пытался метлою под зад изгнать китайца со двора, с чужой территории. Тогда-то я, наскоро нахватав все эти вещи, кинулся за Ходей на улицу – наш похожий на деревню Второй Лавровский переулок. Догнал, отдал, получил от китайца серебряный мячик с резинкой, хлопушку и веер. Долго смотрел ему вслед.

Смотрю до сих пор… И щегла вижу, помню, у него были выклеваны глаза.

…По тропинке под соснами с ручной тележкой, ведром и метлой передвигается мальчик, собирающий мусор, пустые пластиковые бутылки. Издали улыбается мне. Да это же родственник Махмуда, тот самый, что пёк на углях баранину там, вверху на перевале.

Почему-то чуть отлегает от сердца.

27
– Тебе видно, где мама?

– Там, – отвечаешь ты, указывая в сторону взбаламученных купальщиками прибрежных волн.

– Нет, ты показываешь на море вообще, а я хочу знать, где сейчас плавает мама Марина.

Ты с готовностью становишься ногами на стул, вытягиваешь шейку, добросовестно озираешь панораму пляжа и, наконец, радостно тычешь пальцем в сторону зачаленной яхты:

– Там! Около кораблика! Хочу к маме!

– Минуточку! Мы же с тобою сидим в баре, как большие. Мы ведь договорились, что дадим маме возможность поплавать одной, а потом она оденется, придёт к нам, и мы угостим её соком. И пиццей, если захочет.

– А почему мы не кушаем пиццу?

– Я же тебе предлагал!

– Не хочу. А ты почему не ешь пиццу? Пьёшь свой невкусный кофе.

– Не люблю.

– Рассказывай!

– Про что?

– Про зверей! Обещал!

– Конечно. Я просто беспокоюсь о маме. Пей сок и слушай. Если захочешь – попрошу принести ещё.

– А мороженое?

– Мороженое – это если мама разрешит.

Мы сидим за столиком в тени выгоревшего полотняного навеса. Из-за стойки бара доносится восточная музыка. Ты потягиваешь через пластиковую трубочку вишнёвый сок из картонной упаковки.

До отъезда остаётся меньше недели. Марина, занятая тобой, совсем не отдохнула, ни разу не смогла даже поплавать без тебя, без резинового круга. Решил каждый вечер перед ужином отпускать её в море. Хотя и тревожусь: боится глубины. Обещала плавать только вдоль берега, чтобы в любую секунду иметь возможность достать дно ногами.

Между прочим, ощущения надёжности, безопасности у меня самого, если подумать, никогда в жизни не было. Разве что в ранние годы, пока я был под крылом мамы, пока не пошёл в школу. Столько раз мог просто погибнуть, и тебя не было бы на свете.

Например, неожиданно для себя возглавил восстание казаков в станице Клетской, бежал от неминуемой расправы на самолёте. Был мне тогда двадцать один год.

Про это я тебе, пожалуй, теперь рассказывать не стану. Когда-нибудь прочтёшь в книге «Здесь и теперь».

– Папочка, почему ты молчишь? Ничего не рассказываешь?

– Извини. Задумался.

– Про кого? Про зверей?

– Про них… Сейчас расскажу. Только посмотри, пожалуйста, ещё раз как там наша Марина?

Ты с готовностью поднимаешься на стул, просияв, кричишь чуть не на весь пляж:

– А вот она, мама!

Со стула кидаешься на руки к матери. Коротко стриженной, влажной от моря. Одетой в широкий турецкий сарафан.

Так молода ещё твоя мама. Так хочется вам обеим счастья…

– Ты мало купалась. Почему?

– Скучно без Никочки, без тебя. Не представляю, как можешь ты один так подолгу плавать… Вставай! Все уже идут ужинать.

– А про зверей! Папа обещал про зверей! – ты готова заплакать.

– Хорошо, идите в столовую. Сделаю заплывчик на полчаса и приду. А потом, после ужина расскажу про то, как меня чуть не утопил морской лев.

28
Над соснами всплыла золотая лодочка турецкого месяца. Цикады разом умолкли, улеглись спать. Теплынь. Все трое мы сидим в темноте терраски. Ты блаженствуешь на руках матери – сосёшь, как маленькая, молочко из её груди и, как большая, слушаешь, что рассказывает папа.

Сегодня днём много спала, и я надеюсь, что ты не успеешь задремать до конца моей истории.

– Когда папе Володе было девятнадцать лет, он пришел в Зоопарк с бумажкой из Литературного института и заявил, что хочет ознакомиться с жизнью зверей… В Дирекции его встретили доброжелательно, сказали: жизнь зверей в неволе есть уникальное явление, которое, безусловно, ещё не нашло достойного отражения в литературе.

Человеку со стороны можно было посещать этот заповедный мир в центре Москвы лишь с восьми до десяти часов утра, то есть до часа открытия Зоопарка для широкой публики.

Что делать! Через несколько дней во тьме и мраке ледяного декабрьского утра папа Володя – будущий писатель невесть зачем ехал на троллейбусе № 8 к Зоопарку. Ехал и вспоминал, как маленьким мальчиком впервые вместе с папой посетил город зверей. Стояло лето. У нас с собой был аппарат «Фотокор» с набором кассет. От того посещения Зоопарка осталось две фотографии: папа сидит на скамейке и я сижу на той же скамейке. Почему-то никаких зверей. Сфотографировали друг друга. Сколько я помню, меня больше всего поразили слоны. И попугаи в вольере.

– Хочу про слона, – говоришь ты, отрываясь от материнской груди.

– Будет, будет тебе про слона. Подожди. Я ведь и для мамы рассказываю.

Мама Марина перекладывает тебя к другой груди. В свете месяца видно, как ты напряжённо косишь на меня одним глазом, боясь пропустить самое интересное.

– С тех пор я в зоопарке не был, потому что потом пошёл в школу, потом чуть не год заняла операция на полупарализованной ноге с последующим лежанием в гипсе. А потом началась война... Короче говоря, я ехал в Зоопарк второй раз в жизни. С намерением сразу же направиться к слону.

– А слон не кусается? – спрашиваешь ты, на секунду выпуская грудь.

– Боишься, чтобы папу слон не укусил?

– Да, боюсь.

– В то утро я к слону не попал. Оказалось – нельзя, там генеральная уборка. Тогда я попросился к попугаям, и меня направили в отдел тропических пернатых. Ника! Вокруг было ещё темно, холодно – мороз градусов пятнадцать, а я попал в залитое ярким электрическим светом тёплое помещение, где в высоченном проволочном вольере порхали, щебетали, распевали свои песенки, наверное, сотни разноцветных птиц. Некоторые, особенно юркая птичья мелочь, славили наступающий день, сидя в отдельных клетках, остальные свободно летали и лазали по всему вольеру.

– А есть у вас говорящие попугаи? – спросил я, держа наготове авторучку и раскрытый блокнот, чтобы заполнять его совершенно ненужными на самом деле цифрами и сведениями, сообщаемыми сопровождающей меня заведующей сектором пернатых.

– Есть! – радостно кивнула она. – Один из них – белый какаду, как раз перед нами.

И действительно, уцепившись за проволочную сетку когтистыми лапами, одетыми в белые штаны, вывернув голову с хохолком снизу вверх, большой белый какаду смотрел прямо на меня, как мне показалось с нескрываемой иронией.

– Как бы сделать, чтобы он заговорил?

Не успел я – Владимир Файнберг, Володя, в детстве – Вова, произнести эту фразу, как попугай громко, явственно гаркнул:

– Во-во-чка!

Я чуть не грохнулся на пол.

…Мама Марина смеётся и заявляет, что уже слышала от меня эту историю.

– В первый же день, когда я пришла к тебе в гости.

– Точно. И про слона рассказал? И про морского льва?

– Вот про эти твои приключения я ещё не слышала.

– А морской лев кусается?

– Возможно… Но теперь слушайте про слона. На следующее утро я направился в слоновник. Это было большое бетонное помещение. Служитель-дяденька в синем сатиновом халате, надетом поверх ватника, предупрежденный своим начальством, встретил меня без особого восторга.

Зимнее жилище слонов было разгорожено металлическим забором на две неравные части. В большей, куда я попал, покачивался и помахивал хоботом слонище, рядом с ним – слонёнок, очень миленький, чистенький. Так и хотелось его погладить. За забором стоял другой слон, как выяснилось, мама этого малыша.

Почему она была отделена от слона-папы и слоника-сыночка, которого, как сказал служитель, звали Карат, я спросить не догадался.

При моём появлении слониха захлопала большими ушами, перестала что-то выискивать хоботом в корыте, наполненном крупно нарубленными варёными овощами и уставилась на меня маленькими глазками.

У слонов был завтрак. Служитель сказал, что сейчас принесёт еду для слона и его сына, и вышел в соседнее помещение.

Слон был огромный. Из его морщинистой серой кожи, как мне показалось, кое-где росли былинки и даже кустики. Он настолько добродушно покачивал хоботом, что я позволил себе без всякого опасения приблизиться к Каратику. Малыш был почти такого же роста, как я. Погладил его по голове.

Вдруг слониха угрожающе взвизгнула. Я отдёрнул руку и в этот момент почувствовал, что поднимаюсь в воздух.

Марина хохочет. Ты же ничего не понимаешь, напряжённо глядишь на меня.

– Ничего смешного! Во всяком случае, тогда было не до смеха. Слон обвил меня хоботом за талию и медленно поднимал к бетонному потолку. Мог разбить об него мою башку, как яйцо, или швырнуть на пол, растоптать.

Сверху увидел я перепуганное лицо служителя, внёсшего таз со свёклой.

Он шваркнул таз на пол, кинулся за дверь, вбежал обратно с веником. Слон, издав трубный звук, начал плавно опускать меня. Бережно поставил на ноги. Схватил хоботом веник и отправил его в рот. Начал медленно, со смаком жевать. Служитель сказал, что это – вкуснятина для слонов.

– Я тоже хочу веник! – заявляешь ты.

– Не мешай папе рассказывать. Тебе уже спать пора. Десятый час.

– Ладно-ладно, сейчас кончу. После этого приключения я ещё чуть ли не месяц добросовестно, как на работу, ездил по утрам в Зоопарк, изучал повадки рыб, обезьян, вообще млекопитающих – хищных и травоядных, а также жизнь гадов – змей и крокодилов. Познакомился и подружился с ягуарёнком Примой. Узнал, что в Зоопарке работает какой-то старик-служитель, который не раз видел приходившего сюда Льва Толстого и даже беседовал с ним!

Миновали оттепельные, слякотные новогодние праздники. В начале января вновь ударили морозы, да такие, что в ГУМе, в жилых домах замерзало отопление, взрывались газовые трубы.

…В двух свитерах, в пальто с меховым воротником и ватиновой подкладкой, в шапке-ушанке шёл ваш папа Володя по аллее Зоопарка. В небе ещё светили звезды. Снег скрипел под подошвами валенок. Подойдя к незаметно стоящему у забора каменному домику, покрытому облупившейся коричневой краской, я нажал кнопку звонка у двери, и дряхлый старик-служитель впустил меня в тесную дежурку, где первым, что я увидел, был стоящий на электроплитке кипящий чайник. Для согрева стакан чая и сухие московские бараночки были мне немедленно предложены. Сидя на табуретке, я благодушно расстегнул пальто, попивал чай и расспрашивал о Льве Толстом.

Конечно же, старичок ничего особенного не смог сообщить о великом писателе, кроме того, что тот тоже, как я, носил валенки. Толстой имел совершенно седую бороду, а шапочка у него была круглая, без ушей.

– Назвал своего прохиндея в честь его имени, – сказал служитель, берясь за ручку ведра с оттаявшей навагой. – Сжирает за утро сколько ни дашь.

– Это кто же?

– Морской лев.

Едва мы показались из дежурки, морской лев Лёва с шумом и брызгами вынырнул из обложенного потрескавшимся кафелем небольшого бассейна.

Служитель встал на край этого водоёма, где помимо Лёвы в изобилии плавали его какашки, автомобильная шина и детский мячик, поставил ведро рядом с собой и начал подбрасывать в воздух рыбку за рыбкой. Животное высоко выпрыгивало из воды, хватало на лету навагу, с грохотом плюхалось обратно, чтобы взвиться за новой порцией. Нет, это ластоногое ничем не было похоже на Толстого, зато оно оказалось копией другого лично знакомого мне писателя – Виктора Борисовича Шкловского! Круглая, безволосая голова, маленькие живые глазки, белые щетинистые усы.

Навага в ведре убывала. Мне тоже захотелось покормить Лёву. Кто знает, представится ли ещё когда-нибудь такой случай!

Смотритель передал мне ведро и вышел в дежурку.

Морской лев с восторгом принимал угощение из моих рук.

– Чай пить ещё будете? – крикнул старик.

Нагибаясь к ведру, чтобы взять одну из последних наваг, я замешкался, повернул голову в сторону дежурки, чтобы ответить. Мощный удар ластом сбросил меня в ледяную, вонючую воду.

В валенках, разом отяжелевшем пальто, шапке-ушанке я беспомощно отбивался от обрадовавшегося зверя. Конечно, ему было скучно торчать здесь в одиночестве. Он был явно настроен поиграть. Легко куснул меня за плечо. Ластом подтолкнул ко мне мячик.

Я заорал от страха. Служитель был уже тут как тут. Матерясь, махал в воздухе одной рыбиной, другой. Пока лев Лёва подпрыгивал за ними, я судорожно уцепился за скользкий край бассейна и ухитрился вылезти. С меня текло. Один валенок остался в воде.

Примерно через час, переодетый добрым служителем в другие валенки, стёганые брюки и куртку, я ехал в троллейбусе № 8 со свёрнутой в узел своей гнусно пахнущей одеждой… Вечером мама Белла заставила меня вынести всё это на помойку.

– Ника давно заснула, – говорит Марина, – и не узнала, как мог бесславно погибнуть её папа.

– Ничего! Прочтёт.

29
Я давно предчувствовал, что может наступить этот момент. Только что твоя ручка была в моей. Мы стояли у входа в загадочную, как пещера Алладина, лавочку пряностей, увешанную гирляндами разнообразных тропических перцев, пучками высохших растений, длинными бусами из похожих на орехи невиданных плодов. Мне захотелось их потрогать.

И вот тебя нет рядом.

Марина сейчас где-то на противоположной стороне этого расположенного чуть ли не среди пустыни «Грин шоп центра», выбирает в одном из магазинчиков жилетку на память о Турции. Нам с тобой надоело ждать. Ты потянула меня за руку, и мы пошли по кругу широким плиточным тротуаром мимо открытых дверей магазинов и лавочек с зеркально сверкающими витринами, набитыми напоказ всякой всячиной, вовсе не нужной для существования, к которому я привык. Дразнящий запах пряностей потянул меня сюда…

Тебя нет ни там, ни вокруг. Не видно и в зелёном оазисе, скрывающем рыбный ресторанчик у фонтана, куда мы хотели зайти напоследок, ведь завтра – всё, уезжаем.

Словно не было тебя. Мечусь, заглядываю в двери магазинов, зову. В голове мелькают кадры московской телехроники: обезумевшее лицо матери, у которой украли из коляски грудного ребёнка, трёхлетняя Нина, вырванная из лап содержателей притона развратников, близнецы – братик и сестричка, в качестве заложников прикованные наручниками к батарее отопления…

Вроде, и народа-то почти никого. Некому её было красть! Пусто! Из-за банкротства страны туристы из России почти перестали прибывать, продавцы, как сонные мухи укрываются от жгучего солнца в тени навесов у своих заведений, играют в нарды, пьют чай. Словно назло, ни одного полицейского.

– Ника! Никочка!

Вдруг из дверей одной из лавочек выскакивает какой-то парень, бросается ко мне, спрашивает по-русски:

– Что случилось? Здравствуйте.

– Дочка! У меня дочка пропала! Только что!

– Я Исмаил. Из Чечни. Помните, на пляже? Когда её видели в последний раз?

– Минут десять назад у лавки пряностей.

– Стойте здесь. Никуда не ходите.

Я вижу, как он бежит к лавке пряностей, затем заскакивает в соседнюю, высовывается из-за открытой двери, машет рукой:

– Идите сюда!

Ноги мои делаются ватными, всё же я иду, бегу.

…Ты сидишь на корточках возле лежащей на циновке кошки с котятами, гладишь их.

– Папочка Володичка, я тоже хочу такого котёнка!

Исмаил что-то говорит по-турецки бородатому продавцу, тот вытаскивает из глубины помещения, увешанного кожаными сумками и куртками, пластиковое кресло, выносит его на воздух к столику под тень тента.

– Отдохните, – говорит Исмаил. – Она всё время была здесь. Дети любят зверей.

…Я и сам, как ты знаешь, люблю зверей. Особенно морских львов, слонов и попугаев. Однако, видит Бог, в первое мгновение я поймал себя на желании как следует шлёпнуть тебя по попке.

Нашей Марины всё нет. Надеюсь, её не похитили. Исмаил выносит мне из магазина чашку с кофе, стакан ледяной воды.

– Отдохните, – повторяет ещё раз и деликатно уходит.

Господи, как хорошо! Какое счастье, что у меня есть ты!

…Ноздрей касается родной, узнаваемый, знакомый с детства запах. Чудесный запах жареной картошки. С корочкой. Или, как говорила мать моей первой школьной учительницы Веры Васильевны, с пеночкой. Волшебство памяти мгновенно делает меня восьмилетним первоклашкой, сидящим вместе со всем нашим классом после уроков в московском дворе под цветущими яблонями. Вера Васильевна и её мама обносят нас тарелками с этой самой поджаристой картошкой. Иногда вместо картошки бывают пирожки. Тоже очень вкусные! Зимою мы теснимся в деревянном доме, весной сидим во дворе на брёвнах. После угощения Вера Васильевна читает нам сказки или короткие рассказики из трёхтомной «Жизни животных» Брема. Ты её увидишь, эту Веру Васильевну. Потому что сохранилось несколько групповых фотографий, сделанных моим папой. Да уж, тот мальчик-инвалид, в момент снимка почему-то привставший на цыпочки с бревна, конечно, помыслить не мог о том, что когда-нибудь будет вот так сидеть на средиземноморском берегу с чашкой кофе в руке и к нему будет идти жена Марина, красивая в только что купленной на последние оставшиеся деньги разноцветной жилетке, а из лавочки ей навстречу выбежишь ты с криком:


Каталог: russian -> books -> doc
russian -> Список участников Абдуллаев
russian -> Интернет-ресурсы по круговороту азота и приземному озону
russian -> Просвещенный абсолютизм. Екатерина II
russian -> Примеры Водно-болотных угодий на территории РФ. Ценные природные территории водосборного бассейна восточной части Финского залива
russian -> Пояснительная записка Составители: Крупко А. И., учитель русского языка и литературы мбоу гимназия №6, методист гимц ро по русскому языку
doc -> Сочинение уильяма мьюира, K. C. S. I. Д-ра юстиции, D. C. L., Д-ра философии (болонья)
doc -> Сэмьюэл м. Цвемер


Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   35


©netref.ru 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет