Навстречу Нике



бет6/35
Дата17.05.2020
өлшемі5.33 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   35

Посмотри, какие хорошенькие котятки!

Мальчиком некрещёным, неверующим, я уже тогда неосознанно чувствовал над собой то, что называется Промыслом Божьим. Хорошо помню, или мне это показалось, цветущие яблони и белые крылья за спинами моей учительницы Веры Васильевны и её мамы.

30
Книга пишется вроде бы как дневник. День за днём рассказываю, какая ты сейчас, как растёшь, что происходит вокруг. И в моём сердце. Надеюсь, тебе и другим людям интересно узнавать, какие приключения стряслись со мною до того, как я стал твоим папой. (Чем дальше, тем этих приключений становилось больше. Если вдуматься – удивительно, что я всё ещё жив и пишу эти строки, которые будут читаться уже в XXI веке, в третьем тысячелетии…) Быть может, исполнится моя мечта – показать, как действует Бог в жизни человека.

Если бы не уже известная тебе история моего знакомства с твоей мамой, если бы не множество других ошеломляющих фактов, доказывающих, что каждый из нас – мелких букашек на Земле – не обойдён пристальным вниманием Творца Солнца, звёзд, всей вселенной, я бы по возвращении из Турции, кажется, имел все основания пасть духом. Особенно после того, как навестил рыдающую вдову моего друга – художника Володи Л.

Я ненавижу свой родной город Москву. И обожаю.

Если бы можно было переиграть жизнь, я бы предпочёл провести молодость в Стамбуле. Или, так и быть, в Париже. Но, с другой стороны, где бы я нашёл там необъяснимую прелесть нашего Бульварного кольца с его улицами и переулками, пухом тополей, Чистыми и Патриаршими прудами? А Замоскворечье? А Триумфальная площадь с Владимиром Маяковским!

Всё это стало составной частью меня. Ничего подобного нет ни в Стамбуле, ни в Париже.

Зато и таких гнилостных денёчков, какие мы застали по возвращении, наверное, не бывает нигде, кроме этого города. Несмотря на то, что сентябрь едва начался, льют ледяные дожди, ржавая листва липнет к мокрым тротуарам. В квартире холодно. Такое впечатление, что вот-вот пойдёт снег.

Горячей воды в кранах нет. В батареях отопления, конечно, тоже. Больше всего мы боимся, чтобы от перемены климата ты не простудилась, не заболела. Тепло одеваем тебя. Да и сами ходим в свитерах.

Ведь была когда-то столица Руси в Киеве. Надо же было передвинуться ей на север, в сторону Ледовитого океана, не отгороженного от великой русской равнины никакими горами!

Несмотря на все старания Толи Дмитриева, добросовестно, дважды в неделю, приезжавшего ухаживать за цветами, несколько растений погибло. Так бывает всегда, стоит мне куда-нибудь уехать.

Но ещё худшая закономерность – ни одно дело, которое должно было быть без меня сделано, не только не сдвинулось. Хуже. Из трёх ненапечатанных романов, которые я задолго до отъезда разнёс по издательствам, два не прочтены, а третья рукопись делась неизвестно куда вместе с исчезнувшим в небытии, прогоревшим издательством.

Оказывается, я настолько люблю этот город, что когда жил на прекрасном греческом острове Скиатос в Эгейском море, я не раз ловил себя на том, что мысленно гуляю то по улице Герцена, то по Ордынке, то обхожу вокруг Кремля, то разгуливаю по Малой Бронной.

...По паркету обеих комнат и кухни странным образом витают островки тополиного пуха. Обычно тополя цветут в июне, а тут сквозь раскрытые фрамуги почему-то столько набралось за август, словно семена тополей спасались здесь от холодного московского лета и дождей. Выметаю их на балкон, собираю в железный совок и, пользуясь отсутствием Марины, ушедшей в магазин, совершаю непедагогический поступок: подпаливаю спичкой эту гору тополиного пуха. К твоему восторгу, она вспыхивает, как порох.

Пока горит, догорает, вспоминаю себя мальчиком, поджигающим тополиный пух, длинными полосами прибившийся вдоль тротуаров. Пламя бежало, как по бикфордову шнуру… И ещё вспоминаю, как какой-то папин начальник пытался привлечь его к разработке «секретной темы» – изготовлению из тополиного пуха сукна для красноармейских шинелей. В Текстильном институте была учреждена даже лаборатория для экспериментов. С надеждой получить сталинскую премию. Твоему дедушке удалось отвертеться от столь многообещающего предложения, ибо он сообразил, что очевидная глупость затеи непреложно повлечет за собою тюрьму, а ненароком и расстрел…

Честно говоря, к этой мысли пришёл он не сам, а под воздействием моей мамы. Помню, как, лёжа с загипсованной ногой после операции, слышал ночью умоляющий мамин шепот: «Не связывайся».

На балконе холодно. Марина, оказывается, вернулась из магазина, варит тебе овощной супчик.

...Итак, рукописи мои не пристроены. Я ни рубля не заработал, да и перспективы никакой.

Пока мама кормит тебя на кухне, расхаживаю в своей комнате вдоль книжных полок, поглядываю на корешки томиков за стёклами. Я, знаешь ли, очень много, запойно читал всю жизнь. Кажется, прочёл всё лучшее. Со временем отобрал только самое любимое, без чего невозможно жить. Несколько раз в год отбраковываю, удаляю неведомо как лезущее со всех сторон чтиво, дарёную лабуду с автографами авторов.

На поверку не так уж и много на свете действительно хороших, необходимых книг. У меня, кажется, и тысячи не наберётся.

...Здравствуй, Уолт Уитмен! Здравствуй, Александр Сергеевич! Здравствуйте, Маяковский, Пастернак, Багрицкий… Вот и Толстой, и Пруст, и Чехов, и дневник Ливингстона, и «Остров Сокровищ», и «Одиссея» с «Илиадой», и Солженицын. Отдельная полка книг моего убитого, неотомщённого друга, моего батюшки Александра Меня.

Собрания сочинений Гёте, Достоевского, Хемингуэя…

Всё это ждёт тебя.

Что до меня, то мне осталось счастье лишь дотрагиваться до этого богатства, порой раскрывать страницы книг, вдыхая застарелый запах табака, оставшийся от тех пятидесяти с лишним лет, когда я курил, ночи напролёт читал. Теперь же только Марина или кто-нибудь из друзей могут заменить мне глаза, почитать вслух. Или же сам с помощью лупы одолеваю 2–3 абзаца… Потом бросаю жалкое занятие. Берегу остатки зрения для того, чтобы мог дописать эту книгу.

Сегодня суббота. Послезавтра Марина выходит на работу. У неё множество дел. Она просит уложить тебя спать. С коляской, которая стоит на балконе, покончено. Ты выросла за лето, вытянулась. Тебе уже год и семь месяцев. В спальне укладываю тебя на диван, укрываю пледом. Задёргиваю шторы. Глаза твои слипаются.

Тихонько подходит Марина, присаживается рядом, гладит меня по затылку.

– Не волнуйся. Всё будет хорошо. Смотри, что я нашла на дне чемодана, – и подаёт красную шерстяную кисточку, подаренную Махмудом.

Усилился шум дождя, слышно, как под ветром чиркают по окнам ветви деревьев. Машинально верчу в руке кисточку, прислушиваюсь к твоему чуть слышному дыханию и думаю о словах утешения: «Всё будет хорошо».

…Много лет назад был у меня друг. У него была жена Настя и маленький сын Вова. Наверное, такой, как ты сейчас. И вот этот Вова заболел. Врач определил воспаление лёгких. К вечеру должна была приехать медсестра и сделать укол пенициллина. А Вове, между прочим, до тех пор никто никогда уколов не делал. Он не знал, что это такое. Я присутствовал при том, как Вовины мама и папа готовили его к этому событию. «Не бойся, – ещё и ещё раз успокаивали они малыша. – Придёт тётя в белом халате, сделает укольчик, и всё будет хорошо».

Вовочка, недоверчиво моргая глазками, повторял: «Всё хорошо».

И вот к вечеру влетела медсестра, торопливо вытащила из своего чемоданчика необходимые причиндалы. И с размаху всадила в заголённую попку Вовы иглу шприца.

«Всё хорошо! – завопил, рыдая, обманутый ребёнок. – Всё хорошо!!!»

Вот о чём вспоминаю я в то время, когда ты, утомлённая перелетом из Турции, спишь.

А Вова, между прочим, семнадцатилетним парнем, спешил утром с дачи встречать любимую девушку, перебегал железнодорожные пути, не заметил налетевшую электричку…


31
Когда, как сейчас, плохая погода, отсутствие добрых новостей, проще говоря, малейшей надежды на то, что мои произведения последних лет когда-нибудь дойдут до тех, кто ищет мои книги, когда всё это и многое другое разом наваливается, забываешь о самом главном: о доверии к Богу.

…Давно мы не были в церкви, давно не участвовали в таинстве благодарения, не причащались.

На следующий день после приезда – рано утром в воскресенье мы выезжаем на моём «запорожце» с ручным управлением за город. Нарушая правила, Марина с тобой на руках сидит справа от меня на переднем сиденье, предупреждает о смене сигнала светофоров, о перебегающих мостовую пешеходах. Если бы ГАИ знало, в каком состоянии зрение у человека, ведущего машину, оно с полным правом должно было бы меня растерзать. Отчаянный парень, я горд тем, что Марина доверяет мне твою и свою жизни.

Утро, как назло, туманное. Дождит. Дворники работают вовсю. Ты досыпаешь на руках матери.

– Марина, глянь на спидометр, с какой скоростью еду?

– Что-то около пятидесяти пяти.

– Ну и хорошо. Успеем.

Тебе было три месяца, когда в подмосковном храме – в Новой деревне ты была крещена. Там же за год до этого венчался я с твоей мамой.

– Остановись. На обочине продают цветы. Кажется, розы, – говорит Марина.

«Розы ему нравились. Розы он любил», – думаю я, выходя из машины.

Старушка в наброшенном на голову прозрачном плаще одиноко стоит у ведёрка с мокрыми розочками. Рядом на траве лежит завёрнутый в тряпку целый кустик тех же роз с корнями.

Не торгуясь, покупаю его. На колючих веточках множество готовых к роспуску бутонов. Может, укоренится в надмогильном холмике, обычно сплошь засаженном цветами, доцветет до глубокой осени. А весной даст свежие побеги… Если не вымерзнет.

Едем дальше по Ярославскому шоссе. Машин в этот час мало. Все, у кого дачи, уехали туда вечером в пятницу или вчера, в субботу.

Хорошо, что у меня нет и никогда не было дачи.

32
Веду машину, думаю о том, что не позже октября нужно будет попросить кого-нибудь, а лучше приехать снова самому и прикопать посаженный кустик роз, прикрыть опавшей листвой, еловым лапником. Может, приживется, будет расти много лет, может, корни достигнут того места, где было сердце…

Нет, невозможно привыкнуть, доченька, к тому, что его тело лежит в деревянном ящике под усыпанной цветами землёй, а над могилой высится большой деревянный крест. Только и остаётся, приехав, прижаться к нему, поцеловать. Летом ли, в стужу, он почему-то всегда тёплый. Словно живой.

Отец Александр всегда был в высшей степени живой. Пожалуй, самый живой из всех существ, каких я когда-либо знал. И всё вокруг него оживало. Я ещё расскажу тебе, как это было со мною. И с другими людьми.

Сколько раз возил я его в этой самой машине по этому самому шоссе. И любая погода становилась прекрасной. Ливень – прекрасным, метель – прекрасной. Глаза мои тогда видели хорошо, но я вёл автомобиль так же осторожно, как сейчас, когда везу тебя с мамой, ибо знал, что Бог доверяет мне жизнь своего Избранника.

Мы с Мариной, да и все, кто знает нас и нашу историю, уверены: это убитый, приползший весь в крови к калитке родного дома отец Александр там, на небе вымолил у Бога нашу встречу с твоей мамой – Мариной Мень. И – самое главное – подарил тебя.

Отец Александр и я, мы оба были не очень-то счастливы в так называемой личной жизни. «Мы с вами сапожники без сапог», – не раз с горечью говаривал он – священник, делавший счастливыми тысячи, десятки тысяч людей. В последние годы жизни любимый сотнями тысяч, известный миллионам, сам он был настолько одинок, что приезжая ко мне в мою обшарпанную, украшенную тропическими растениями квартиру, всякий раз говорил: «Вот я и дома!», опускался на стул и минут десять молча смотрел на висящие в оранжерейке освещённые люминесцентными лампами орхидеи.

Растения эти до сих пор живы, цветут, а отец Александр столько лет как убит. И убийц уже не ищут. Если вообще искали.

Как бы я хотел, чтобы он хоть раз увидел тебя, погладил по вьющимся кудрям, перекрестил…

– Папа Володя, когда мы приедем?

Ты давно проснулась, тебе тесно в комбинезончике, неудобно всё время сидеть на руках матери.

Когда-то одолевал на этом же «запорожце» расстояние от дома до Новой деревни, до церкви за 35–40 минут. Сегодня тащусь около полутора часов. Все ещё не доехал.

Наконец сворачиваю на путепровод, пересекающий поверху Ярославское шоссе, по которому мы ехали. В конце моста – дорожный столбик с табличкой со знаменитым теперь названием – «Новая деревня».

…Как долго были мы в Турции, как давно не видел я этот убогий пейзаж, от которого щемит сердце! Ветхие подмосковные избушки с узорчатыми наличниками вокруг подслеповатых окошек, мокрые от дождика рябины да корявые яблоньки у покосившихся заборов, поспешающие к церкви старушки в платочках и резиновых сапогах. Все они знали батюшку, любили его, помнят. И я их знаю, помню. Только путаю имена.

Останавливаю машину у церковной ограды, выпускаю наружу тебя с мамой, достаю с заднего сиденья кустик роз, завёрнутый в мокрую тряпку. Вспоминаю – в багажнике среди прочего добра должен с весны храниться твой совочек с пластмассовым ведёрком. Так оно и есть. Вручаю тебе, чтобы и ты участвовала в скромном обряде.

…Вот он, старый бревенчатый храм с голубыми куполами-луковками. Несмотря на морось, ярко, словно освещенное солнцем, блестит над ними золото крестов. Из раскрытой двери слышно пение церковного хора. Служба уже началась.

Всё-таки сначала идём к могиле.

Что такое?!

Земляной грядки с цветами над могилой нет. Высокого деревянного креста нет.

Могила наглухо закатана бетоном. С воткнутым в него пузатым каменным крестом, у основания которого сиротливо стоит пол-литровая баночка с астрами.

…Быть может, защитили таким образом от негодяев, не раз грозивших выбросить из гроба останки отца Александра в попытке уничтожить самую память о нем? Или содеяно это, чтобы попросту было меньше хлопот по уходу за могилой?

Заставляю себя подойти к кресту. Целую. А он холодный, ледяной.

Стоим с нашими розами, совком и ведёрком.

– Не плачь, – утешает Марина, – он там, сверху, живой. Всё видит и улыбается.
33
Жизнь несёт каждого, как река. То стремительно, то медленно. Закруживает в тихих, пахнущих тиной заводях, и, кажется, никогда уже не выплыть тебе на стремнину… Но рано или поздно выносит в подлинно Великий или Очень Тихий океан, имя которому – Вечность.

Скучные мели быта, путанные водоросли стариковских воспоминаний особенно противопоказаны этой книге. И всё-таки они неодолимо вторгаются, властвуя надо мной, хоть я изо всех сил пытаюсь сопротивляться. Приходится все время помнить об этом, делать над собой некоторое особое усилие. Точно такое же, как теперь, когда меня спрашивают, сколько мне лет.

Потому что, когда я отвечаю, мне с притворным или же искренним изумлением говорят: «А вы так молодо выглядите!» и пялятся, словно на чудом задержавшегося в этом мире хитреца, который имеет какой-то блат у Бога.

А, может быть, так оно и есть? Сколько раз я должен был погибнуть! В детстве, во цвете лет, в зрелости. Не умер от полиомиелита, не был расстрелян частями НКВД во время восстания казаков, летел в горящем самолёте…

А вот отец Александр, который был моложе меня, лежит там, у церкви, наглухо закатанный бетоном.

Говорят, Бог, как правило, всегда забирает лучших. И сие есть великая тайна.

Вечер. Ты лежишь в кроватке, засыпаешь и никак не можешь заснуть, просишь ещё и ещё спеть тебе «убаючку». В ожидании перебираешь пальцы моей ладони, а я тихо запеваю:

– В далёкий край товарищ улетает,

Родные ветры вслед за ним летят,

Любимый город в синей дымке тает.

Знакомый дом, зелёный сад

И нежный взгляд…

Вспомнишь ли ты песенку моей ранней юности, читая эту книгу?

– Когда ж домой товарищ мой вернётся,

За ним родные ветры прилетят.

Любимый город другу улыбнётся

Знакомый дом, зелёный сад

И нежный взгляд…

Глаза твои закрылись. Низко наклоняюсь над тобой, поправляю одеяльце, улавливаю нежное, чуть слышное дыхание и даже различаю, какие длинные, черные ресницы у моей дочки.

Из кухни доносится звяканье посуды. Марина прибирает после ужина. Когда я был маленький, так же слышал, как позвякивает посуда, как прибирается мама Белла. И это была музыка дома.

В сущности, моя жизнь разделена на две неравные части: меньшую, до войны, когда была слышна эта музыка Дома, и всю остальную – после войны. Все годы мировой бойни тоже была жизнь. Только ни на что не похожая. И я тебе довольно скоро кое-что о ней расскажу.

А сейчас я всё ещё не в силах оторвать взгляд от твоего личика, покрытого розоватым загаром.

…Я появился на свет всего через девяносто три года после того, как был убит Пушкин, через месяц после гибели Маяковского. Тебе в третьем тысячелетии, когда медицина наверняка научится продлевать человеческую жизнь, я всё больше буду казаться существом чрезвычайно далёких времен. То есть, получается, что пропасть времени больше отделяет меня, ещё живого, от тебя, уже живой, чем меня от того же Пушкина. Так быстро происходят необратимые изменения во всём. В наше время иной год становится равен десятилетию. Это вовсе не означает, что мир делается лучше. Порой мне страшно за твоё будущее. Сегодня утром во время исповеди священник сказал: «Вы всё время боитесь за Нику. Это нехорошо. Доверьте её Богу».

Мои мама и папа, особенно мама Белла, настолько боялись за меня, что первые одиннадцать лет своей жизни я прожил, можно сказать, счастливо, если не считать занудства, связанного с лечением последствий полиомиелита, сделавшего меня полу-инвалидом. Детство было напоено морем, солнцем, одарено дружбой с греком-лодочником дядей Костей и учительницей Верой Васильевной.

Я ничего не знал о беде, в которую попала наша страна. Оказалось, совсем рядом со мной хватали и увозили в тюрьмы тысячи и тысячи невинных людей, расстреливали, ссылали на каторгу. Правда, о чём-то шептались поздними вечерами мама и папа, что-то явно скрывали от меня. Какие-то взрослые, наверное – не очень важные вещи. Гораздо интереснее было читать в это время книжки про путешествия, радуясь, что не заставляют гасить свет, спать.

Вот и теперь я рад, что Марина не зовёт меня. Могу побыть рядом со своей спящей девочкой, которая позавчера впервые вернулась с моря.

Совсем не так, как вернулся я, когда мне было одиннадцать лет.

Представь себе тихое морское утро. Воскресенье. Не нужно ехать на эти проклятые грязи с их червячками. На городском пляже ещё пусто. Как всегда, пока я плаваю, мама, расстелив клеёнку поверх деревянного топчана, выкладывает завтрак: хлеб, помидоры, копченую рыбёшку, по яичку на каждого. Вместо чая – ароматная, сочная дынька-канталупка.

Скорей плыву к берегу и ещё из воды замечаю необычное скопление людей на набережной. Все бегут вправо, ко входу в плавучий ресторан «Поплавок». Возле него, как обычно, покачивается прогулочная яхта «Ниночка», на которой в прошлом году мы с мамой сфотографировались. (И это маленькое фото ты сможешь увидеть в альбоме, если он сохранится в третьем тысячелетии.)

Так вот, все бегут к деревянному причалу, ведущему на этот «Поплавок», откуда днём и вечером обычно доносятся, транслируемые по радио песни Утёсова, или Руслановой, или арии из украинских опер в исполнении Патаржинского и Литвиненко-Вольгемут. А сейчас утро. Из черного раструба радиорупора, укрепленного над входом в ресторан, неразборчиво доносится что-то другое.

Мама Белла наскоро собирает завтрак обратно в сумку. Заражаясь её непонятной торопливостью, обтираюсь полотенцем, надеваю рубашку, шаровары, сандалии и ковровую тюбетейку, которую мама на днях, несмотря на мои протесты, купила на базаре у какой-то татарки. (Я тогда, конечно же, совсем не умел читать книгу жизни, и не знал, что это – явный намёк Провидения на то, что очень скоро мне предстоит оказаться за тысячи километров от родного дома – в Средней Азии, в Ташкенте.)

Мы не успели дойти до ресторана, когда встречные растерянно прокричали: «Немцы бомбили Киев! По радио выступал Молотов.»

Началась война!

Мама была майором запаса медицинской службы. Откуда взялось это звание у детского врача, до сих пор не понимаю. Так или иначе, она решила срочно вернуться в Москву и, взяв дома документы, поехала на вокзал к военному коменданту, ибо в городе уже началась паника, достать билеты на ближайшие поезда с каждым часом становилось всё труднее.

А я отправился сдавать книги в детскую библиотеку. Летний евпаторийский день раскалялся. Я шёл вдоль белёной каменной стены с глубокой змеящейся трещиной, откуда на миг выглянула головка ящерицы. Библиотека оказалась закрыта. То ли потому, что было воскресенье, то ли потому, что началась война. Пришлось оставить книги нашей квартирной хозяйке.

Надеюсь, ты никогда не узнаешь, что такое посадка в поезд охваченных паникой сотен людей. Нам удалось сначала передать вещи через окно вагона, а потом и самим втиснуться в узкую дверь.

Наконец, поезд двинулся. Долго рассаживались пассажиры в переполненном до отказа вагоне. Плакали дети. Кто-то рассказывал, что на рассвете видел фашистские самолёты с крестами на крыльях.

Был вечер. Хотелось спать. Но я таращил глаза, чувствовал, что ввергнут в водоворот грандиозных событий.

Особенно интересно стало, когда уже ночью на каком-то полустанке в вагон ворвались семеро пьяных черноморских матросов. Стреляя из револьверов в потолок, они мигом очистили для себя семь полок и тут же уснули, подложив под головы вещмешки.

Я был настолько ошеломлён, сказать по правде, был в таком восторге, что не успел испугаться, как мама и все остальные. Никогда в жизни я больше не видел таких красавцев. Которых через несколько часов в Джанкое арестовал военный патруль. Они оказались дезертирами. Кто-то сказал, что по законам военного времени их ждёт трибунал и смертная казнь.

В те годы я уже знал нашу с тобой любимую песенку: «В далёкий край товарищ улетает, родные ветры вслед за ним летят…»

– Скорей иди к телефону, – шёпотом зовет Марина. – Звонит дон Донато!

34
Вот тебе отчёт о тех пяти днях, когда мы впервые разлучились. Если не считать поездку на Родос.

…Дизель-электроход с несколько неуклюжим названием «Башкортостан» всплывает из глубокой, пахнущей могильной сыростью камеры шлюза. Нагнетаемая невидимыми насосами вода бурлит вокруг судна, клокочет.

– Гварда! (смотри), – говорит Донато, касаясь моего плеча. – Опять она!

Мы стоим, запрокинув головы, на верхней палубе у поручней. Вглядываюсь. Сверху приближается, словно отрезанная краем парапета набережной, голова лошади. Голова всё время кивает, как заведенная.

Тотчас ухожу в надстройку, отпираю дверь нашей каюты. Беру со столика пакет с оставшейся четвертушкой батона, возвращаюсь на палубу.

Судно за это время поднялось настолько, что стало видно – лошадь стоит на набережной шлюза и не кивает, а кланяется. Попрошайничает.

«Башкортостан» все поднимается. Теперь мы видим лошадь сверху вниз. Точно так же она кланялась, когда плыли из Москвы.

Разламывая хлеб, мы с Донато кидаем куски за парапет. Лошадь торопливо подбирает их губами, чтобы снова начать клянчить. Теперь хлеб бросают и с нижней палубы.

Между тем, за асфальтом набережной всё пространство заросло травой. Зелёной. Свежей. Очевидно, вполне пригодной для лошади. Но она привыкла жить подаянием.

Знала бы ты, как мне стыдно перед доном Донато!

Стыдно мне и перед молодым норвежцем, с явно презрительной улыбкой тоже кидающим куски хлеба неподалёку от нас.

Вся Россия сейчас такая. Вот где ты родилась. Вот куда ты попала.

Только завтра днём судно доплывёт до Москвы, до Северного речного порта. Оттуда рукой подать до нашего дома.

А сегодня ночью я проснулся в каюте от собственных слёз, от того, что снова сам, без всякой очевидной надобности уехал.

Ни за что бы не уехал, если бы не наш давний итальянский друг – дон Донато. Последние три года он проводил свой отпуск у нас в Москве. Молился, читал книги отца Александра Меня, совершал евхаристию в костёле и у нас дома.

Свободное время щедро дарил мне, ибо нам есть о чём поговорить. Пили приготовленный им чудесный кофе. Иногда запивали его стопочкой водки или же граппы, «для пищеварения», как любит говорить этот в высшей степени незаурядный человек. Высокий, серебряноголовый, чем-то похожий на средневекового рыцаря.


Каталог: russian -> books -> doc
russian -> Список участников Абдуллаев
russian -> Интернет-ресурсы по круговороту азота и приземному озону
russian -> Просвещенный абсолютизм. Екатерина II
russian -> Примеры Водно-болотных угодий на территории РФ. Ценные природные территории водосборного бассейна восточной части Финского залива
russian -> Пояснительная записка Составители: Крупко А. И., учитель русского языка и литературы мбоу гимназия №6, методист гимц ро по русскому языку
doc -> Сочинение уильяма мьюира, K. C. S. I. Д-ра юстиции, D. C. L., Д-ра философии (болонья)
doc -> Сэмьюэл м. Цвемер


Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   35


©netref.ru 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет