Навстречу Нике



бет9/35
Дата17.05.2020
өлшемі1.68 Mb.
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   35

Нет, я, как видишь, не продал её. Не знаю, откуда она взялась у моих родителей или даже у бабушки с дедушкой. Я хотел бы, чтобы все вещи, которые я сейчас рассматриваю в отблеске первого заоконного снега, эстафетой достались тебе, а от тебя – твоим детям и внукам.

Тарелка висит по одну сторону книжных полок, а по другую – небольшое прямоугольное зеркало в деревянной раме с округлыми углами. Оно принадлежало твоей прабабушке – маме моей мамы. Глянул в него сейчас и отшатнулся. Тот человек в зеркале – не я. Не могу привыкнуть к себе теперешнему.

Взгляд падает на свисающий с противоположного от меня края письменного стола зелёный каскад папоротника. Растение живёт в оливково-зелёной керамической вазе, тоже стиля «модерн», тоже появившейся в нашем доме до моего рождения. Удивительно – не разбилась.

...Все остальное в квартире – трофеи моей жизни или теперь уже нашей с Мариной. Кроме разве что шести оставшихся от давно уже исчезнувшего сервиза золочёных по краям тарелок с выпуклым изображением разноцветных фруктов, красного графинчика тонкого стекла, да зелёной рюмочки для ликёра на очень длинной стеклянной ножке.

Вот и всё, что сопровождает меня от рожденья до сих пор.

Иконы, позолоченная адмиральская шпага с рукояткой из слоновой кости, висящая высоко над книжными полками. В углу у окна поднявшаяся до потолка оранжерейка с тропическими растениями, освещённая лампами дневного света; цветной плакат с тореадором и быком – афиша корриды, на которой я был 24 апреля 1983 года в Барселоне, фотографии на стене, где я изображён с отцом Александром, бабушка Белла и дедушка Лёва, мама Марина.

Среди всего этого большое фото – Маяковский вдвоём с Пастернаком. Об этих двух людях речь ещё впереди.

На всё это, смеясь, смотришь ты с моего плеча. Наши лица красуются над дверью на огромной, увеличенной фотографии. Жизнь народившаяся, жизнь уходящая… Господи, помилуй меня, грешного!

42
Слышно, как продолжает падать за окном снег. Почти беспрерывный грохот автотранспорта практически не слышен, а снег слышу. Так порой слышится музыка внутри, про себя.

Ты ждала его. Марина рассказывала о санках, снежных бабах, снежках, показывала на картинках в детских книжках. Ведь в прошлую зиму ты была совсем крохой в коляске, несмышлёныш.

И вот ты вернулась с няней Леной, румяная, сунула мне под нос руку в мокрой варежке.

– Я принесла тебе снежок!

– Где же он? – нагнувшись, целую тебя в холодный нос, щёчки. – Растаял?

– Растаял...

– Ничего! Вот навалит побольше снега, выйдем с тобой во двор, сделаем лопаткой снежный дом с окошками, крышей, трубой и дверью. А внутри будет свет!

– Я тоже хочу делать снежный дом. С тобой.

– Конечно.

Няня Лена переодевает тебя, умывает, кормит на кухне борщиком с провёрнутым мясом, укладывает в зашторенной спальне.

Сокрушенно констатирую: сегодняшнее рабочее утро, первая половина дня ушла ни на что. Именно потому, что свободный от своих отцовских обязанностей разгильдяйствовал, глядя на падающий снег, поливал и подкармливал цветы минеральным удобрением, варил тебе борщик, жарил для себя с няней Леной навагу с картошкой.

Вчера уже не в первый раз звонила врач, которая третий год лечит меня от рака крови. Доброкачественного, так сказать. Главный авторитет по этой болезни в нашей стране профессор Андреева сказала весной следующее: «Вам повезло. У вас вялотекущая форма множественной миеломы. Будете продолжать лечиться, регулярно проводить курсы химиотерапии, сможете прожить ещё десяток лет».

Теперь у меня есть ты. Слушаюсь врачей для того, чтобы возможно дольше мы пробыли вместе. Не то помру, и ты меня даже не запомнишь, несколько раз спросишь «Где папа?» И всё.

Л.Р. – мой добрый доктор, напоминает, что я уже больше четырёх месяцев не проводил курс лечения, что необходимо срочно сдать анализы крови, в очередной раз сделать рентгеновские снимки всего скелета. Однажды увидев скелет в школьном кабинете биологии, воспринимаю его как образ затаившейся во мне смерти.

Завтра утром натощак я должен прибыть на эту муку в гематологический центр. Муку не физическую, а, что называется, моральную. Там по коридорам движутся в каталках, на костылях, а кто ещё и своим ходом несчастные больные, подвергнутые облучению, химиотерапии, радикальным операциям… Неужели и меня ждёт такой же финал?

Жаль не столько себя, сколько тебя и Марину. Она посмеивается над моими страхами. Но я-то знаю, чего ей стоит этот оптимизм. Могу не увидеть, как растает этот снегопад.

Няня Лена приоткрывает дверь, шёпотом сообщает:

– Уснула... Обед на столе, всё накрыто.

Кажется, нам повезло, необычайно повезло с этой ширококостной, рослой, сравнительно молодой женщиной. У неё двое детей. Девочка ходит в садик, мальчик – в первый класс. Оба ребёнка от разных отцов, которых давно нет в наличии. Семья существует в одной квартире с матерью Лены. Бабушка работает в гараже при заводе, окрашивает из краскопульта автомашины. Работает без респиратора, гробит себя. Возвращается домой, почти каждый вечер напивается до полусмерти.

Когда вырастешь, ты, конечно, забудешь о свой няне Лене. Через год, в сентябре должна пойти в садик. Разве что останется на фотографии рядом с тобой эта женщина с уже измученным лицом, ушедшим в себя взором.

После обеда она ушла, ты спишь. А я, вымыв посуду, стою на кухне у окна, смотрю сквозь зелёную листву холодолюбивых, зимующих на подоконнике растений, как продолжает падать снег.

На самом деле это не первый снег. Он уже принимался падать несколько раз в октябре, в начале ноября.

Мне нужно перейти в мою комнату к телефону, на всякий случай обзвонить всех, кто собирался придти сегодня на первое занятие, как детям напомнить, чтобы не забыли взять тетради, авторучки. Но меня притягивает зрелище снега. То, что за спиной в спальне спишь ты, а впереди за стеклами всё сильнее разыгрывается метель, создаёт во мне ни с чем не сравнимое напряжение, я бы назвал его энергией проходящего времени.

…Опять перебрасывает в 1943 год, в март, когда мы вернулись в Москву после эвакуации. В комнату в самом центре, на улице Огарёва, где почти не успели пожить до войны. Хорошо помню, что и тогда, в марте, шёл снег, что, когда мы с вещами вышли из метро «Охотный ряд», витрины Гастронома на улице Горького были плотно заложены увесистыми мешками с песком – защита от осколков авиабомб. Войне ещё оставалось убивать миллионы и миллионы людей.

Удивительно было войти в длинный, как километр, коридор коммунальной квартиры, отпереть нашу комнату, где, оказывается, какое-то время жили другие люди, которые украли всё, кроме мебели и считанных вещей, подробно описанных в предыдущей главе.

Почему люстра, ковёр, тарелки не исчезли вместе со всем остальным добром, ума не приложу.

Родители были озабочены тем, что пропали зимние пальто, мамины кофта и платья, простыни, занавески с окна, радиоприёмник, вся кухонная посуда вместе со сковородками. А я всё пытался найти мой альбом с марками, который я завёл в ту пору, когда лежал загипсованный после операции на ноге. Там находилось штук сто ярких, красивых марок с изображениями джунглей, тропических островов с пальмами, людей с копьями в руках и кольцами в носу, пироги и пароходы, жирафы и львы... Всё это были знаки почтовой оплаты далёких колоний. Маленькие материальные знаки того, что не где-то в сказках, а здесь, на земле, действительно существует иная жизнь, иная погода-природа.

Странно, что именно об этом я подумал в те считанные секунды, когда через неделю после возвращения ранним утром, переходя в метели улицу Горького от Центрального телеграфа на противоположную сторону, поскользнулся и покатился со своим портфелем под колёса ринувшихся на зелёный свет автомашин. Тогда ведь подземных переходов не было.

Накануне со слезами на глазах я вымолил у родителей разрешение самому ездить на другой конец Москвы, в школу, где я учился до войны, где раньше работала Вера Васильевна. Теперь она была на фронте. Отец уже несколько раз провожал меня перед работой, сначала на метро, потом на трамвае, и мне было стыдно того, что меня привозят, как маленького.

Итак, твой будущий папа Володя, сжавшись в комок, всё катился по скользкому насту под колёса визжащих тормозами машин…

Чем-то тюкнуло по голове, сорвало шапку-ушанку. Генерал в распахнутой шинели выпрыгнул из остановившегося «виллиса», молча поднял меня, его водитель-солдат трясущимися руками подал отлетевший в сторону портфель, шапку, перевел к тротуару у Телеграфа.

Я вернулся домой. Вечером было решено, что меня нужно срочно переводить в ближайшую школу.
43
Когда мы остаемся вдвоём, и ты спишь, я всё время настороже. То внезапно брызнет звонком телефон, то позвонит в дверь кто-нибудь из соседей, то ты сама спросонья позовёшь. Боюсь не расслышать.

Звоню на службу Марине, шёпотом сообщаю, что всё в порядке и отключаю телефонный аппарат. Раз уж сегодняшний день пропал для работы, захожу в сумрачную спальню, примащиваюсь на край дивана, поправляю на тебе сбившееся одеяльце. Ты, как всегда, машинально протягиваешь руку, берёшь меня за пальцы. Так тебе комфортней, надёжней. Хорошо ощущать рядом с собой чистое дыхание ребёнка.

...Длинная, растянувшаяся больше чем на десять лет зима, началась не в марте сорок третьего, когда Бог спас меня из-под колёс автомашины, она началась позже, в сентябре того же года.

А до этого полтора месяца я занимался по учебникам дома, в мае с грехом пополам сдал экзамены за пятый класс. Ведь в ташкентской школе я два года, в сущности, не получал никаких основ, никаких знаний, кроме того, что «калам – карандаш» и «одиножды один – один». Только после сдачи экзаменов я был принят в «образцовую» 135-ю школу, расположенную на улице Станиславского. «Видишь, как близко, совсем рядом, – радовалась мама. – И улицу Горького не надо переходить, будешь идти по той же, нашей стороне».

Взгляд мой падает на висящую над дверью красную шерстяную кисточку, повешенную Мариной после приезда из Турции на тот самый гвоздь, где столько лет провисела у меня кисточка Далай-ламы. И я вспоминаю не столько о руководителе лаборатории по изучению биоэнергетики Йовайше, сколько о том, что сегодня вечером, в семь часов ко мне на первое занятие придут люди, девять человек, а я не подготовился, не раскрыл свои старые записи, даже не поискал их. Сейчас двадцать минут пятого, днём ты спишь обычно около двух часов. Следовательно, вскоре проснёшься, и мне уже будет не до подготовки к занятиям, пока не придёт с работы Марина. В некоторой панике хочу подняться, но ты и во сне крепко сжимаешь мои пальцы. Вытащу – разбужу.

Христос вразумляет: не тревожьтесь заранее, о чём будете говорить, Я вложу слова в уста ваши…

Правда, Он говорит это апостолам, а я кто такой? Тем не менее, вся практика моей жизни показала, что, когда не готовишься специально, общение с людьми почему-то получается убедительнее, сердечнее... Тем более, я не профессиональный докладчик, или лектор, или учитель. Дело моё совершенно иное.

Интересно, что только сейчас, когда в темноте зашторенной комнаты я, почти семидесятилетний, лежу рядом тобой, ещё не достигшей двух лет, мне впервые приходит в голову – дело, которым я впервые сознательно занялся под руководством Йовайши, заинтересовало меня ещё тогда, летом сорок третьего года.

Если бы я называл главки Большой книги, я бы назвал эту главу «Огуречная земля».

Голодно было. Того, что выдавали по продуктовым карточкам, не хватало. Отец, работавший на текстильной фабрике помощником мастера, получал очень маленькую зарплату. Бабушка Белла заведовала детским садом. Садик находился довольно далеко от дома, в районе Таганки, в деревянном флигеле на территории какой-то заброшенной усадьбы. Помню этот флигель с жёлтыми, облупившимися стенами и колоннами, заброшенный сад. За садом у каменного забора – огородные грядки и сарай. В саду группками прогуливали беззаботных малышей, огород принадлежал сотрудницам этого учреждения. Молоденькие няни и пожилые воспитательницы выращивали в помощь своим семьям картошку, морковь, редиску, салат. Мама получала зарплату раза в три больше, чем папа, и хотя мы всё равно нуждались, у неё не было ни времени, ни желания заниматься земледельческими работами. Поэтому мне было предложено по своему выбору засеять и возделывать три положенные маме грядки, выдана хранившаяся в сарае среди прочего инвентаря лопата и мятая железная лейка. «Будешь ездить со мной на работу, весь день проводить на воздухе. Чем не дача? – сказала мама. – А осенью пойдёшь в новую школу».

Папа был недоволен, он до сих пор комплексовал по поводу того, что его не взяли на фронт, что он всегда зарабатывает меньше, чем мама, что теперь я буду каждый день ездить с ней на работу, а у него не был ни разу. Сам он устроить меня на лето никуда не мог. Вообще никогда ничего не мог. От всего этого начал всё чаще ссориться с мамой, и тогда хотелось убежать. Так замерла, кончилась «музыка дома»…

Я решил все три грядки засадить огурцами. Всё, что уже взошло у моих соседок, выглядело убого, скучно. Ту же редиску или салат можно было купить у какой-нибудь старушки возле любого метро или на рынке. Не говоря уже о картошке. Будь климат Москвы потеплей, хотя бы как в Ташкенте или в Евпатории, я бы попросил маму раздобыть семена арбузов или дынь. Но ни семян таких не было в продаже, ни надежды получить от них заманчивые плоды.

Это мама подбила меня засадить все три грядки огурцами. Так как стояла уже середина мая, она хотела приобрести на рынке готовую рассаду, чтобы огурцы успели созреть, дать урожай. Но я, к удивлению её и отца, который своими советами тоже пытался хоть как-то участвовать в этом начинании, наотрез отказался, заявил, что должен сам прорастить семена, рассадить их по ямочкам в земле, увидеть как они взойдут… Так бы я и поступил, если бы не три смешливые детсадовские няни, чьи имена я позабыл. Они убедили меня, что сначала семена следует хотя бы прорастить в тепле, в блюдце на мокрой промокашке из школьной тетрадки.

(Вот ведь проблема: ты не знаешь и никогда не узнаешь, что это такое – школьная промокашка. Уже сейчас этот зыбкий предмет исчез. Тогда считай, что на дно блюдца я положил мокрую марлю, тряпочку или же бумажную салфетку. Эти-то вещицы там у вас в будущем ещё остались?)

Короче говоря, я был заворожен, когда через несколько дней увидел, как из белых, продолговатых семян высунулись бледные, загнутые ростки. Так вот вышло, что лишь в тринадцать лет я впервые увидел чудо пробуждения семени. Перед посевом я заново перекопал свои грядки. Это стоило мне большого труда, так как я не мог нажимать ногой на лопату. Размял комочки. Земля стала бархатная. Потом пальцем сделал ряды ямок на каждой грядке, бережно опустил в каждую по проросшему зёрнышку, засыпал землёй, подтрамбовал ладонью, полил тепловатой водой из лейки.

Эти девушки в белых халатах, им было лет по 17–18, стояли за моей спиной.

Заразившись моим волнением, они каждый день, когда выпадала свободная минута, когда у детей наступал мёртвый час, сбегали с крыльца флигеля к этим грядкам.

Как-то, помню, в понедельник мы застали на всех трёх грядках по стройному ряду коренастых стебельков с двумя бледно-зелёными семядолями на конце. Взошли все до одного семечка! Хотелось их потрогать, погладить, хотелось без конца вдыхать их нежный, чуть слышный, но уже внятный огуречный запах, смешанный с парным запахом разогретой солнцем земли.

Май перевалил за середину. В небе плыли белые, слоистые облака. Парило.

Девушки порадовались за меня, потрепали по отросшим чуть не до плеч вьющимся волосам, вот таким же, как у тебя сейчас, и отправились назад во флигель.

А я вдруг ощутил что-то необычайное, исходящее от этих грядок, этого запаха огуречной земли, этих плывущих надо мной многоэтажных облаков. Меня, будто кто-то приказал, потянуло раздеться босиком, снять ковбойку и майку. Я стоял между грядками и чувствовал, как снизу через ступни вливается какая-то сила. Это было совершенно новое, неслыханное чувство.

Нечто подобное я испытал потом, лет в семнадцать, когда лунной ночью плыл под звёздами в бесконечно длинном пруду среди водяных лилий.

Нужно было идти в сарай за лейкой, набрать там же из бочки воды, чтобы полить мои всходы. Потемнело, сверкнула молния, грянула гроза. Я стоял в сплошных струях тёплого ливня. Было не страшно молний и грома. Во мне открывалось что-то. Восторг входил в душу.

И тут эти три девушки налетели, схватили и поволокли в ближайшее укрытие – в сарай. Видимо, мама попросила их спасти меня от дождя.

Я рвался назад, страшно было терять чувство нечеловеческой свободы и силы.

Девушки, хохоча, не пускали меня, опрокинули в сарае на прошлогоднее сено, стали щекотать. Мокрые, разгорячённые тела прижимались к моему мокрому телу. Я вырывался, как мог, потому что чувствовал, что со мной начинает происходить что-то страшно стыдное. Хотя в сарае было полутемно, я боялся, что они заметят это. Так и случилось. Одна из них коснулась того, что делало меня из подростка юношей, мужчиной. Чуть не помер от стыда.

После чего они с хохотом выбежали из сарая.

С тех пор я больше никогда не ездил к маме на работу, не посещал своих грядок.

…Ты приподнимаешь голову от подушки, долю секунды смотришь на меня, улыбаешься и говоришь:

– Папа!


44
Наверное, такое чувство бывает у командира наступающей армии: она с боями уходит вперёд, а в тылу ещё остаются разрозненные отряды противника. В моём случае это, прежде всего, длинноты и особенно ненавистные мне так называемые «общие места», то есть то, что читатель и так знает, о чем легко догадывается. Когда был глазаст, без конца перечитывал черновик, каждый раз находилось, что вычеркнуть, переделать. Теперь же приходится перечитывать с лупой лишь 2–3 последние страницы. Для разбега. И двигаться дальше. Дорога, надеюсь, далека…

Марина, приходя после работы, или же в субботу, воскресенье, когда ты уже спишь, порой находит часок свободного времени, читает мне вслух с самого начала рукопись. Если бы ты знала, сколько мы выбрасываем балласта, чтобы корабль книги не потонул в том самом море «общих мест»! Наверняка что-то останется. Поэтому я неспокоен.

Единственное, что пока утешает – раз в неделю по вторникам у меня всё-таки начала заниматься группа. Есть чем платить няне. И я таким образом получил возможность с регулярностью часового механизма без помех длить эту работу. Как время своей и твоей жизни.

Я нашел и оповестил о занятиях многих, а те, в свою очередь, по цепочке других. Как по бикфордову шнуру, весть от знакомых мне людей распространилась среди читателей моих книг, а потом и просто среди той слегка безумной категории любопытствующих, как принято говорить, «вечно ищущих», каковые до седых волос бегают по разным кружкам, лекциям, занятиям. И никуда не движутся. Пришлось произвести жестокий отсев из массы явившихся. Как это произошло, расскажу чуть позже. Кое над чем посмеешься! А также узнаешь, как демон порой овладевает твоим папой Володей. Но сперва хочу рассказать, откуда я набрал людей. Из старых записных книжек.

С очень давних пор есть у меня причуда – не выбрасывать старые алфавитные книжки, где записаны телефоны и адреса. Такая книжка быстро приобретает потрёпанный вид не только потому, что я, выходя из дома, всегда совал её в карман. Она служила и бумажником. Закладывал за переплёт сколько-то денег, когда они были, и никаких проблем. Раньше записные книжки довольно быстро переполнялись адресами и телефонами, изнашивались за полтора-два года.

Приходилось переписывать в новую записную книжку то, что оставалось необходимым. Некоторые адресаты уходили кто в вечность, кто – уезжал в иные страны. Кто просто отходил от меня, кто предавал.

(Кстати сказать, в этой книге такие люди не будут даже упомянуты. Будто не существовали. Хотя многих из них я любил. Да и сейчас, признаться, люблю. Какими они были прежде. Теперь приходится выносить их за скобки моей жизни.)

Итак, я вытащил из глубин секретера, как из глубин памяти, высокую коробку, где хранятся эти самые старые записные книжки. Посвятил часок-другой их перелистыванию, с горечью обратил внимание на то, как всё меньше остаётся живых среди спутников молодости, как всё крупнее и корявее становится мой почерк.

В самых древних книжечках, относящихся ещё к юности, к сороковым годам толку, конечно, не было. Там остались записаны не столько номера телефонов (в ту пору зимы моей жизни я был одинок), сколько строки стихов. Причем разобраться в них, даже с помощью лупы, я уже не могу. Зато в более поздних, особенно в записных книжках десяти и пятилетней давности, когда большими тиражами начали выходить в свет мои главные книги, я обнаружил и выписал номера телефонов людей, которые п о н я л и, о чём я хочу сказать, которых эти книги привели от полного неверия к Богу.

Они были счастливы оттого, что я им вдруг позвонил. Вот они-то и оказались тем бикфордовым шнуром, по которому распространилась весть.

Телефон у нас стал трезвонить, не умолкая. Это отрывало от работы, но я, конечно же, был рад.

Чем дальше идёт жизнь, тем всё больше теряешь друзей, всё реже раздаются звонки телефона. А тут оказалось, что многие читатели ищут возможности встретиться со мной, но по тем или иным причинам не знают, как это сделать, или же просто стесняются.

Ты спросишь, уже в ушах стоит твой вопрос: «Объясни, наконец, чем это таким ты занимался в той лаборатории и собрался заниматься с этими людьми у нас дома?» Погоди. Погоди немножко и обо всём узнаешь, если ещё не догадалась. Всё началось не в лаборатории а, если хочешь, с первых встреч маленького мальчика с тем огромным, баюкающим на волнах и в лодке существом, которое называется так нежно – море. Началось с волшебного запаха огуречных грядок и весенней грозы над ними.

Уже к тому времени у меня, тринадцатилетнего, сами собой, без чьего-либо воздействия, стали возникать нормальные, естественные вопросы, казавшиеся в высшей степени странными моим родителям, а потом и учителям.

«Как спрятана в семени жизнь целого растения? Кто сделал солнце, луну и землю? Почему люди должны умирать, и когда умирают, почему у них открыты рты?»

Папа никогда не задавался подобными вопросами. Чтобы отделаться, он всучил мне книгу Фридриха Энгельса «Диалектика природы», которую я пролистал, надо сказать не без интереса, но ни одного ответа на свои вопросы не нашел. Помню, подумал: «Нужно попросить у папы Карла Маркса. Он из этих двух самый главный». Маркса у папы, как ни странно, не оказалось. И он зачем-то вручил мне толстый том – «Вопросы ленинизма» Сталина.

Мама застигла меня как раз в тот момент, когда я с недоумением листал это произведение. Она устроила папе небольшой скандал, водрузила книгу обратно на этажерку, в тот же вечер купила два билета и повела меня в эстрадный театр летнего сада «Эрмитаж» на спектакль артиста Аркадия Райкина.

Стоял конец августа. Наши войска отбивали у фашистов город за городом. Перед антрактом весёлого представления, которое мне очень нравилось, Райкин предложил зрителям выйти на воздух, посмотреть салют в честь войск, занявших очередной город.

Задрав голову и глядя в расцвеченное трассами цветных ракет вечернее небо, я стоял на аллейке с мамой совсем близко от знаменитого артиста. И, конечно, не мог предположить, что через много лет нам предстоит встретиться, и от моего восторга не останется следа.

…Сейчас ты маленькая, надеюсь, ещё не знаешь, как это бывает, когда тебе не с кем поговорить, поделиться тем, что тебя мучает, задать сокровенный вопрос, нет во всем мире ни человека, ни даже книги, таящей на своих страницах хоть какую-то подсказку, ответ.

Впрочем, с лёгкой руки папы Лёвы, подсунувшего мне «Диалектику природы», я узнал о существовании такой штуки, которая называется философия.

Я уже ходил в «образцовую» 135 школу, расположенную поблизости от нас на улице Станиславского. Там оказалась библиотека со странным для школы набором книг. Кроме учебных пособий и сиропного чтива для октябрят, пионеров и пионерок, а также комсомольцев, на полках задних рядов стояли переплетенные в твёрдые обложки «под мрамор» дореволюционные издания различных философов.

Я решил, что передо мной пещера сокровищ Аладдина, непочатый кладезь мудрости. Все книги внутри обложек были новенькие. Уверен, до тех пор, до меня, их никто не читал. Страницы многих фолиантов были не разрезаны. Библиотекарша почти тайком выдавала мне по одной такой «взрослой» книге с обязательством взять одновременно что-нибудь вроде сборника стихов Михалкова и журнала «Пионер».


Каталог: russian -> books -> doc
russian -> Список участников Абдуллаев
russian -> Интернет-ресурсы по круговороту азота и приземному озону
russian -> Просвещенный абсолютизм. Екатерина II
russian -> Примеры Водно-болотных угодий на территории РФ. Ценные природные территории водосборного бассейна восточной части Финского залива
russian -> Пояснительная записка Составители: Крупко А. И., учитель русского языка и литературы мбоу гимназия №6, методист гимц ро по русскому языку
doc -> Сочинение уильяма мьюира, K. C. S. I. Д-ра юстиции, D. C. L., Д-ра философии (болонья)
doc -> Сэмьюэл м. Цвемер


Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   35


©netref.ru 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет