Навстречу Нике



бет7/35
Дата17.05.2020
өлшемі1.68 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   35

На этот раз он по приглашению какого-то философа-протоиерея, преподавателя духовной академии проводил отпуск в Питере, съездил оттуда на Соловки, в Великий Новгород, во Псков, дождался нашего возвращения из Турции, ухитрился заказать по телефону два билета на пятидневное путешествие по Волге, до Плёса и обратно. Чтобы доплыть до Астрахани, у него уже не оставалось времени.

Он давно мечтал увидеть эту реку. Честно скажу тебе, когда Донато позвонил из Питера и сообщил, что приезжает утром, сказал, чтобы я готовился к путешествию – «Башкортостан» отходит в три часа дня, я обрадовался. Не то чтобы сразу забыл о тебе и маме. Но вдруг вспомнилось, ударило в сердце – я не видел Волгу почти пятьдесят лет! Господь через Донато дарит мне встречу с юностью. Может быть, последнюю.

И вот сегодня ночью в каюте я плакал. Жуткое дело. Не мог остановить слёз. Боялся, что разбужу Донато. В конце концов, вышел в сырую тьму на палубу.

…Марина отпустила меня. Тем более, на работу ей нужно выходить через неделю. Ты же вообще ещё не знаешь, что такое расставанье. Хотя, забегая вперёд, отмечу к собственной радости, как потом выяснилось, ты несколько раз спрашивала: «Где папа?»

Плакал я не только потому, что, оказывается, жить без тебя не могу.

Очень верно кем-то сказано: «Ни в коем случае не возвращайтесь снова туда, где вы были счастливы».

Нельзя, конечно, считать, что я был особенно счастлив тогда, в начале пятидесятых годов двадцатого века. Что стряслось с нашей страной, я уже начал осознавать. Уже отбивался в школе от одноклассников-антисемитов, уже видел людей, работающих за колючей проволокой.

Но я был молод, здоров, если не считать хромоты. Без особого труда переплывал всю ширь Волги у Сталинграда. Уже упоминал, как попал в восстание казаков в станице Клетской, на полдня поневоле возглавил его, спас несколько жизней и сам спасся на самолёте «У-2»… (Всё, что ты прочтёшь об этом в «Здесь и теперь» – чистая правда.)

И при кровавых тиранах восходит солнце. Алмазно сверкает роса на утренней траве. Мир сам по себе всегда прекрасен. Особенно когда ты молод.

Да и сейчас он неплох. Я думал об этом каждое утро, когда одиноко плыл в Средиземном море.

Теперь, ночью на палубе плакал ещё и о том, что случилось с Волгой, со всей Россией, плакал об осквернённой памяти юности.

Все эти несколько дней путешествия Донато был в восторге от того, что видел. От мощи и ширины реки, от старинных церквей, соборов и монастырей, уцелевших в Угличе и Костроме. Со своей кинокамерой он присоединялся на пристанях к экскурсиям.

Я же оставался на судне.
35
Думаю, дону Донату никогда не понять в полной мере, чем стала эта река, надвое разрезавшая Россию с севера на юг, для меня, тогда одиннадцатилетнего мальчика, вдруг отброшенного войной, бомбёжками Москвы в Среднюю Азию, в Ташкент, вместе с мамой.

Да и ты навряд ли поймёшь. То, что произошло со мной, неповторимо, как неповторима жизнь каждого человека, если ему даётся дар Видеть, Слышать и Помнить. В таком случае ничья жизнь не бывает пустой. Но о Волге моей юности речь ещё впереди.

В один из первых дней войны мой отец, даже не предупредив маму, явился в военный комиссариат, чтобы записаться добровольцем на войну. Медкомиссия обнаружила у него грыжу. После операции он всё-таки был отправлен на фронт, но не военный, а трудовой – на лесоповал в Сибирь.

Поди, объясни Донато, что это такое. При всём своем знании русского – не поймёт. Боюсь, и ты тоже. Впрочем, я и сам никогда не был на лесоповале. Помню только, как в 1943 году, в Ташкенте, мама отмывала добравшегося к нам нашего папку, худющего, покрытого шрамами и кровоподтёками. Стригла, избавляла от вшей, откармливала супом из черепах, которых я ловил в арыке, протекавшим через наш двор, поросший чудесными тополями и шелковицами.

Вода в арыке была чистая, горная. Помню хрустальный перезвон её тугих струй, зелень травы на крутых склонах, где всегда шуршала всякая живность. Черепахи. Кузнечики. Даже змеи. Надо всем этим великолепием порхали бабочки, еще выше – стрижи и ласточки, а по вечерам шныряли под звёздами летучие мыши. Часто к арыку подходил попить воды молодой ослик с бархатной мордочкой, большими глазами и длинными ресницами, который жил в дощатом сарае и принадлежал дворнику нашего пятиэтажного, современного дома, построенного в так называемом соцгородке перед войной на улице Руставели близ текстильного комбината. Там стал работать мой папа.

…Интересно, что, пока «Башкортостан» по 3–4 часа стоял на пристанях у старых русских городов и я оставался без своего итальянского друга, таинственная машина воспоминаний раскручивалась всё сильнее. И хотя ты находилась в Москве, я ловил себя на том, что продолжал рассказывать всё это тебе. Всё более последовательно. И откровенно. Будто ты не крохотная девочка, а всеведущий Господь Бог. Он-то всё и так знает, но Ему нужна исповедь самого человека.

С приездом Донато, с начала нашего плаванья дожди прекратились, установилась золотая осень. Теплынь.

А в Ташкенте в сентябре и даже в октябре того далёкого сорок первого года стояла жарища. Евпаторийское тепло, овеянное морскими ветерками, не шло с этим адом ни в какое сравнение.

Исаханов – такова незабвенная фамилия доброго главврача госпиталя. Он сразу взял маму на работу, сразу дал нам на третьем этаже современного кирпичного дома однокомнатную квартирку с балконом. Тогда, в самом начале наплыва эвакуированных это ещё не казалось чудом.

Казался чудом базар, через который я с портфелем в руке тащился по жаре в четвёртый класс своей новой школы. Похожие на старика Хоттабыча продавцы в чалмах, тюбетейках и полосатых халатах на всем пути манили меня к своим прилавкам. До сих пор не понимаю, почему они называли меня «Мальчук-баранчук!», угощали пригоршнями изюма, горстями грецких орехов, персиками, гранатами, протягивали кисти винограда. Привыкший к людской доброте, я ещё не познал зла, ничему особенно не удивлялся. Как сейчас не удивляешься ты тому, что тебя все любят.

Так как дары не умещались в портфель и карманы, я упросил маму сшить мне мешочек.

Чтобы пройти от нашего дома к школе, нужно было пересечь шумную улицу Руставели, по которой, звоном разгоняя толпу, шли трамваи, грохотали грузовики. Базар, с его коновязями у арыков, верблюдами и ослами был бесконечен, как сказки Шахрезады, за ним нужно было пройти пустырь с окаменевшими испражнениями, и лишь потом возникал щелястый забор двухэтажной школы. Я едва добредал до её тенистого от тополей и платанов, покрытого травой двора, всходил по крутой деревянной лестнице на второй этаж, где находился мой класс.

Этот класс с двумя окнами во двор, этот одноглазый учитель, который преподавал нам все дисциплины, в том числе и обязательный узбекский язык – как все это космически далеко от речной пристани у Плёса, где, ожидая с экскурсии дона Донато, я шагал по куцей набережной мимо выставленной на продажу мазни местных живописцев, изображавшей преимущественно церковки то над озерцом, то в лесочке, то на фоне неба с белыми барашками-облачками. Тут же во множестве крутились мальчишки, нагло требовавшие у пассажиров «Башкортостана» купить у них какие-то устарелые, захватанные чёрно-белые открыточки с изображениями пейзажей Плёса. Главной их мечтой было так или иначе выклянчить у кого-нибудь доллар. Каково же было их всеобщее ликование, когда перед тем, как сесть в экскурсионный автобус, норвежец сунул одному из них искомую бумажку, брезгливо отмахнувшись от протянутой открытки. Потом, после того как автобус отъехал, я не стерпел, собрал всю эту компанию долларопоклонников у скамьи на дебаркадере и, пока не вернулся Донато, потрясал их воображение рассказом о путешествиях и приключениях Иисуса Христа.

Их было человек двадцать пять. Никто ни о чем подобном никогда не слышал. Хотя все они были крещёные, некоторых бабушки или матери водили в церковь.

Вернувшись, дон Донато был удивлён, увидев собравшуюся вокруг меня толпу. Я познакомил его с ребятами, объяснил им, что это – священник из Италии. Они смотрели на него во все глаза. Уплывая, мы долго видели, как пацаны машут нам вслед.

Ты уже знаешь, кто такой Христос, умеешь сама, без принуждений, трогательно молиться: «чтобы папочка не болел», причащаешься в церкви.

Я же в ту пору в Ташкенте, будучи уже большим мальчиком, о Христе ничего не слыхал и Библии в глаза не видел, ибо мои папа Лёва и мама Белла, конечно же, ни во что не верили, мама говорила: «Есть люди порядочные, добрые, есть очень злые, как Гитлер». Они верили в добро и принимали зло как неизбежность. Вот и всё.

...«Маленький синий листочек Ганс посылает в Берлин. В этом листочке скользит между строчек только мотивчик один: Дрожим, бежим мы по просторам чужим. Мы словно в ступке иль в мясорубке чувствуем русский нажим», – пела по радио известная певица Клавдия Шульженко.

С той поры она стала для меня навсегда отвратна, как отвратна всякая ложь, пусть она и называется контрпропагандой.

На самом деле стремительно наступали фашисты, захватывая Украину, Белоруссию, центральную Россию. Уже в октябре они вплотную приблизились к Москве.

– Убивают всех евреев, – сказала однажды мама. – Они идут с запада. Если в войну вступит с востока Япония, нам уже некуда будет деваться.

Госпиталь, где работала мама, был переполнен тяжелоранеными. Эшелон за эшелоном они продолжали прибывать с фронта. Другие эшелоны везли и везли беженцев, умирающих от голода, грязных, завшивленных. У базара на склонах арыков, на изгаженном нечистотами пустыре под холодеющим солнцем безвольно сидели среди своих узлов и чемоданов женщины с грудными детьми, старики, старухи.

Теперь я брёл в школу, порой переступая через подозрительно неподвижные тела с отвисшей нижней челюстью. Туда, во рты влетали жирные мухи… Никто из базарных продавцов уже не протягивал мне ни фруктов, ни орехов. Бывшие добрые Хоттабычи настолько подняли цены, что несчастные люди, у которых не было ни работы, ни жилища, могли выменивать продукты только на последние вещи. Чтобы хоть как-то скрасить мою жизнь, мама договорилась с дворником, и тот за небольшую плату предоставил мне своего милого ослика для поездок в школу и обратно.

Когда наше судно развернулось у Плёса и поплыло обратно к Москве, я рассказал своему итальянскому другу историю, связанную с этим осликом, опозорившую меня на весь базар.

Ты уже видела осликов в Турции, и, по-моему, они тебе очень нравятся.

Я своего ишачка тоже очень любил. Прежде чем вывести из сарая и оседлать, угощал принесённой из дома морковкой или остатками каши, корочкой хлеба. Ослик смирно стоял, пока я затягивал ремешки седла, неуклюже влезал на него со своим портфелем.

Уздечки не было. Похлопаешь возле правого уха – идёт направо, возле левого – налево. Самым сложным было пересечь улицу Руставели: он боялся трамваев, шарахался от них. Продвигаясь через базар среди лошадей, верблюдов и таких же ишачков, я чувствовал себя аборигеном и уже несколько свысока взирал на пришлый люд, менявший на рис, пшено или муку кто кальсоны, кто скатерть, а кто и чернобурку. Эх, жаль некому было тогда меня сфотографировать!

Моя парта стояла у окна, и поэтому было легко надзирать за привязанным к платану или тополю ослику, который мирно щипал траву. Убедившись, что никто на моего друга не покушается, я выдвигал из-под парты очередной том взятой в районной библиотеке дореволюционной «Детской энциклопедии» с роскошными иллюстрациями и погружался в чтение статьи о китах или о вулкане Везувии, или о людоедах с острова Борнео. Рядом со мной сидел эвакуированный из Белоруссии Рудик. Он тоже постоянно читал на уроках «Занимательную физику» и другие книги Перельмана, а также учебники физики, химии и математики для старших классов. Это был замечательный мальчик, и о нём речь ещё впереди!

Ни его, ни меня, по-моему, никого в нашем классе не интересовали уроки нашего одноглазого учителя. Мы его не интересовали тоже. Надо признать, что его идиотская методика преподавания достигала своей цели. То, что он вдалбливал в нас, осталось на всю жизнь.

На каждом уроке узбекского языка нужно было выучить всего одно слово.

– Калам – карандаш! – говорил учитель.

Нужно было пол-урока хором повторять за ним «калам-карандаш», остальные пол-урока писать то же самое в своих тетрадях.

На следующем уроке узбекского учитель возглашал:

– Апа – сестра!

Тот же метод применялся на уроках арифметики.

– Одиножды один – один!

И начиналась усыпляющая процедура бесконечного повторения вслух и в тетрадках. Я читал про людоедов, поглядывал на ослика и не отдавал себе отчета в том, что именно тогда во мне закладывалась ненависть к зубрёжке, к школе вообще. Впоследствии, в Москве, мне пришлось учиться ещё в пяти школах, где требовались формальные знания, где меня терзали учителя, под ржанье класса нарочно коверкавшие мою еврейскую фамилию. И тебя могут ждать подобные унижения. Прости меня, но чем дольше шло время, тем крепче стоял я на том, что никогда, ни за что не сменю фамилию, которая в переводе, между прочим, означает «Прекрасная гора», не возьму псевдоним. Что бы там ни было, нужно жить с открытым забралом. Человека создаёт сопротивление окружающей среде.

В результате такого рода установок я чудом получил аттестат зрелости. До сих пор иногда снится страшный сон: будто я уже взрослый, сегодняшний стою у чёрной доски с мелом в руке, пишу условия задачи по тригонометрии, зная, что никогда не смогу её решить, ибо она не имеет решения. Вокруг сидят злобные экзаменаторы. Среди них – одноглазый. И никогда среди них нет моей первой учительницы Веры Васильевны. Это – вечный ад, из которого спасает только пробуждение.

– Война, эвакуация населения не способствуют закладке основ знаний, – сказал дон Донато. – Особенно, когда вокруг умирают голодные люди. У нас в те годы и потом, в конце войны был голод в Италии. Правда, детям разрешалось ходить на виноградники к богатым землевладельцам, поднимать голову и кушать виноград. Руками рвать кисти было запрещено, считалось воровством.

Мы сидели с ним в пустом музыкальном салоне «Башкортостана». Донато тихо наигрывал на рояле какую-то мелодию. Он удивительно музыкальный человек. Умеет играть ещё и на органе, на аккордеоне.

36
Пусть на этих страницах всё останется так, как я рассказывал дону Донато, и как было на самом деле. Читать эту книгу ты станешь большим, взрослым человеком, поэтому мне тебя не стыдно.

…Как-то, кажется в марте сорок второго года, когда из-за окружающих Ташкент гор неожиданно прорвался ледяной ветер со снегом, я, понуро сидя на ослике, ехал из школы через базар. В дневнике моём появилась очередная отметка «плохо». В то время папа ещё был на лесоповале в Сибири, и от него уже несколько месяцев не приходили письма. Но самое страшное – немцы продолжали наступать. Фронт придвинулся к Волге. Мне было не до учёбы, не до зубрёжки под управлением анекдотически глупого одноглазого невежды. «Сталин – великая вождь! – важно декламировал он во время диктанта по русскому языку. – Москва – главный кишлак СССР».

Мы с моим соседом по парте Рудиком мечтали удрать на фронт, податься в партизаны. Отец Рудика погиб где-то на Балтике, мама умерла от воспаления лёгких по дороге сюда, в Ташкент. Жил он с тёткой тоже в соцгородке, в соседнем доме.

…Базар превратился в толкучку, где за буханку хлеба можно выменять что угодно: папиросы, часы, тёмно-коричневый шарик, величиной с горошину, называемый опиумом. Продавцы – прежние добрые старики Хоттабычи по мере того, как я проезжаю мимо торговых рядов, изредка кивают мне как старому знакомому.

Вдруг ветер утих, выглянуло солнце, озарив лежащие на прилавках молодую редиску, черемшу, нежные пучки салата, мешки с чёрным и жёлтым изюмом, орехами, янтарно-жёлтую курагу…

Глотая слюни, я проезжал дальше, хотя в кармане моей курточки лежал наш общий с Рудиком рубль для покупки мотка медной проволоки. Ибо Рудик вовлёк меня в чрезвычайно опасное дело: опыты по производству взрывчатого вещества для уничтожения фашистских оккупантов. Но об этом речь впереди. А пока что я увидел в самой середине базара у коновязей толпу, собравшуюся вокруг какого-то бородатого старика с ящичком на груди.

– Предсказание будущего! Всего за один рубль каждый может узнать свою судьбу! – хрипло выкрикивал он.

Я подъехал к коновязи, спешился, привязал верёвкой своего ослика среди таких же ишачков и вклинился в толпу, состоящую преимущественно из женщин. Узбечек среди них не было.

Оказывается, в ящике на груди бородача сидела симпатичная морская свинка, а в руках он держал стеклянную банку, откуда торчали концы плотно свёрнутых бумажных трубочек.

Я знал, что Рудик меня осудит. Но всё-таки сунул рубль предсказателю. Тот поднёс банку к ящичку. Высунулась мордочка морской свинки. Секунду помедлив, она ухватила зубками одну из трубочек. Бородач взял её, опустил банку на землю, развернул бумажку и прочел равнодушным голосом:

– «Необыкновенная судьба. Получение наследства из Америки. Опасное приключение, но всё будет хорошо. Скорая женитьба».

Всё это было явным издевательством. Мне стало так обидно, что я уже готов был потребовать назад сокровенный рубль, как именно в этот момент заорал ослик. Я оглянулся. Это был именно мой ишачок. Что-то в нём изменилось. Я вынырнул из толпы, бросился к нему и с ужасом увидел, что под брюхом животного выросла новая, пятая нога.

– Пятая нога! Пятая нога! – завопил я, указывая на ревущего ослика, который изо всех сил натягивая верёвку, рвался к привязанной поблизости ослице.

Хохотала толпа, собравшаяся вокруг предсказателя. Хохотали продавцы в чалмах, хохотали покупатели.

Даже дон Донато, когда я кончил рассказывать эту историю, тоже засмеялся и спросил:

– Сколько тебе тогда было лет?

– Двенадцать.

С наступлением весны ослик стал всё более беспокоен, непослушен. Пришлось перестать на нём ездить.

...Между прочим, предсказания бородача с его морской свинкой начали сбываться. Да, представь себе! Я ничего не выдумываю.
37
Одна из величайших рек мира, по которой продолжал плыть «Башкортостан», за те почти пятьдесят лет, что я её не видел, стала мёртвой. Исчезли пароходы, караваны барж, катера, моторные и гребные лодки, бороздившие её вольный простор. Ни разу за дни нашего плаванья не всплеснулась рыба, даже не было видно на берегах рыболовов с удочками, с ночными кострами.

Мне показалось, что и вода в реке изменилась – приобрела красноватый оттенок. Донато с удивлением подтвердил моё наблюдение. Но если за последние 15 лет «реформ» промышленность встала, если сельскохозяйственное производство тоже сократилось, меньше отравляет природу своими сбросами, так отчего же у воды такой кровавый цвет, отчего она стала безжизненной?

Я любил эту реку ещё до того, как впервые увидел её. Мальчиком понял, что всем обязан этой водной преграде, неизвестным мне солдатам, остановившим ценой своих жизней на её берегу у Сталинграда фашистов. Которые загнали бы меня и моих родителей в газовую камеру.

И тебя не было бы.

Тем, кто остался жив, кто без рук, кто без ног, кто без глаз попал в Ташкент, в тот госпиталь, где сутками работала мама, я, сидя после школы в пропитанных запахом гноя и крови палатах, помогал писать под диктовку письма родным, читал вслух газеты и даже почему-то книгу Аксакова «Детские годы Багрова внука».

Все стыднее было отсиживаться здесь, в тылу.

…У нас с Рудиком не получалась взрывчатка. Вопреки уверениям «Спутника молодого партизана» динамит из хозяйственного мыла не получался. Поразительно, уже тогда Рудик знал что-то об атомной энергии, об опытах супругов Кюри с радиацией. В отсутствие моей сутками дежурившей мамы мы вытряхивали ртуть из разбитых градусников, не помню уж зачем жарили вместе соду, соль и медные пятаки на сковородке, прилаживали вывернутое из бинокля увеличительное стекло к коробочке со спичками, куда был напихан измазанный чёрной сажей хлопок.

До поры до времени я лишь ассистировал Рудику, изумляясь его изобретательности и широте познаний. Главной его целью было – отомстить за погибшего отца. Убить Гитлера.

После поражения фашистов на Волге наши войска стали понемногу наступать по всем фронтам, становилось ясно, что мы с Рудиком можем позорно опоздать со своим вкладом в общее дело победы.

Как раз в это время вернулся из сибирских лесов мой завшивленный, почти умирающий папа. Опыты пришлось прекратить. Ведь Рудикова тётка у них дома вообще никогда ничего подобного не допускала.

Кажется, как раз к этому времени – в начале сорок третьего года – исполнилось первое предсказание морской свинки.

Нашей семье через какую-то организацию выдали довольно большой картонный ящик. Это была посылка из Соединённых штатов Америки – помощь союзников побеждающему СССР.

Если бы ты видела твоего будущего отца, впервые облекшегося в чудесный, чуть великоватый тёмно-синий пиджачок, в одном из карманов которого я нашел расчёску и перочинный ножичек, в другом – автоматическую ручку с золочёным пером на одном конце и с резиновой пипеткой для набора чернил – на другом! Кроме того, там было платье и кофта, которые подошли маме, огромные брюки для моего отощавшего папы. А также коробка сухого молока, пакет яичного порошка, галеты, то есть сухари. И плитка толстого пористого шоколада с восхитительным горьким привкусом. А также флакон со специальными чернилами для авторучки!

Много позже я пытался искать в разных странах, но нигде не нашёл такого шоколада.

Потом, уже дома, в Москве, мама много раз расставляла пуговицы, расширяла и удлиняла пиджачок, как могла. Мне шёл шестнадцатый год, когда я согласился его выбросить. С тех пор я вообще с трудом расстаюсь со старыми вещами. Твоя мама Марина сперва воевала со мной, а теперь выбрасывает барахло за моей спиной, ставит перед свершившимся фактом.

Как ни страшно это признать, вскоре сбылось и второе предсказание морской свинки: я влип в «опасное приключение». В марте всё ощутимее начало пригревать азиатское солнышко. Вовсю чирикали воробьи. Как-то, пользуясь отсутствием родителей, мы с Рудиком продолжили свои опыты, на этот раз с увеличительным стеклом. У меня на балконе была подвергнута прожиганию целлулоидная американская расчёска и другие вещицы, которые могли во время сгорания испускать удушающий дым, способный отравить Гитлера. Для этой цели мы снова попытались использовать хлопок, о котором было известно, что из него каким-то образом получают порох. Но вот Рудика позвала обедать из окна соседнего корпуса тётка, он ушёл. Я положил на балконные перила кусочек окрашенного в сажу хлопка, навёл на него «прожигательное» стекло. Хлопок, как обычно, задымил.

Почему-то в тот миг до меня дошла бесперспективность наших «опытов». Мне тоже захотелось есть. В комнате на электроплитке стояла кастрюлька с приготовленным для меня и для папы фасолевым супом.

Я вернулся в комнату, закрыл за собой балконную дверь, нагрел суп. Я не любил фасоль ни в каком виде. Хлебая у стола это варево, я предавался размышлениям об одном военном лётчике. Дело в том, что после позорного поведения моего ослика я стеснялся ходить через базар, добирался в школу кружным путём на трамвае. Ранними утрами в те же часы, когда мы с Рудиком направлялись учиться, там всегда ездил один военный в отлично пригнанной шинели с портупеей и новенькими погонами старшего лейтенанта. На погонах кроме маленьких звёздочек виднелись золочёные крылышки. Это, несомненно, был лётчик. И сходил он, как мы проследили, на конечной остановке, там, где у подножья видных с моего балкона гор находился аэродром. Интересное дело! Наши войска, истекая кровью, только-только начали изгонять фашистов (мамин госпиталь всё время пополнялся тяжелоранеными), а здоровый, сытый и даже красивый бугай околачивался в глубоком тылу у военного аэродрома! Рудик высказал предположение, что это хорошо законспирированный гитлеровский шпион. Рудик со свойственной ему изобретательностью придумал способ разоблачения гада: нужно было, оказавшись с ним в переполненном по утрам трамвае, неожиданно крикнуть над его ухом «Хайль Гитлер!» По уверению Рудика, тот от неожиданности вскинет руку в фашистском приветствии и, как это мы видели в кинофильмах про фашистов, автоматически ответит: «Зиг хайль!» Тут-то мы его и схватим с помощью пассажиров.


Каталог: russian -> books -> doc
russian -> Список участников Абдуллаев
russian -> Интернет-ресурсы по круговороту азота и приземному озону
russian -> Просвещенный абсолютизм. Екатерина II
russian -> Примеры Водно-болотных угодий на территории РФ. Ценные природные территории водосборного бассейна восточной части Финского залива
russian -> Пояснительная записка Составители: Крупко А. И., учитель русского языка и литературы мбоу гимназия №6, методист гимц ро по русскому языку
doc -> Сочинение уильяма мьюира, K. C. S. I. Д-ра юстиции, D. C. L., Д-ра философии (болонья)
doc -> Сэмьюэл м. Цвемер


Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   35


©netref.ru 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет