Олег Слободчиков по прозвищу пенда историко-приключенческий роман Ермаковы поприща 1 «Была ли под небом война без измен и предательств? Про то и старики слыхали»



жүктеу 6.08 Mb.
бет1/28
Дата27.04.2016
өлшемі6.08 Mb.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   28
: texts
texts -> Книга Псалмов (Теелим)
texts -> Интернет-ресурсы по круговороту азота и приземному озону
texts -> Легочные кровотечения
texts -> Принят Государственной Думой 18 ноября 1998 г. Одобрен Советом Федерации 2 декабря 1998 г. Настоящий Федеральный закон
texts -> Государственное издательство политической литературы
texts -> Замеченные опечатки, исправления и дополнения
texts -> Мутное время и виды на будущее
texts -> В литературном произведении


Олег Слободчиков

ПО ПРОЗВИЩУ ПЕНДА

Историко-приключенческий роман

Ермаковы поприща 1

«Была ли под небом война без измен и предательств? Про то и старики слыхали», — утешал себя донской казак Пантелей Пенда, мотаясь в седле как куль с соломой. Начинал молитвы читать, чтобы нелепица в голову не лезла, — сбивался, начинал жалеть себя — горько посмеивался над рассудочными мыслями.

Казакам война — мать родна! Но Великая смута, начавшаяся при царе Борисе Федоровиче, так затянулась, что даже у них, с засапожного ножа вскормленных, испоганились души. И стала уходить из народа ветхозаветная Правда, которой все держалось до поры…

Смилостивился-таки новый царь-государь, Михейка Филаретов сын, повесив атаманов да перепоров старшинку 2, отпустил хопровскую станицу из-под Москвы на Дон. И хлебом на дорогу пожаловал в счет былых служб.

Не помнили старики, чтобы казаки кому-то кланялись. А тут поклонились и царю, Михаилу Федоровичу, и боярам его — бывшим кремлевским сидельцам, тем самым, что залили Русь кровью, призвав на Москву ляхов, рейтар да всякий латинянский сброд — защитить их от своего же народа. Свесив чубатые головы промеж широких плеч, обещали, кнутом обласканные, против Кремля не бунтовать, вести станицу к верховому Дону, на устье Хопра. Не научившись на своем веку просить, попросили: чтобы возвращаться им сытым волжским путем, а не разграбленной стороной через Тулу.

После той царской милости и напал на пятидесятника Пенду неодолимый сон. В седле качаясь, тыкался лбом в гриву гнедого. Едва станичники останавливались на выпас — ложился на шею конька и спал. В ночь на таборе, пожевав что дадут, бросал на землю потник, падал в тяжелой кожаной рубахе, обшитой по груди и по животу железными пластинами — бахтерцами, укрывался жупаном 3 и снова засыпал.

— Да когда ж ты выспишься? — удивленно чертыхнулся старый казак Васько Рябой. Досадливо попинал пятидесятника в бок гнутым носком сапога.

Глухо звякнули под жупаном бахтерцы. Нехотя приподнялся на локте Пенда, раскрыл красные, будто ошкуренные глаза. Лохматый, нечесаный, что-то буркнул в густую, смятую бороду, опять стал моститься ко сну. Не хотел ни видеть, ни слышать постылой жизни. Лежал бы и лежал до скончания века.

Шумно всхрапывая чуткими ноздрями, ткнулся мордой в плечо гнедой конек. Тоже будил. Не разумел, почему хозяин не ведет к ручью, не поит, не чешет гриву.

Сердито откинул полу жупана казак. Сощурился на светлый еще денек. Виновато глянул на коня. Печально и ласково погладил жесткий ворс под крутой конской скулой. На глаза ему попался юнец в долгополом охабне 4 с истрепанными рукавами и полами, волочившимися по земле.

— Угрюмка! — позвал осипшим голосом. — Напои коня!

Снова укрылся с головой, не в силах стряхнуть сонливую напасть.

А ведь было время! Весело шло на Москву войско царевича Дмитрия для мщения обасурманившимся боярам за попранную русскую правду. В хопровский станице верхового Дона ревностно нес службу тогда еще малолеток Пенда. Извели бояре царя Дмитрия, едва паписта на Москве не посадили. Свой, издревле православный крест ему целовали. Одни кричали: «Не верим москов­ским холопам! Не присягнем ляху! Из своих царя хотим!» Другие вразумляли: «Ваську Шуйского забыли? Из бояр царя выбирать — только смуту и зависть средь них разжигать!»

Кликнули волжские татары да зыряне, что пойдут только под русского царя — ни ляху, ни шведу, ни татарскому царевичу не покорятся. И поддержали их донские станицы. А Пантелей Пенда в молодого боярина Михаила Романова поверил. И драл за него горло громче всех.

Нынче ругали молодые донцы своего, казачьего, царя. Смиренно ворчали старики, притерпевшиеся к предательствам: «На то и бояре, чтобы чинить измены! На то и жизнь, чтобы пострадать от подлых… И сколько хватит сил — порубить зло».

— Пендюх! Мать твою, курву старую! — опять подошел и шепеляво раскричался Рябой. — На круг зовут!

— Я — пенный 1, — пробурчал казак из-под жупана.

— Чего мелешь-то? Это когда было? — у дядьки Рябого от сказанной нелепицы бороденка задралась торчком. — Вставай, не то отхлещу! — ткнул кнутовищем.

Пенда, рассерженно рыкнув, сбросил жупан, сел. Тлевшими угольями глаз бодливо уставился на посеченное морщинами, изрытое оспой лицо казака. Старик был опрятен в сапогах, в изношенном, но добротном кафтане. Из-под чистого малинового островерхого колпака с вышарканным бархатным отворотом свисали по впалым щекам редкие пряди седеющих волос.

— Как завшивевший пес, — брезгливо скривил тонкие, дряблые губы.– Сходи к ручью, глянь на себя!

Пенда устыдился насмешки, опустил глаза, почесал полусогнутыми пальцами растрепанный чуб, смятую бороду, пошарил под жупаном, вытащил колпак с золоченой кистью, натянул его до ушей, как московит, поднялся с мрачным видом, подхватив саблю в замшевых ножнах.

— Какие круги? О чем говорить? — проворчал, зевая и воротя лицо в сторону.

— Как дальше жить? — досадливо вскрикнул Рябой. — Царского хлеба до Святок не хватит. На Дону голодных не ждут. — И добавил мягче, подталкивая к костру: — Опять зовут под Ивашку Заруцкого. Сказывают, под Астрахань ушел. И с паном Лисовским нынче донцы да черкасы 2 гуляют.

— Все одно вернемся на Дон, — безнадежно, в который уж раз зевнул Пантелей. Глянул на солнце и удивился, что оно еще не закатилось. — Больше некуда! — добавил уверенней. Потянулся до хруста в затекших костях, помотал головой, сбрасывая дрему. — Бояре — и те, с кем воевали, и те, что с нами были, — все теперь возле царя. Меж собой они помирятся, а нам крови своей и обид не простят… Было бы за кого воевать!

— Не за Ивашку же Заруцкого с паном Лисовским! — задиристо глянул на него старый казак. Тряхнул плечом, запахивая ветхий кафтанишко. Придержал правой рукой обмотанную окровавленными пеленами левую. Снова подтолкнул пятидесятника к костру из жарко горящего невидимым пламенем кизяка.

Шадра, отец Пантелея Пенды, был уже старым в годы молодости Рябого. Вместе они ходили на ногаев: Шадра в свой последний, а Рябой в свой первый набег. Там добыл Шадра на саблю девку-ясырку 3 из плененных казачек. Наперекор станице, считавшей женатого казака пропащим и «пенным» — провинившимся, стал жить с ней. Лет уж тридцать как прижили они Пантелейку в яме, накрытой камышом.

С малолетства Пантелейка чудил: то был не в меру горяч и говорлив, то спал на ходу и умолкал на недели. Погодки на лету схватывали житейские навыки, этот если начинал спрашивать-переспрашивать — тихого доводил до брани, горячий за плеть хватался.

Пенного Шадру на круги не звали. Грозили, по обычаю, забить до смерти и ограбить, если станет, как мужик, пахать и сеять. Делали вид, будто не замечают тайных огородов, терпели за былые заслуги, за раны и старость. Зато Пантелейке от самого рождения достались отцов­ская слава и его честь — был он свой, станичный, родовой казак.

Сам неграмотный, больше всего желал старый Шадра, чтобы сын стал писарем. Не было, по его разумению, в казачестве доли завидней. Атаманы, есаулы — только в походах власть: после снова голь, как все. Иных, бывало, подначальные люди и повесят после неудачного набега. А писарь — он всегда писарь и всегда в почете.

Едва научился Пантелейка слагать буквы — заявил, что восчувствовал призвание к монастырской жизни. К нему уже в те годы пристало прозвище Пендус — то есть старое топкое болото со всякой нечистью. Отец порол сына под горячую руку, хотя знал, что только распаляет его непомерное упрямство. Как умел лечил от сглаза: думал, призорили отрока калики-странники, проходившие станичными юртами.

Пантелейка же в отместку стал ходить к попу в острог учиться грамоте. Чем попу не приглянулся, о том в станице говорили по-разному: и драл его поп лозой к злорадству старого Шадры, и гнал со двора, Христом Богом молил и отца, и отрока от него, темного постриженника, отвязаться. Но Пантелейка Пендус принудил-таки благочинного обучить себя. Притом всем на диво наизусть выучил Святые Благовесты и жития святых. И когда поп, дивясь успехам настырного ученика, стал звать его в дьяконы, тот заявил, что в монахи идти раздумал, а к белому поповству призвания никогда не имел.

Еще в малолетках стал он добрым казаком. Верой и правдой служил царевичу Дмитрию в кремлевской охране. Станичникам неловко стало даже за глаза звать его Пендусом или Пентюхом. Стали называть Пендой. А когда чужаки дивились непонятному прозвищу — посмеивались. Чтобы понять, надо было знать и Пенду, и Шадру, и все хопровское отродье.

Прочили старые казаки — быть Пенде наказным атаманом в Раздорах 1. Но, видать, судьба была ему писана рукой трясучей, завязана пальцами корявыми: вскоре ретивого станичника секли в Кремле кнутом. Почему головы не сняли — одному Господу ведомо: венчанных на царство царя Дмитрия с царицей-паписткой Маринкой обозвал карлой и карлицей.

После мнимой, подлинной ли гибели царя Дмитрия служил он ему под Тушином десятником. Наученный кнутом, от его дворни и бояр держался подальше. В те годы собрал вокруг себя малолеток из беглых холопов и посадских, которые своей удалью удивляли даже старых казаков.

Под Калугой, когда Ивашка Заруцкий велел станице целовать крест воренку Ивану Дмитриевичу, Пенда уже в пятидесятниках, в казачьей старшинке, орал на круге поносные речи, обзывая царенка маринкиным выблядком.

Боясь мести не раз предававшего станицу атамана, решил круг укоротить пятидесятнику язык. И волокли уже его на плаху. Но станичная молодежь, подстрекаемая верстанной голью — Третьяком да Ивашкой Похабой, — отбила Пенду. Старшинку молодые удальцы бесчестили, станичному атаману его же булавой голову прибили.

Смута, судьба да Божья воля всех помирили. Ивашка Заруцкий с малым окружением вскоре бежал из земского войска. Станичники перед Пендой повинились. Воровского калужского царенка 1 Кошкин род 2 повесил и прибитому станичному атаману вскоре отдал ту же честь. Нынче же от двух сотен сабель хопровцев осталась треть израненных, износившихся казаков.

Возле костра, куда Рябой привел Пенду, сидели кружком десятка полтора воровских литвинов 3. Были они по обычаю их стороны при длинных усах и выстриженных бородах, в белых колпаках да в разной драной одежонке. Иные обуты в лапти и чуни 4. Пробирались литвины из подмосковных лесов к Ивашке Заруцкому. Не прочь были соединиться к зиме и с паном Лисовским.

С жадностью доедая данный станичниками хлеб, рассказывали, что избранный на царство Романов со дня на день будет сброшен прощенными им боярами — известна верность жидов крещеных да врагов прощеных. И король Жигимонт грозил Московское царство предать огню за сына, которому на Руси своею волей крест целовали, а после отреклись.

Слушая их, качали головами старые казаки да поротая старшинка: другой уж год пошел на зиму, как Михейка Романов сидит на престоле, а отец его, Филарет, в патриархах. До лета теперь удержатся.

Еще сказывал один из литвинов, будто видел Ивашку Похабу, входившего в круг хоперской станицы. Пенда поднял голову, насторожившись, сбил на ухо островерхий колпак. Глянул на брательника 5 его, Угрюмку, жавшегося к старому казаку Кривоносу. В ветхом охабне с широкого чужого плеча походил юнец на взъерошенного, испуганного воробья с переломанными крыльями.

— Жив Похаба! — отвечал литвин на оживленные расспросы. Рад был, что принес хоть какую-то приятную весть. — Божьей милостью, сидит в темнице Троицкого монастыря с попами, с беглыми холопами и казаками. — Расправляя пышные усы, литвин благостно закладывал кусочки хлеба за губу. И жевал, и говорил разом: — Богатому мужику, которому Ивашка, юнцом еще, дал на себя кабалу от голода, его не выдали за службы в земщине. И теперь, после кнутов, приговорили отправить на вечную службу в Сибирь, в Сургутский острог через Пермь и Верхотурье…

Принесли литвины и весть о царских милостях Донскому войску: будто догоняют станицу государевы послы с жалованным всем донским казакам войсковым знаменем за помощь в спасении Русского государства, «чтобы было с чем против недругов стоять и на них ходить».

Третьяк, малорослый товарищ Пенды, как услышал про Похабу, так и впился в заспанное лицо пятидесятника пытливыми глазами. Чудной был казак — за двадцать с лишним годков ни ростом, ни дородностью, ни бородой не вышел. Смотрел на всех пристально и строго, будто пытал, нет ли насмешки над его малым ростом. А расшалится с юнцами — не отличишь от недоросля. Пенда, поймав его взгляд, хмыкнул в бороду, мотнул кручинной, чубатой головой и опустил к долу изверившиеся глаза.

Уже мела по степи поземка. К Михайлову дню станица повернула к знакомым верховьям Хопра. Коней берегли, подолгу выпасали, где моталась на ветру высохшая трава. К острогу, на устье, не спешили и вестовых вперед не высылали — не было надобности встречать порубленных и нищих.

После вести о царской награде войсковым знаменем и обозами с хлебом дикое поле 1 утихло, приняв их как пеню 2. Станичный круг решил ни к Ивашке Заруцкому, ни к другим воровским атаманам не приставать, против православного мира не идти, но выждать и посмотреть, как Москва станет ладить с казаками.

Бок о бок с Пендой на крутобокой кобылке рысил по ноябрьской степи его товарищ Третьяк. И все буравил, все пытал пятидесятника немигающими глазами, пока тот не взъярился, оторвавшись от гривы конька:

— Ну чего тебе?

— Похабу спасать надо! — придерживая поводья, прошепелявил Третьяк выстывшими на ветру, безусыми губами.

— Может, и надо, — неохотно согласился Пенда. — А может — не надо! Ивашку не спросишь.

Угрюмка, чужак в станице, недоверчиво поглядывал на невзрачного казачка. Голь верстанная из таких же сирот-бродников, Третьяк подговаривал казаков соединиться в отряд гулебщиков и отбить Ивашку на пути в Сибирь.

Казалось Угрюмке — куражится тщедушный казачок. По себе знал: голь на выдумки хитра и сильно догадлива, как прокормиться и выгоды извлечь. При скупости с камня лыко дерет, шилом горох хлебает — и то отряхивает. А в станице давали хлеб каждый день. Не вступая в станичные споры, держался он старого Кривоноса, опекавшего его как прежде брата Ивашку. Опасался, что озлобленный казачий круг может повесить не только Третьяка, бунтовавшего с Ивашкой против старшин, но под горячую руку вздернет и его, Угрюмку, за грех брата и за сговор.

На Хопре, на походном стане, по старому казачьему обычаю бесстрашно вышел Третьяк на круг, бросил колпак под ноги и призвал добровольцев за товарища постоять. То, что откликнулся Ивашкин дядька Кривонос, Угрюмку ничуть не обрадовало. Старый казак Васько Рябой да бывший удалец Пантелей Пенда бросили свои колпаки рядом с колпаком Третьяка. Вот и все доброхоты.

Станичный круг решил против царя не идти, но гулебщикам, если они захотят порадеть за товарища на свой страх и риск, — не отказывать. Так, не доехав до устья Хопра, четыре казака да Угрюмка на крупе, за спиной Кривоноса, повернули в другую сторону, на Волгу и Каму, к Перми.

Угрюмка боялся затеянного Третьяком дела, не верил, что брата можно отбить у самого царя. Но в станице прилепиться на зиму было не к кому. Не пойти с казаками не мог, опасливо доверяясь безысходной сиротской судьбе.
В Пермь-город, не разоренный великой русской смутой, они прибыли в середине апреля. К радости местных жителей в тот день с треском разорвало лед, по которому шла талая вода. Река вскрылась. Станичники через зимовавших здесь казаков вызнали, что царский обоз со ссыльными ушел на Чусовую реку по зимнику и где-то там застрял из-за распутицы.

— Ну вот! — то ли обиженно, то ли облегченно всхлипнул Угрюмка. На что Рябой беспечально ответил:

— Захотел на Марью кислых щей! Догоним! Сказывают наши, будто видели Похабу при сабле, а не в колодках.

Казаки продали отощавших лошадок и, к Угрюмкиной затаенной обиде, загуляли, ожидая конца половодья. Здесь и застала их весть, что лихой атаман Ивашка Заруцкий под Астраханью отдал Богу душу на добром и остром колу.

— Эх! Эх! — вздохнул Кривонос, крестясь и кивая плешивой головой на закат: — Прогневили Господа! Не будет там ни мира по старине, ни правды по Писанию, пока не станем за свой народ радеть, как Господь радел за единокровных по плоти.

Пенда хмуро помалкивал и пил вино, печалясь по гнедому. Навязчиво вспоминалось, как конь, проданный богатому мужику, удивленно задрал бесхитростную морду и с укором заржал, глядя на бывшего хозяина. От той памяти о конском взгляде стонал казак в кабаке, уронив голову на тесовый стол. А услышал слова Кривоноса и взбеленился:

— Где он, наш народ? — закричал, стряхивая кручину с глаз. — Забыл, как вы куренного Петруху хотели за царя выдать и на стол московский посадить? Не успел Петруха объявить себя царем — запил, загулял, захотел друзьям головы рубить за обидные слова… Тьфу! — плюнул под ноги всем напоказ: — Поганая кровь! — и выругался так, что услышь его Богородица на небесах — заткнула бы ладонями Пречистые уши и лишила бы казаков благодати. Слава Богу, кабацкий люд она ни видеть, ни слышать не желает.

— Ты Бога-то не гневи! — будто с углей соскочил с лавки и завопил тощий как пес кичижник. — Прежде не укоротили язык — сейчас вырежем! — пригрозил, крестясь и тыча перстом в молодецкую грудь Пенды. — Сам Господь — не царям с боярами чета — с рождения от единокровников претерпевал гонения. Знал наперед, что предадут и распнут, но на плаху пошел за ту кровь, что текла в земных его жилах, — вдруг через покаяние народ и спасется! Так то Бог! А ты кто, чтобы хулить данную им тебе кровь?

Глаза Рябого пылали, шрамы оспинок налились кровью, бороденка дергалась от негодования. Пантелей побагровел, глянул с бешенством на дядьку, но не нашелся как ответить. Рот его стал подергиваться, кривиться. Пальцы беспокойно сжались в кулаки. Он опустил лохматую, обросшую длинной бородой голову. Не поднимая гневных глаз, допил из кружки и упал на лавку. А вскоре захрапел.
Шел год 1615-й от Рождества Христова: третья весна шаткого воцарения юного боярина Михаила Федоровича Романова. Той порой на пути к Перми сошлись случайно две ватажки устюжских и холмогорских торгово-промышленных людей. И бились они заодно на дорогах с лихими людьми, и вместе откупались от властей. По вскрытии же рек пришли в Пермь-город.

Протрезвевший Васько Рябой пустил наговоры на ветер и на след, покрутился на шумном весеннем базаре возле холмогорцев в добротных кафтанах заморского сукна, вошел к ним в доверие. Через них сошелся с устюжанами в московских штанах, в которых казаку ни сплясать, ни ногу задрать. А вскоре привел к устюжанам и холмогорцам своих товарищей, и те целовали крест — бурлачить и обозничать до Верхотурья-города без платы, за один только прокорм в пути.

На Василия-землепара, отстояв литургию и отдав обетное число поклонов, обоз тронулся в Сибирь вверх по Чусовой-реке. Тем самым путем, по которому хаживал Ермак Тимофеевич — славный донской казак.
Вечерело. На отмелях и перекатах разбитой волоками речки скрежетали днищами струги. Хрипели промокшие бурлаки. Возницы стегали уставших лошадей. Те и другие одинаково чутко ждали конца дня. Еще не подал знак передовщик, а гулящим казакам почудилось, будто ветер прошелестел в ветвях могучих кедров «Слава Тебе, Господи!»

Обоз подтянулся к стану с тремя ветхими шалашами вокруг выстывшего кострища. Остатки дров были заботливо покрыты берестой. К востоку, в двадцати шагах от разбитого вязкого берега Серебряного ручья стоял крытый черный крест.

Хмурые вогульские ямщики распрягли тощих лошадок и попадали на войлочные потники. Холмогорские и устюжские промышленные обступили крест, скинули шапки, запели, крестясь и кланяясь, «Отче Егорий, моли Бога о нас…» В тот час по монастырям да по добрым церквям на Руси служилась вечеря на весеннее поминовение великомученика Георгия Победоносца.

Донцы побросали бурлацкие постромки там, где стояли, упали на сухую хвою под ближайшим деревом, стали стаскивать с себя мокрые, раскисшие бахилы. Легкая выворотная обувь с высокими мягкими голенищами, пропитанными дегтем, удобна по воде бродить и по лесу ходить. Но к концу дня, осклизлая, она висла на ногах огромными разбухшими пузырями. Сбрасывая ее и поскуливая, грел Угрюмка остуженные ноги, кутал ступни в сырые полы ветхого охабня.

Рябой, едва разулся, тут же принялся ломать над головой сухие ветки.

— А ведь завтра наш, казачий, Егорий!.. Голодный! — просипел простуженным горлом.

— Мы привыкшие! — с кряхтеньем развязал скользкие узлы и сбросил бахилы Кривонос. — Что на Егория у волка в зубах — и тому рады!

Третьяк тоже резво вскочил на босые ноги. Приплясывая, стал с треском ломать сухие сучья и бросать Рябому:

— Купцы — скупцы! — насмешливо скривил безусые губы. — Складники 1 не лучше. Холмогорские и вовсе жадны. Но на Егория хлеба дадут. Побоятся Бога!

Сивобородый Кривонос, не поднимаясь, пожал плечами, поклацал кремнем по железному кольцу на ножнах и стал раздувать трут, вытягивая шрамленые губы. Вскоре под сосной у ручья задымил костерок.

Вот и скатилось солнышко красное на закат дня, ушло в истерзанный западный край, где выжженная земля обильно полита христианской кровью, засеяна костьми русскими. Заря-зорюшка, темная да вечерняя — девица, швея-мастерица, с блюда серебряного взяла иглу булатную, вдела нитку шелковую, рудожелтую, стала зашивать небесные раны кровавые да раны на всех побитых, порубленных, пострелянных. Наступили сумерки. У народа, трудами живущего, ноги свинцом налились, руки плетьми обвисли, в плечах сила поиздержалась, от натуги сердца порастрескались. Не черной ночи радовался, но отдыху от дневных трудов.

Вогульские ямщики, стреножив коней, лежали, не разводя огня, ждали обозного харча. Устюжские и холмогорские складники до сумерек готовили дрова, чинили ветхие шалаши. Уже в потемках развели большой костер, стали готовить ужин и печь хлеб. От запахов, доносившихся с табора, обсохший Угрюмка то и дело сглатывал слюну.

По обычаю, казаки съели полученный вчера хлеб за один присест и весь день постились. Угрюмка тоже съел все, что дали, а ночью маялся от обжорства. Знал: оставь краюху — на другой день придется делить на всех; надери с молодых сосенок заболони, навари — казаки съедят, а сами не пошевелятся, чтобы подкормиться. Приглядываясь к промышленным, у которых жизнь была устроена по чину и обычаю, юнец с досадой думал, что его товарищи неправильные.

Щуплый Третьяк в зипуне с длинными до колен рукавами сходил к ватажному костру, взял казацкий пай толокна — сиротской овсяной муки и хлебного кваса. Рябой, Кривонос и Угрюмка стали заваривать толокно кипятком. Третьяк с Пантелеем Пендой съели его сухим, запили квасом и вытянулись у костра, обогреваясь то одним боком, то другим.

Когда возле шалашей запели: «Благодарим тя, Христе Боже наш…», поднял голову всхрапнувший Кривонос. Пенда, глядя на угли, молчал. Молчал он с утра до вечера всю дорогу, в разговоры вступал нехотя. Рябой, приглядывая за ним, говорил, что призорила его дочка Иродова. Ударила ивовым прутом — теперь тоска-кручина сушит кости молодца, тело знобит, недугами мучит. Знал Рябой старый заговор, от которого у той девки иродовой глаза бы сквозь затылок вылезли. Пенда заговорам не противился, но и на веру их не принимал, равнодушно подремывая. Рябой и его, и себя лечил наговором — свою то и дело открывавшуюся сабельную рану.

Кривонос зевнул, крестя рот, блеснул глазами, перевернулся на бок. Он и днем походил на лешего — из сивых спутанных с бородой волос выглядывала плешина лица, перечеркнутая глубоким рубцом со вздыбившейся пипкой ноздрей. При свете костра да без шапки — таким только нечисть пугать.

— Угрюмка! — прокашлявшись, позвал ласково. — Сходи, послушай баюна, после мне расскажешь!

— Угу! — послушно кивнул юнец, не двигаясь с места. Бахилы не просохли, а по холодной весенней земле идти босиком не хотелось. Грел черные потрескавшиеся пятки и не хотел подниматься с места.

Но вот Угрюмка с Третьяком растворились во тьме. Нехотя поднялся Пенда, подхватив саблю. За ним неслышным босым шагом ушел Рябой. Кривонос отодвинул от разгоревшегося огня дубеющую от высыхания обувь, поворочался с боку на бок, но не уснул и пошел следом за всеми.

Возле большого ватажного костра кружком сидели устюжане и холмогорцы. Одни в московских валяных шапках горшком-кашником, другие в новгородских — высоких и прямых с отворотом. Среди них кольем торчали казачьи колпаки. На Угрюмке был шлычок непонятного вида: худая головная покрышка.

Все слушали белого как лунь старца. Баюн кормился сказками по ямам и станам. Где-то на Каме-реке его подобрали холмогорцы. Нищих Бог любит — за то, что те Бога любят и почитают истинно. Убожья рука — счастливая. Желая милости и удач своему делу, уговорили они старца идти за ними в Сибирь. Был сговор: как водится — по рукам ударили, винцом запили. За прокорм, одежду и православное погребение подрядился старец идти с ватагой в полночные страны.

Кривонос приблизился к большому костру, когда старик закончил сказ о Егории Храбром, родившемся на святой земле православной от матери Софии. Войдя в силу молодецкую, отпросился он у родной матушки, честномужней вдовы, ехать в землю светло русскую, утверждать веру христианскую…

Теперь баюн посапывал, отдыхая после былины. Промышленные тихо переговаривались, прислушивались к звукам черного леса, поглядывали на звездное небо. Вредный устюжанин Нехорошко, редко выходивший из всегдашнего злобного и неутолимого раздражения, не удержался и скаредно напомнил подремывавшему
старцу:

— Неделю уж идем Ермаковыми поприщами. А ты все только сулишь попеть о сибирском любимце Богов! — голос устюжанина проскрипел немазаным тележным колесом. Старичок со сморщенным лицом, с длинными, ниже ключиц, седыми прядями, с белой бороденкой клином вздрогнул и открыл тусклые глаза.

— У меня память хлестка! — похвастал дрожащим голоском. — Про богатырей и про людей божьих пою. Народ хвалит… Вроде, «Сон Богородицы» просили? Нет? Могу про Ермака! — расправил седые усы, помолчал, что-то припоминая, поднял глаза к звездному небу: — Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе!.. — перекрестился. — Помянем же, братья, предоброго и храброго воина Ермака Тимофеевича Поволжского, атамана казачьего с прославленной и доблестной дружиной его и воздадим достойную хвалу!

— Помяни, Господи! — хором подхватили ватажные.

Торопливо пробормотав молитву, перед началом всякого дела читаемую, чуть раскачиваясь и щурясь на пылавшие угли, старичок заговорил нараспев:

— Вспомним, как Господь Ермака Тимофеевича с товарищами прославил и многими чудесами превознес. Как отреклись воины Христовы от суетного мира и недолговечного своего житья, от богатства и почестей пустых, но возлюбили Господа, желая только ему угодить да царю-государю послужить, да головы буйные сложить за святорусскую землю, за святые божьи церкви, за православную веру христианскую. И в том уверившись, ожесточили сердца свои непоколебимо: оружие держать крепко, назад не оглядываться, лиц своих от недругов не прятать и ни в чем им не уступать…

Старец заунывно замычал, выводя носом и горлом мелодию, запел, растягивая слова, сначала тихо, потом громче и громче. Он умолкал, чтобы набрать в грудь воздуха, и снова, носом и горлом, выводил ту же песнь. Казалось, будто звучало два голоса: один сказывал, другой изображал вой ветра, шум и рокот рек, шелест листвы.

А пел он о том, как еще прадеды нынешних Строгановых рубили по Каме города. И за великие их заслуги царь-государь Иван Васильевич дал Якову Аникееву Строганову земли в здешних местах и величание по отчеству, чтобы тот вверх по Чусовой-реке по правому и левому берегам ее ставил укрепления от сибирских и ногайских орд.

И дал царь-государь всему строгановскому роду волю навек: будут-де к ним ходить купцы из бухарцев, калмыков и казанских татар с товарами — вести с ними торговлю вольную, без пошлин. А надобны им станут ратные люди — нанимать своею платой.

После крещенских морозов, на день памяти святых чудотворцев Кира и Иоанна пришли к Строгановым с Волги казаки-атаманы и Ермак Поволжский, чтобы люд православный да мирных татар оборонить супротив разбойных басурман, грабивших окраины сибирские. И прожили те атаманы с казаками в строгановских острожках два года и два месяца.

А после (в 1578 году 1 сентября), на память преподобного отца нашего Симеона Столпника, двинулись в Сибирь против воровского сибирского султана, московского данника и клятвопреступника Кучума.

А как ушли, случилась беда: напал на строгановские и ближние татарские земли пелымский князь с войском. Селения разорил, Чердынь-город осадил и едва не взял его на саблю. Пошел пелымец и на Камское Усолье: села, деревни, посады пожег, многих жителей пленил. А как узнал, что русские ратные люди ушли в Сибирь, испугался за дом свой и бежал с позором, бросив награбленное добро и пленников.

А в те поры Ермак, по неведению, по ложному ли научению, повернул по реке Сылве и шел по ней с казаками, пока не наступила зима. Люди его поставили острожек по-промышленному, зимовали, воевали с вогулами 



  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   28


©netref.ru 2017
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет