Обыкновенная история



жүктеу 0.77 Mb.
бет1/6
Дата27.04.2016
өлшемі0.77 Mb.
  1   2   3   4   5   6



В.Розов «Обыкновенная история»

И. Гончаров

ОБЫКНОВЕННАЯ ИСТОРИЯ

Инсценировка в трех действиях В. Розова
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:
Александр Адуев.

Анна Павловна, его мать.

Петр Иванович Адуев.

Елизавета Александровна, его жена.

Марья Карповна

Софья, её дочь — соседи Анны Павловны.

Антон Иванович

Поспелов, друг Александра.

Любецкая Мария Михайловна.

Наденька, ее дочь.

Граф Новинский.

Юлия Павловна Тафаева.

Сурков.

Доктор.


Аграфена

Евсей — слуги.

Василий

Марфа


Чиновники.

Гости Тафаевой.

Дворовые Адуевой.

Тетушка.


ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
Картина первая
Гостиная в доме Адуевой. Предотъездная суматоха. Дворовые поминутно снуют из двери в дверь. На сцене Аграфена и Евсей. Они укладывают вещи в дорожный сундук.
ЕВСЕЙ: Прощайте, прощайте... Последний денек, Аграфена Ивановна...

АГРАФЕНА: И слава богу! Пусть унесут вас черти отсюда, просторнее будет... Да пусти прочь, негде пройти.

ЕВСЕЙ: Кто-то сядет на мое место...

АГРАФЕНА: Леший!..

ЕВСЕЙ: Дай-то бог... Лишь бы не Прошка...

АГРАФЕНА: Да отцепись ты от меня, окаянный! Свяжусь я с Прошкой!

ЕВСЕЙ: Бог вас наградит за вашу доброту...

АГРАФЕНА (кричит). Обрадовался!.. Радуйся! (Пошла из комнаты, за ней Евсей.)
Входят Анна Павловна и Александр. Анна Павловна несет стопку простыней, укладывает их в сундук. Александр в маленький баул бережно складывает рукописи.
АННА ПАВЛОВНА: Сашенька!

АЛЕКСАНДР: Чего изволите, маменька?

АННА ПАВЛОВНА: Куда ты едешь, мой друг, зачем?

АЛЕКСАНДР: Как куда? В Петербург. Затем... чтоб... я чувствую в себе...

АННА ПАВЛОВНА: Послушай, Саша, еще время не ушло, подумай, останься!

АЛЕКСАНДР: Остаться! Как можно! Я решил.

АННА ПАВЛОВНА: Да разве тебе здесь нехорошо?.. А дочка Марьи Карповны Сонюшка... Что, покраснел? Как она, моя голубушка, дай ей бог здоровья, любит тебя!

АЛЕКСАНДР: Вот, маменька, что вы... она так...

АННА ПАВЛОВНА: Да-да, будто я не вижу.. Останься! Что ты найдешь в Петербурге! Бог знает чего насмотришься и натерпишься. И холод, и голод, и нужду — все перенесешь... А посмотри-ка сюда... (Пошла к окошку, поманила к себе сына, но тот деловито просматривает рукописи.) Какой красотой бог одел поля наши! Одной ржи до пятисот четвертей соберем. А вон и пшеничка есть, и гречиха... Да ты не слушаешь... (Отошла к чемоданам, укладывает вещи.) Вот, Сашенька, заметь хорошенько, куда я что кладу.. В самый низ на дно чемодана простыней дюжину, носков двадцать две пары... Знаешь, что я придумала? Положить в один носок твой бумажник с деньгами и письмо к дяде — туда же... То-то, чай, Петр Иванович обрадуется! Ведь семнадцать лет и словом не перекинулись, шутка ли... Да ты отложи бумаги-то свои, еще наработаешься, наломаешь спину!
Александр оставил рукописи, слушает мать.
Мне еще много осталось сказать (утирает слезы)... Что, бишь, я хотела сказать... из ума вон... Береги пуще всего здоровье. Коли заболеешь, чего боже оборони, опасно, напиши, я соберу все силы и приеду... Не ходи ночью по улицам. От людей зверского вида удаляйся, береги деньги, ох, береги на черный день, трать с толком, от них, проклятых, всякое добро и всякое зло. Не мотай, не заводи лишних прихотей, но не отказывай себе, в чем можно. Не предавайся вину, оно первый враг человека. Да еще (понижает голос)... берегись женщин, знаю я их. Есть такие бесстыдницы, что сами на шею будут вешаться, как увидят этакого-то...

АЛЕКСАНДР: Довольно, маменька...

АННА ПАВЛОВНА: Сейчас, сейчас, еще одно слово... На мужних жен не зарься, это великий грех. Ну, а коли ты полюбишь, да выдастся хорошая девушка, то того... (Заговорила еще тише.) Сонюшку можно и в сторону... Что, в самом деле, Марья Карповна замечтала!..

АЛЕКСАНДР: Софью?! Нет, маменька, я ее никогда не забуду.

АННА ПАВЛОВНА: Ну-ну, друг мой, успокойся... Ведь я так только... А будешь ли помнить мать?

АЛЕКСАНДР: Вот до чего договорились! Забыть вас! Бог накажет меня...

АННА ПАВЛОВНА: Перестань, перестань, Саша, что ты это накликаешь на свою голову!
Еще на словах Анны Павловны слышался звон приближающегося колокольчика. Он стих, видимо, у крыльца. В дверь входят Марья Карповна и ее дочь Соня.
Марья Карповна, душенька! (Обнимаются и плачут.) Сонюшка, здравствуй, милая! (Здоровается с Соней.)

СОНЯ: Здравствуйте...
Анна Павловна и Марья Карповна уходят из комнаты. Александр и Соня одни. Они

бросились друг к другу.
Саша! Милый Саша!..

АЛЕКСАНДР: Сонечка!..

СОНЯ: Саша!..

АЛЕКСАНДР: Сонечка!.. (Целуются и плачут.)

СОНЯ: Вы забудете меня там...

АЛЕКСАНДР: О, как вы меня мало знаете!

СОНЯ: Да, да! Вы станете знаменитым...

АЛЕКСАНДР: Я ворочусь, поверьте, и никогда другая...

СОНЯ: Вот, возьмите скорее... Это мои волосы и колечко. (Отдает Александру сувениры, тот жадно их целует. И снова.) Саша!..

АЛЕКСАНДР: Сонечка!..

СОНЯ: Саша!..

АЛЕКСАНДР: Сонечка!..
Объятия, поцелуи. Слышен колокольчик. В двери появляется АНТОН ИВАНОВИЧ: Анна Павловна и Марья Карповна выходят из соседней комнаты. С ними тетушка Александра.
АНТОН ИВАНОВИЧ: Здравствуйте, матушка Анна Павловна!

АННА ПАВЛОВНА: Антон Иванович! Вот спасибо! Горе-то какое... (Все здороваются.) К столу вас прошу на дорогу откушать. (Все рассаживаются вокруг стола. Анна Павловна плачет.)

АНТОН ИВАНОВИЧ: Смотреть на вас тошно, Анна Павловна, некому бить вас. Бил бы да бил...

АННА ПАВЛОВНА: Один сын, и то с глаз долой... Умру, некому и похоронить будет.

АНТОН ИВАНОВИЧ: А мы-то на что?! Что я вам чужой, что ли... Этакого молодца взаперти держать... Дай-ка ему волю, он расправит крылышки... Да вот каких чудес наделает! Нахватает там чинов...

АННА ПАВЛОВНА: Вашими бы устами да мед пить... Закусывайте, господа. (Налила рюмки.)

МАРЬЯ КАРПОВНА: Вот увидите, Анна Павловна, как он пойдет в гору! В Петербурге ахнут, увидев такого умного молодого человека...

АНТОН ИВАНОВИЧ (встал). За ваше здоровье, Александр Федорович! Счастливого пути! Да возвращайтесь скорее. Да женитесь-ка. Что вы, Софья Васильевна, вспыхнули?..

СОНЯ: Я ничего... я так...

АНТОН ИВАНОВИЧ: Ох, молодежь, молодежь... Ну, во имя отца и сына и святого духа...
Звук стремительно приближающегося колокольчика. Дверь распахивается. На пороге Поспелов, друг Александра.
АЛЕКСАНДР (вскакивая из-за стола). Поспелов!

ПОСПЕЛОВ: Адуев! (Объятия.)

АЛЕКСАНДР: Откуда ты? Как?

ПОСПЕЛОВ: Из дому. Нарочно скакал целые сутки, чтоб проститься с тобой.

АЛЕКСАНДР: Друг, истинный друг! Навеки, не правда ли? (Объятия.)

ПОСПЕЛОВ: До гробовой доски! Я тоже мечтаю быть в Петербурге. Мы должны, Александр! Мы должны! Общество требует себе лучших умов, честных сердец, чистых душ... Пока свободою горим, Пока сердца для чести живы,

(Поспелов и Александр продолжают вместе, тихо. Держат друг друга за руки и как бы клянутся.)

Мой друг, отчизне посвятим Души высокие порывы!



АННА ПАВЛОВНА (в слезах). Сашенька!

ПОСПЕЛОВ: Вы не слезы должны проливать, дорогая Анна Павловна, а гордиться своим сыном! Здесь ему тесно, душно, здесь нам нет поля для великой деятельности, которая... (Обнимает Ааександра.) В путь! В путь! Пиши! Пиши!
Возгласы. Проводы. Все поднимают тюки, баулы, сундуки. Уходят.
АННА ПАВЛОВНА (с криком). Прощай, прощай, мой друг! Увижу ли я тебя... (Обняла сына.)
Антон Иванович и Марья Карповна отрывают ее от Александра и выводят на крыльцо.
ТЕТУШКА (задерживает Александра. Таинственно). Саша, умеешь ли ты хранить великие тайны?

АЛЕКСАНДР: Да, тетушка.

ТЕТУШКА (доставая с груди письмо в голубом конверте). Отдай это своему дяде Петру Ивановичу! И скажи, что тот желтый цветок и письмо его вечно со мной — здесь (показала на грудь).

АЛЕКСАНДР: Какой цветок?

Тетушка. Тебе знать не надобно. Он поймет... Обними его... (со смущением) за меня. (Целует Александра, крестит.)



ПОСПЕЛОВ (в дверях). Александр, не медли!
На пороге Анна Павловна.
АННА ПАВЛОВНА: Голубчик ты мой! Прощай! (Почти падает на руки тетушки и Поспелова.)
Александр исчезает. Звук удаляющегося колокольчика. Уехал!..
Картина вторая
Кабинет дядюшки Александра Петра Ивановича Адуева в Петербурге. Утро. Петр Иванович в халате. Берет с подноса письмо в голубом конверте, вскрывает, читает.
ПЁТР ИВАНОВИЧ: «Любезный братец, милостивый государь Петр Иванович!» Что это за сестрица!.. (Зовет.) Василий! (Вошел слуга.) Откуда это письмо?

ВАСИЛИЙ: Приходил молодой барин, назвал себя Александром Федорычем Адуевым, а вас дядею. Обещались зайти об эту пору.

ПЁТР ИВАНОВИЧ: Вон как! Скажи этому господину, как придет, что я вставши уехал на завод и ворочусь через три месяца, а может, через десять. Поди...
Слуга вышел.
«По гроб жизни буду помнить, как мы вместе гуляючи около нашего озера, вы с опасностью жизни и здоровья влезли по колена в воду и достали для меня большой желтый цветок... А цела ли у вас та ленточка, что вы вытащили из моего комода, несмотря на все мои крики и моления...» Я стащил ленточку?! «А я обрекла себя на незамужнюю жизнь...» Ах, старая дева... Немудрено, что у нее еще желтый цветок на уме... (Рвет письмо, бросает в корзину, открывает второе письмо.) «Любезнейший мой деверек Петр Иванович! Вот привел бог благословить на дальний путь бесценного моего Сашеньку. Отправляю его прямо к вам, не велела нигде приставать, окромя вас...» Глупая старуха... «Вспомнила я, дорогой деверек, как мы семнадцать годков тому назад справляли ваш отъезд, как плакали, да убивались...» (Задумался. Позвал.) Василий!
Входит Василий.
Когда придет мой племянник, не отказывай. Поди, займи наверху комнату, что отдавалась... (Продолжает читать письмо.) «Остерегайте его от вина и карт. Ночью вы, чай, в одной комнате будете спать, — Сашенька привык лежать на спине: от этого больно стонет и мечется, вы тихонько разбудите его да перекрестите: сейчас и пройдет. А летом покрывайте ему рот платочком: он его разевает во сне, а проклятые мухи так туда и лезут под утро. Не оставляйте его в случае нужды и деньгами...»

ВАСИЛИЙ (входит). Пожаловали племянник ваш Александр Федорыч...
Почти вбегает Александр. Василий уходит.

Александр пытается обнять дядю, но тот мощным пожатием руки удерживает его порыв.
АЛЕКСАНДР: Дядюшка!

ПЕТР ИВАНОВИЧ (удерживая племянника на расстоянии). Здравствуй, здравствуй...

АЛЕКСАНДР: Тетушка Мария Павловна просила вас обнять...

ПЁТР ИВАНОВИЧ: Тетушке твоей пора бы с летами быть умней, а она, я вижу, все такая же дура, как была!.. Садись вот сюда — напротив, а я без церемонии буду продолжать переодеваться, у меня дела...

АЛЕКСАНДР: Извините, дядюшка...

ПЁТР ИВАНОВИЧ: За что?

АЛЕКСАНДР: Я не приехал прямо к вам, а остановился в конторе дилижансов...

ПЁТР ИВАНОВИЧ: И очень хорошо сделал. Как бы ты ко мне приехал, не знавши, можно у меня остановиться или нет. Я нашел для тебя здесь же в доме квартиру.

АЛЕКСАНДР: Дядюшка, я благодарю вас за эту заботливость!.. (Хочет обнять Петра Ивановича.)

ПЁТР ИВАНОВИЧ: Сиди-сиди, не за что благодарить. Ты мне родня, я исполняю свой долг, не более... Я ухожу, у меня и служба, и завод.

АЛЕКСАНДР: Я не знал, дядюшка, что у вас есть завод.

ПЁТР ИВАНОВИЧ: Стеклянный и фарфоровый... Впрочем, я не один, нас трое компаньонов...

АЛЕКСАНДР: Хорошо идет?

ПЁТР ИВАНОВИЧ: Да, порядочно. Один компаньон, правда, не очень надежен, все мотает, да я умею держать его в руках... Ну, до свиданья. Ты теперь посмотри город, пообедай где-нибудь, а вечером можешь зайти — поговорим. Да, я забыл — как тебя зовут?

АЛЕКСАНДР: Александр.

ПЁТР ИВАНОВИЧ: Эй, Василий!
Входит Василий.
Покажешь им комнату и поможешь устроиться. (Остановился, посмотрел на Александра.) Да... туго тебе здесь придется.'

АЛЕКСАНДР: Почему?

ПЁТР ИВАНОВИЧ: Блеску в глазах много... (Ушел.)

ВАСИЛИЙ: Пожалуйте, сударь.

Александр стоит в недоумении.
Картина третья
Комната, в которой поселился Александр Адуев. Александр у стола пишет письмо. В передней Е в с е й чистит сапоги.
Е В С Е Й. Что это за житье здесь... У Петра Иваныча кухня-то, слышь, раз в месяц топится, люди-то у чужих обедают... Эко, господи!.. Ну, народец! Нечего сказать... А еще петербургские называются... У нас и собака каждая из своей плошки лакает...
Звонок. Дверь открывается. Входит Петр Иванович, проходит в комнату к Александру. Александр проворно прикрыл что-то рукой.
ПЁТР ИВАНОВИЧ: Спрячь, спрячь свои секреты, я отвернусь. Ну, спрятал?.. Зашел посмотреть, как ты устроился. Здравствуй.

АЛЕКСАНДР: Здравствуйте, дядюшка...

ПЁТР ИВАНОВИЧ: Доволен?

АЛЕКСАНДР: Очень.

ПЕТР ИВАНОВИЧ (засмеялся. Осмотрел комнату). Я начинал хуже. (Сел в кресло.) Теперь скажи, зачем ты приехал сюда?

АЛЕКСАНДР: Я приехал жить...

ПЁТР ИВАНОВИЧ: Если ты разумеешь под этим есть, пить и спать, так не стоило труда... Тебе так не удастся ни есть, ни поспать здесь, как у себя в деревне.

АЛЕКСАНДР: Я подразумевал другое, дядюшка.

ПЕТР ИВАНОВИЧ. Наймешь бельэтаж на Невском, заведешь карету, откроешь у себя дни?

АЛЕКСАНДР: По словам вашим, дядюшка, выходит, что я как будто сам не знаю, зачем приехал.

ПЁТР ИВАНОВИЧ: Почти так.

АЛЕКСАНДР: Я отвечу: меня влекло неодолимое стремление, жажда благородной деятельности. Во мне кипело желание уяснить и осуществить... те надежды...

ПЁТР ИВАНОВИЧ: Не пишешь ли ты стихов?

АЛЕКСАНДР: И прозой, дядюшка... Можно вам показать?

ПЁТР ИВАНОВИЧ: Нет-нет, после когда-нибудь. Я так только спросил.

АЛЕКСАНДР: А что?

ПЁТР ИВАНОВИЧ: Да ты так говоришь...

АЛЕКСАНДР: Разве нехорошо?

ПЁТР ИВАНОВИЧ: Нет, может быть, хорошо, да дико... Ты, кажется, хочешь сказать, сколько я могу понять, что приехал сюда делать карьеру и фортуну.

АЛЕКСАНДР: Если вам угодно понимать так...

ПЁТР ИВАНОВИЧ: Мысль хорошая, только напрасно ты приезжал...

АЛЕКСАНДР: Отчего же? Надеюсь, вы не по собственному опыту говорите это?

ПЁТР ИВАНОВИЧ: Дельно замечено... Точно, я хорошо обставлен и дела мои недурны. Но сколько я посмотрю, ты и я — большая разница.

АЛЕКСАНДР: Я никак не смею сравнивать себя с вами.

ПЁТР ИВАНОВИЧ: Не в том дело. Ты, может быть, вдесятеро лучше и умнее меня, только, я вижу, изнежен. Где тебе все выдержать, что я выдержал.

АЛЕКСАНДР: Может быть, я в состоянии что-нибудь сделать, если вы не оставите меня вашими советами и опытностью?

ПЁТР ИВАНОВИЧ: Советовать боюсь. А мнение свое сказать, изволь, не отказываюсь. Ты слушай или не слушай, как хочешь.

АЛЕКСАНДР: Я постараюсь, дядюшка, приноровиться к современному понятию. Уже сегодня, глядя на эти огромные здания и корабли, я подумал об успехах современного человечества, я понял волнения этой разумно деятельной толпы... Я...

ПЁТР ИВАНОВИЧ: «Разумно деятельная толпа»! Право, лучше бы ты остался дома! А известно ли тебе, что таких, как ты, молодцов в столицу едет не десятки, не сотни, а тысячи. И у всех жажда благородной деятельности, карьеры и фортуны... А где они потом?

АЛЕКСАНДР: Я надеюсь, во мне хватит мужества и сил...

ПЕТР ИВАНОВИЧ (перебивая). Ну, хорошо, ты приехал, не ворочаться же назад. Попробуем, может быть, удастся что-нибудь из тебя сделать... Что это у тебя выпало? Что такое?

АЛЕКСАНДР (поднимая маленький сверточек, который обронил со стола). Это... ничего...

ПЁТР ИВАНОВИЧ: Кажется, волосы? Подлинно, ничего... Уж я видел одно, так покажи то, что спрятал в руке.
Александр разжал кулак и показал на ладони кольцо.
Что это, откуда?

АЛЕКСАНДР: Это, дядюшка, вещественные знаки невещественных отношений.

ПЁТР ИВАНОВИЧ: Что-что? Дай-ка сюда эти знаки.

АЛЕКСАНДР: От Софьи, дядюшка, при прощании на память.

ПЁТР ИВАНОВИЧ: И это ты вез за тысячу пятьсот верст! Лучше привез бы мешок сушеной малины... (Взял волосы и кольцо, взвесил на ладони, завернул в бумажку и выбросил в окно.)

АЛЕКСАНДР (с криком). Дядюшка!

ПЁТР ИВАНОВИЧ: Что?

АЛЕКСАНДР: Как назвать ваш поступок?

ПЁТР ИВАНОВИЧ: Бросанием из окна в канал невещественных знаков и всякой дряни и пустяков.

АЛЕКСАНДР: Это — пустяки?!

ПЁТР ИВАНОВИЧ: А ты думал — что? Половина твоего сердца? Тихо, тихо! Я пришел к нему за делом, а он вон чем занимается — сидит и думает над дрянью.

АЛЕКСАНДР: Разве это мешает делу, дядющка?

ПЁТР ИВАНОВИЧ: Очень. Время идет, а у тебя Софья да знаки на уме. Теперь тебе Софью и знаки надо забыть.

АЛЕКСАНДР (твердо). Я никогда не забуду ее, дядюшка.

ПЁТР ИВАНОВИЧ: Конечно. Не брось я твои залоги, так, пожалуй, ты помнил бы ее лишний месяц.

АЛЕКСАНДР: Вы никогда никого не любили?

ПЁТР ИВАНОВИЧ: Знаков терпеть не мог.

АЛЕКСАНДР: А по-моему, святое волнение любви...

ПЁТР ИВАНОВИЧ: Знаю я эту святую любовь... В твои лета только увидят локон, башмачок, подвязку, дотронутся до руки, — так и побежит по всему телу святая, возвышенная любовь. А дай-ка волю, так и того... Твоя любовь, к сожалению, впереди, от этого никуда не уйдешь. А дело уйдет от тебя, если не станешь им заниматься... Я почти нашел тебе место...

АЛЕКСАНДР: Нашли! Дядюшка, я очень вам признателен! (Поцеловал дядю в щеку.)

ПЕТР ИВАНОВИЧ (вытирая щеку платком). Нашел-таки случай... как это я не остерегся. Ну, так слушай же. Скажи, что ты знаешь, к чему чувствуешь себя способным?

АЛЕКСАНДР: Я знаю богословие, гражданское, уголовное, естественное и народное право, дипломацию, политическую экономику, философию, эстетику, археологию...

ПЁТР ИВАНОВИЧ: Постой, постой... А умеешь ли ты порядочно писать по-русски?

АЛЕКСАНДР: Какой вопрос! (Выходит в переднюю, ищет какие-то бумаги в бауле.)

ПЕТР ИВАНОВИЧ (закуривает сигару листком бумаги. Берет письмо, которое писал Александр, пробегает глазами, читает). «Дядюшка у меня, кажется, добрый человек, очень умен, только весьма прозаический, вечно в делах, в расчетах... Сердцу его чужды все порывы любви, дружбы, все стремления к прекрасному. Я иногда вижу в нем как бы пушкинского демона. Не верит он любви и прочему, говорит, что счастья нет, что его никто не обещал, а что есть просто жизнь, разделяющаяся поровну на добро и зло, на удовольствие, удачу, здоровье, покой, потом на неудовольствие, неудачу, беспокойство, болезни и прочее. Сильных впечатлений не знает и, кажется, не любит изящного. Я думаю, он не читал даже Пушкина...»

АЛЕКСАНДР (возвращается, вносит рукописи. В ужасе). Что вы читаете, дядюшка?

ПЁТР ИВАНОВИЧ: Да вот тут лежало письмо к какому-то Поспелову — другу твоему, вероятно... Извини, мне хотелось взглянуть, как ты пишешь.

АЛЕКСАНДР: И вы прочитали его?

ПЁТР ИВАНОВИЧ: Да, почти. А что?

АЛЕКСАНДР: Что же вы теперь думаете обо мне?

ПЁТР ИВАНОВИЧ: Думаю, что ты порядочно пишешь, правильно, гладко.

АЛЕКСАНДР: Боже мой! (Закрыл лицо руками.)

ПЁТР ИВАНОВИЧ: Да что ты, что с тобой?

АЛЕКСАНДР: И вы говорите это покойно, вы не сердитесь, не ненавидите меня?!

ПЁТР ИВАНОВИЧ: Нет. Из чего мне бесноваться?..

АЛЕКСАНДР: Не сердитесь? Докажите, дядюшка.

ПЁТР ИВАНОВИЧ: Чем прикажешь?

АЛЕКСАНДР: Обнимите меня.

ПЁТР ИВАНОВИЧ: Извини, не могу.

АЛЕКСАНДР: Почему же?

ПЁТР ИВАНОВИЧ: Потому, что в этом поступке разума, то есть мысла, нет. Вот если бы ты был женщина, так другое дело, там это делается без смысла, по другому побуждению.

АЛЕКСАНДР: И вы не назовете меня чудовищем?

ПЁТР ИВАНОВИЧ: У тебя кто напишет вздор, тот и чудовище?

АЛЕКСАНДР: Но читать про себя такие горькие истины...

ПЁТР ИВАНОВИЧ: Ты воображаешь, что написал истину?

АЛЕКСАНДР: Конечно, я ошибся, я переправлю.

ПЁТР ИВАНОВИЧ: Хочешь, я тебе продиктую истину?

АЛЕКСАНДР: Конечно.

ПЁТР ИВАНОВИЧ: Садись и пиши.
Александр сел за стол, взял перо, бумагу.
«Любезный друг!». Написал? «Дядя мой не глуп, не зол, мне желает добра...»

АЛЕКСАНДР (вскакивая). Дядюшка, я умею ценить...

ПЕТР ИВАНОВИЧ (диктуя). ...«хотя и не вешается мне на шею. Он говорит, что меня не любит, и весьма основательно — в две недели нельзя полюбить. И я еще не люблю его, хотя уверяю в противном...»

АЛЕКСАНДР: Это не так, дядюшка!

ПЁТР ИВАНОВИЧ: Не ври, не ври! «Но мы начинаем привыкать друг к другу». Написал?

АЛЕКСАНДР: Написал...

ПЁТР ИВАНОВИЧ: Ну, что у тебя тут еще? «Прозаический дух... демон». Пиши: «Дядя мой ни демон, ни ангел, а такой же человек, как и все. Он думает и чувствует по-земному, полагая, что если мы живем на земле, так и не надо улетать с нее на небо, где нас пока не спрашивают, а заниматься человеческими делами, к которым мы призваны. Он уверяет, что я тебя забуду, а ты меня. Это мне, да и тебе, вероятно, кажется дико, но он советует привыкнуть к этой мысли, отчего мы оба не будем в дураках. Дядя любит заниматься делом, что советует и мне, а я тебе. Он не всегда думает о службе да о заводе и знает наизусть не одного Пушкина».

АЛЕКСАНДР: Вы, дядюшка?

ПЁТР ИВАНОВИЧ: Пиши... «Он читает на двух языках все, что выходит замечательного по всем отраслям человеческих знаний. Любит искусство, часто бывает в театре. Но не суетится, не мечется, не охает, не ахает, думая, что это ребячество, что надо воздерживать себя, не навязывать никому свои впечатления, потому что до них никому нет надобности. Он также не говорит диким языком, что советует и мне, а я тебе. Пиши ко мне пореже и не теряй попусту времени». Друг твой такой-то. Ну, месяц и число.
  1   2   3   4   5   6


©netref.ru 2016
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет