Олег Слободчиков по прозвищу пенда историко-приключенческий роман Ермаковы поприща 1 «Была ли под небом война без измен и предательств? Про то и старики слыхали»



жүктеу 6.08 Mb.
бет2/28
Дата27.04.2016
өлшемі6.08 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   28
: texts
texts -> Книга Псалмов (Теелим)
texts -> Интернет-ресурсы по круговороту азота и приземному озону
texts -> Легочные кровотечения
texts -> Принят Государственной Думой 18 ноября 1998 г. Одобрен Советом Федерации 2 декабря 1998 г. Настоящий Федеральный закон
texts -> Государственное издательство политической литературы
texts -> Замеченные опечатки, исправления и дополнения
texts -> Мутное время и виды на будущее
texts -> В литературном произведении
1 и брали богатую добычу, за которую благодарили Бога, срубив часовню во имя святителя Николы.

И была казакам во всем удача. Но страшила она, легкая, атамана. Велел Ермак есаулам следить строго, чтобы блудом да греховными делами сотоварищи на всех на них не навлекли бы гнева Божьего. Кто нарушал закон казачий, того всенародно обмывали и ковали в железа на три дня; кто в грехах упорствовал да убегал вспять, тому сыпали песок за пазуху и бросали в воду. И было казненных в ту зиму двадцать человек.

Жили казаки привольно и сытно. Но томила их кручина, что славы так вовек не добыть, за дело богоугодное, за Русь святую не порадеть и грехов за прежние свои вины не отмолить. Не хлебом единым живы — собрались на круг и решили начать все заново, вернувшись с войском своим к Строгановым…

Начальными словами о Ермаке Тимофеевиче так пронял баюн Пантелея Пенду, что у того в глазах потемнело, зачесалась шрамленая скула под бородой, зашевелилась тоска-кручина, дремавшая в ретивом сердце: не мил стал белый свет, постыли и доля, и род. А рядом сопел перерубленной переносицей Кривонос, за спиной покрякивал Рябой — старым казакам тоже было не по себе.

А на весеннем небе ясно и радостно вызвездило. Тишина вокруг да благодать. Господь мял и крошил старую луну, разбрасывал звездами по небу. Вот месяц — золотые рожки, выскользнул из-под свода. С верховий ручья дохнул свежий ветерок с запахом талой земли. Кутаясь в зипуны и кафтаны, холмогорцы с устюжанами придвинулись к огню. Кто-то из молодых промышленных подкинул на угли хвороста. Пламя взметнулось к небу, народ, кряхтя и морщась, раздвинулся, заслоняя рукавами лица от жара и дыма.

— Если вернулись, за что ж тогда двадцать товарищей своих утопили? — звонким юношеским голосом задорно спросил Федотка Попов.

Это был пятнадцатилетний баловень, младший брат-заскребыш 1 холмогорского пайщика и ватажного передовщика Бажена Алексеева Попова. Поповских род­ственников в обозе было много, и Федотке, как младшему, дозволялись шалости, за которые погодков наказывали.

Холмогорцы, радетели и блюстители древнего новгородского благочестия, приглушенно заворчали: слыханное ли дело — юнец перебивает старца! Сивобородый передовщик пригрозил братцу пальцем. Устюжане осуждающе промолчали. Среди них были Федоткины одногодки. Им так не потакали.

Тишина стала томить. У костра решили, что старик задремал. Но тот, клюнув носом, встрепенулся, поднял сморщенное лицо с вислыми белыми прядями по щекам, поискал запавшими глазами Федотку:

— За то казнили, что тайно бежали, братскую клятву порушив, а войско вернулось по общему решению! — ответил подрагивавшим голосом.

— Что мир породил, то сам Бог решил! — поддержали сказителя дородные складники.

Казаки — Пенда, Рябой и Кривонос — одобрительно хмыкнули в бороды. Третьяк прищурился, метнув быст­рый, пристальный взгляд на старца.

Угрюмка шмыгал носом и водил глазами, наблюдая собравшихся. Думал с тоской: «Еды всем хватало, добра было много, часовню в острожке поставили — чего не жилось?» Знал, не любят казаки запаса: крест на шее, оружие да носильное, что на плечах, а все иное — обуза. С ними наголодаешься.

Передохнув, старик повеселел, как крылья, откинул за острые плечи белые волосы, шевельнул вислой бороденкой, снова запел сипловатым голосом — о том, как после пелымского разорения были Строгановы к казакам ласковы, потому что не стало порядка в соседней земле Сибирской — в вотчине Московского царя. Там хан Кучум, порушив свои и Едигеровы клятвы, подстрекал подвластные ему народы к разбою.

На этот раз не пожалели Строгановы для казаков ничего, в чем у тех была нужда, лишь бы проучить мятежного хана. Дали им три пушки, а на каждых сто воинов — знамя, украшенное образами, в доспехи всех облачили, послали с ними попа и ясырей, вызволенных из татарского плена: литву, татар, русичей и немцев, чтобы ратным подвигом окупили свою волю. И набралось полтысячи казаков да полсотни ясырей.

Отслужили они соборные молебны Всемилостивому, в Троице восславляемому Богу, и Пречистой его Богоматери, всему небесному воинству и святым его угодникам. Атаманы с казаками да с наемными людьми приняли от Строгановых прощение Христа ради, отдали друг другу последнее целование и пошли к стругам, обещая, если Божьей волей возвратятся благополучно и с хорошей добычей, не только возместят добро, но и отблагодарят сверх того. А если выпадет доля горькая — клялись помянуть благодетелей своих, Семена да Максима Строгановых, на том свете, перед светлыми очами самого Господа.

По Чусовой-реке до устья Серебряного ключа дошли ермаковские сотни к холодам…

— Что так мало шли и долго собирались? Мы до Серебрянки с большим грузом два дня только волоклись, — прошептал Федотка на ухо брату, да так громко, что получил затрещину от кого-то из родственников.

Тихо, крадучись, чтобы не сбить старика, Бажен что-то ответил, щекотя седеющей бородой ухо младшего братца. То ли расслышал старец вопрос, то ли в песне подошло время пояснить о скитаниях казаков.

— Сперва прошел Ермак мимо устья и, не найдя волока, вернулся. В верховья Серебряного ключа поднялся только к зиме. Здесь приказал разбить табор, укрепить его стоячим тыном. Остатки того городка поныне, сказывают, целы, — пропел старец и продолжил о том, как ясыри 1 да аманаты 2 указали Ермаку речку Баранчу, что была в десяти верстах от зимовья на сибирской стороне. И впадала она в Тагил. Атаман хотел перетащить туда волоком большие суда, чтобы не строить новых. Но среди вековых деревьев и скал это сталось его людям не по силам. И бросили они суда.

И волоклись воины ермаковы двадцать пять верст на реку Жеравли. По той реке вошли в Тагил-реку… И встала перед ними Сибирская земля. Не пройти, не проехать туда торною дорогой. Все пути непроезжие — заколодили да замуравили. Горы встали пред ними высокие, реки путь преградили бурные. Глядь — вода те горы промыла-разрушила, меж тесных утесов пробилась. И казаки ермаковы прошли там…

Старец стал поклевывать носом. Встрепенувшись, запел было о том, что видели казаки в горах сосны и кедры ливанские. И разные деревья огромные, крепкие, которые верхушками неба касались. А в тех лесах зверей встречали дивных. А вдоль рек — долины широкие и дубравы зеленые. А жили по тем дубравам разные басурманские племена…

Старик будто задумался, свесив голову, и вдруг тихонько всхрапнул.

Приглушенно загудели люди, стали неспешно расходиться по шалашам и стругам. Кто-то мостился на ночлег у костра. Поднялся и Угрюмка. Зевая, пошел следом за казаками.


Еще на Каме-реке бывальцы пугали ватажных трудным волоком из Чусовой в Туру. Но говорилось это людьми, ищущими выгоды от промышленного обоза. С хитрыми пермяками в черных шлычках вроде бы соглашался и старый ермаковский казак Гаврила Иванов: оглаживал серебряную бороду, смутно что-то припоминал и уклончиво ворчал — где, дескать, легко было? С большим почетом и подарками его приняли в обоз попутчиком на ватажный харч. Но ермаковец Гаврила на Чусовой и на Тагиле реках бывал лет тому тридцать назад, а в Москву ходил через Лозьву и Чердынь 3, где нынче вольный торг был запрещен, а соболь выбит. Теперь он возвращался в Тюменский острог. Хвалился, что, подарив воеводе добытого в бою коня, ездил с ясачной казной на Русь просить у нового царя атаманство за долгие и верные службы.

Передовщик, купец и главный пайщик, попов сын Бажен Алексеев еще при царе Борисе бывал в Березове-городе, что на Сосьве-реке близ Оби. И он ходил туда северной дорогой. Про ермаков путь знал только понаслышке.

Как подошел обоз по быстрой и каменистой Чусовой-реке к устью Серебряного ключа, обнаружилось то, о чем ненавязчиво предупреждали пермские черносошные: по ручью была прорублена дорога, мощенная гатями, а в верховьях Чусовой был ям, содержавшийся вогулами. Не то чтобы не знали об этом обозные складники. С чужих слов думали, что дорога та — не дорога, а конная тропа, и кони у вогульских ямщиков — не кони, а полуживые одры. Приказчику, как водится, не верили.

Как ни плохи были кони да и сами вогульские ямщики, державшие ям по принуждению, но обозу, ждавшему на Серебряном ключе больших трудов и расходов, было облегчение. Тут и открылось складникам, что можно было обойтись без донцов, нанятых в Перми. Харч они давали по крестоцелованию, но своим видом выказывали недовольство. Долгогривого, длиннобородого Пантелея иначе как пендюхом — то есть болваном, спать да брюхо чесать — меж собой не называли. А нынче у костра делали вид, будто не замечают казаков.

— Ишь, как разбирает ярыжников! — мостясь у раздутого костерка, насмешливо прогнусавил Кривонос. Скрюченными пальцами заталкивал бороду под войлочную рубаху, до дыр стертую кольчугами и латами. — Позеленели от злости. Глядят, будто извести хотят. — Он сипло хохотнул и улегся.

Рябой, кряхтя и охая, снимал кафтан. Порубленная и натруженная рука ныла к ночи. Когда в Перми он убедил складников взять казаков бурлаками, сытые, не разоренные лихолетьем пермяки, искавшие заработка у проходящих караванов, от досады плевались, обзывая пришлых донцов голодранцами и ушкуйниками.

Пантелей Пенда полулежа, как дикий зверь, смотрел на угли, жевал сухую соломину крепкими зубами. Нестриженые после московского разбора 1 волосы лежали на молодецких плечах. И затерялся среди них родовой чуб. По хмурому лицу метался отсвет костра. То темнели, то высветлялись его глаза.

Рябой знахарским глазом и сквозь землю на печатную сажень видел. Ему ли не углядеть, как билась в груди молодца тоска, убивалась, корчила изнутри душу. Жаль было доброго казака. Знавал таких: молчат-молчат, после сами себя по горлу саблей — чирк… И валяются неприбранные тела собакам на поживу, станичникам на позор.

Распеленав кровоточащую рану, Рябой пошептал над ней заговоры, прочел молитву Пречистой Богородице, пробормотал напоследок: «Булат, прочь отстань, а ты, кровь, течь перестань…» Приложил к ране сухие травы, стянул ее туго и улегся.

— Зверьми зыркают, — опять пробормотал Кривонос недосказанное. — Дай волю — сожрали бы… За грош с чертом породнились.

— На то и купцы! — вытягиваясь на спине, прокряхтел Третьяк. С саблей под головой лежал он на зипуне в одной холщовой рубахе и смотрел в небо.

— Новгородцы — народишко скандальный, на злое слово скорый. Я сам из них, знаю, — перевернулся другим боком к огню Кривонос, как девку, прижимая к груди кривую ордынскую саблю.

— У голодных брань на шее не виснет, — раздраженно зевнул Третьяк. Ему не хотелось слушать пустопорожней болтовни. Лучше мысленно молитву прочесть на сон грядущий.

Во тьме хрустели сухой прошлогодней травой уставшие кони. За деревьями тявкала лиса. Сонные, потревоженные рыбы плескались в ручье. Ветер ли пробежал по верхушкам деревьев, леший ли, потряхивая ветвями, прислушивался к разговорам.

Послышались шаги. Смущенно покашливая, появился из тьмы старый тюменский казак Гаврила, который еще с Ермаком русскому царю на саблю Сибирь брал и в ней служил до сносу. Был старик бел как лунь и прям как оглобля. В казачьей суконной шапке, на сибирский манер обшитой куницами, в бухарском цветном халате под суконной киреей 2 на плечах, присел у костра, вытянул ладони к огню. На груди ермаковца поверх халата на толстой цепи висел полуаршинный кедровый крест. Глаза поглядывали молодцевато и весело. Кабы не морщинистая шея да не вислая кожа на запястьях, кто бы поверил, что он лет на двадцать старше старых уже Рябого и Кривоноса.

Третьяк с Пендой встали и поклонились. Угрюмка неловко подскочил и топтался, не зная, как приветить старика. Кривонос с Рябым отодвинулись, уступая место возле огня и берестяную подстилку.

— Умудрил Господь старца! — удивленно качал головой ермаковец, вспоминая баюна-сказителя. — Воистину, сердечное умиление! Здесь ведь все и началось! Тут каждый судьбу принял! — говорил, взволнованно озираясь, будто только что закончилась песнь. — Одни назад побежали и бесславно головы сложили, другие вручили жизнь Господу да атаману, и вышло, кому как на роду писано… Мне-то куда было бежать? Десять лет с Ермаком казаковал. Вроде вас, нагрешил против Господа, против людей православных — в монастыре не отмолиться.

Ермаковец ласково взглянул на Угрюмку. Напомнил ему юнец кого-то из давних друзей. Перевел взгляд на иссеченные шрамами пальцы Кривоноса, на его лицо и вздохнул с укоризной:

— Мы Сибирь строили, вы — Русь разоряли! Нынче иной дорогой едешь — одни пустоши. Вроде, вся земля беглецкая! — он помолчал и добавил: — Туда шел с казной, чуть не каждый день от шишей 3 отбивался. За что про что у вас брат на брата так озлобился? Ничего не пойму.

— Не уживаются вместе, когда один на другого похож и оба к одному руки тянут! — процедил сквозь зубы Пенда, выдавая сокровенные мысли.

— Ты откуда родом-то? — хмуро спросил Кривонос ермаковца.

— С Поля, — браво улыбнулся старик щербатым ртом. — Где родина у казака, как не в Диком Поле.

— А я из новгородских вольных крестьян. Много деды мои зол претерпели от московского холопья. С тех пор как Захарьин-Юрьев — родич нынешнего царя, опричнину на Новгород привел — не поднялись уже. Черносошные — и те в дикое поле уходить стали. И я на земле маялся нуждой, старался одолеть ее трудом, да только озлился. Думал уж, грешным делом, хоть бы сдохнуть скорей, пока не бросил все и не ушел в Поле. А вскоре новый царь объявился. Мы его на Москву привели: при мне старая царица, мать-монахиня Марфа, целовала, сыном звала, бояре узнавали, Святой крест ему целовали. А после отреклись: подложный-де был — монах беглый. Это бояре на Москве испоганились! Бориску — отравили, сына его удавили. Дмитрия-царя извели, царенка его на воротах повесили. Ваську Шуйского — в монастырь заперли. Патриарха прежнего умучали. Вот и наказал Господь!

— Довоевались! — вздохнул Рябой, сердито зыркая на разговорившегося товарища. — По самые локти в крови христианской… А здесь — Пермь сыта! Вторую неделю идем — никто пограбить не пробовал… Чудно! — хмыкнул и поскоблил впалую щеку под редкой бородой.

— Без греха не прожить! — смиренно согласился ермаковец. — И мы не из корысти кровь проливали: все за правду, за обиды. После Бог вразумил! — старик перекрестился со светлой печалью в глазах. — Молитесь! Спешите покаяться и отслужить, пока живы. Не старые еще. Но жизнь — она быстро летит, а Бог — он все видит!

Пантелей вскинул голову, дернулся, будто искра залетела под бороду. Рябой метнул на него настороженный взгляд и закашлял: не понравилось ему лицо казака. А тот, сдерживая занявшуюся ярость, стал спрашивать подрагивающим голосом, будто каменья из-за щеки выплевывал:

— Зачем тебе атаманство, дед? Лежал бы. Старый ведь!

Старик удивленно посмотрел на длинноволосого, долгобородого молодца: то ли не понял насмешки, то ли не снизошел до обиды. Притаенно улыбнулся, качнул головой, будто прощал острое словцо и напрягавшуюся неловкость, стал обстоятельно рассказывать, как хорошо быть казачьим атаманом в немощные лета: и жалование вчетверо, чем у казака, и муки, круп так же.

— А на печи кто тебе даст лежать? — усмехнулся в бороду. — Сибирь — она и есть Сибирь. Здесь новорожденному повитуха сперва саблю покажет, после материнскую титьку да родного отца. Тем и живы: сабля вострая в руке да Господь милостивый на небе. А больше на кого надеяться? — старик задумался, снова пускаясь в воспоминания, и вдруг осекся: — Я к вам по делу, казаки. У меня в шапке грамота Сибирского приказа. А в той грамоте царев указ — заковать буяна, сына боярского Ваську Сараева с атаманом Евстратом. Посланы они были для служб, но, в Сибирь второй год едучи, в вотчине боярина Митрия Годунова крестьян били и грабили, одного из пищали убили, коров, свиней постреляли, многим ямщикам прогоны не платили… До Перми, по указу, я во всех селах за грабеж сыскивал и пытал расспросами: знаю, кто из атаманов, казаков и детей боярских в чем повинен… Своей властью могу любой обоз остановить, — горделиво приосанился старик, — и всех, кто при оружии, отправить на поимку буянов. И вас, гулящих, принудить к тому власть имею. Но какой в ней прок? — глянул ласковей. — Купцы только за свое добро будут радеть. Поведу — пойдут, будто в штаны наложивши. У промышленных тоже радения к цареву слову нет. А вы, казаки, мне по душе. И купцы, вижу, вам не рады.

Старик опять благодушно взглянул на Угрюмку, примеряя его стать к своей молодости, и добавил:

— Надеюсь на вас, детушки!

Угрюмка сверкнул глазами, сжался в комок и уставился на угли. То и дело потряхивал плечами в сползавшем с них охабне. Казаки и ухом не повели на слова старого ермаковца.

— Послушаешь сказы — ваши-то дрались один против полусотни, — недоверчиво просипел Кривонос, поглядывая на ермаковца из-под нависших волос. — То ли брешут люди, то ли Бог так уж явно помогал?

Гаврила опустил голову в красной шапке, задумался и вдруг, всхлипнув, смахнул старческую слезу:

— Уходили за добычей и отмщением. От Строгановых, от церкви и от самого царя было благословение. А как помирилась Москва с ногайцами, так от нас отреклись: предали, как Христа… Отступить — татаровье умучит, на Русь вернуться — свои казнят. Бог рассудит! — сказал с жесткой хрипотцой и поднялся. — И на этом свете правда есть! Атамана Ермака Господь призвал на Преображение и дал ему погибель геройскую, а царя на другой год в муках и корчах, как ведьмака, прибрал на Дарью-грязнуху… Так-то вот! — с ожесточением погрозил кулаком во тьму.

Едва он скрылся, Угрюмка зашептал возбужденно:

— Сказывали, обоз братнин рядом!

— То мы не знаем! — раздраженно проворчал Пенда и перекрестился: — Бог ли помогает, бес ли прельщает? — Глянул на черневшие купеческие струги, мотнул головой вслед ушедшему казаку: — Без него тошно было, теперь и вовсе — будто камень на грудь положил.

— И мне душу разбередил, — проворчал Кривонос. — Обереги, Господи! Запоститься что ли?

— Так уйдет обоз-то, — всхлипнул Угрюмка.

— До Березова нагоним, — бесстрастно зевнул Рябой, — оттуда на Печору уйдем… Тишь-то какая… Благодать! Ни порохом, ни падалью не пахнет — токмо прелой травой и листом, — шумно, с сипением втянул в себя воздух. — Оно и легче, как этот Гаврила! Служи да служи в Сибири. Издали вроде и царь как царь, и бояре — люди. Коли других нет, этих почитать можно… Устал, прости, Господи! — шепнул со стоном, зябко кутаясь в зипун. — Ну да нам с Кривоносом, слава Богу, немного уж терпеть, а вам, коли не зарубят, не повесят да на кол не посадят, — еще грешить да грешить.
Едко дымил истлевающий костерок. К утру опрокинулся на звездном небе черпак Медведицы. Устюжане с холмогорцами дружно кликнули святого Егория, разбудив всех работных. Рябой поднял голову, глянул на ясные звезды, закряхтел, закашлял, пошарил рукой и подбросил сухих веток на кострище. Придвинувшись, стал раздувать огонь.

Проснулись Кривонос с Пендой. Зазевали, крестя рты. Рябой сунул ладонь себе под нос, пробормотал:

— Егорий росу отпустил! Юрьева роса от сглаза и от семи недугов. Хвори снимает… Ну вот и дожили! Егорий на порог весну приволок, землю отпер, на теплое лето отпустил.

На таборе полыхал костер. Зашевелились Третьяк с Угрюмкой. Зябко поглядывали, как раздеваются казаки. Вывалявшись в росе, кряхтя от стужи, присел Пенда у огня. Обтерся полой жупана, накинул его на голые плечи, стал сушиться. Крестясь, вышли на свет озябшие Рябой с Кривоносом, стали поторапливать молодых к купанию, пока роса не обсохла.

Серое утро неспешно наплывало из-за гор. Чутко дремавшие в лапах кедрача птицы робко и сонно подавали голос. Промышленные на таборе нестройно запели молитвы утренние. Громче заголосили пташки в лесу, призывая солнце. Заалел восток. Девицей красной, утренней, разгоралась заря-зарница, полуночница.

«На Егория коням — отдых, казакам — веселье». Не взяли складники греха на душу, хоть были кони казенные, вогульские. Объявили дневку и отдых. По полудни, подкрепив душу молитвой, тело едой и питьем, на таборе стали петь и плясать. Устюжане завели песнь про божьего человека Алексия, как он, никем не узнаваемый, жил у отца на задворьях. Как


…злы были у князя рабы его:

Ничего к нему яствы не доносили,

Блюдья-посуду обмывали,

Помои на келью возливали.


К казачьему костру опять подошел Гаврила-ермаковец. Белая борода топорщилась помелом. Приняв приветствие, он сел, скинул колпак, размашисто перекрестился:

— Прости, Господи! И конца-то их заунывной песне нет. Уши вянут, и тоска кручинная сердце гложет, — раздраженно сверкнул глазами. — Споем-ка свою былину про подвиги благочестивых людей!

— Знаем и про матерого казака Илью Муромца, про волокиту Алешу Поповича, — подсказал Рябой. — Про то, как донские да волжские казаки дотла разорили ногай­ский город Сарайчик…
С радостью Олексий нужду принимает,

Сам Господа Бога прославляет.

Трудится он, Господу молится

Тридцать лет да все и четыре…


доносилось с табора.

Старик сердито натянул колпак, тряхнул бородой и запел сильным голосом, стараясь заглушить чужую песнь:


Жалобу творит красна девица

На заезжего добра молодца,

Что сманил он красну девицу,

Что от батюшки и от матушки.


Третьяк в зипуне со связанными за спиной рукавами, с вырезами до самых плеч, выхватил саблю, со свистом покрутил над головой и, притопывая, стал подпевать зычным голосом:
И завез он красну девицу

На чужу дальнюю сторону.


Заложив израненную левую руку за спину, тоже с саблей, стал приплясывать вокруг Третьяка Рябой, примеряясь скрестить клинки.

В минуту затишья послышалась другая песня. Это холмогорцы, не претерпев до конца московских слез на византийской позолоте, завели песнь про удалого новгородца Ваську Буслаева. Как тот Васенька, на спор да играючи, в этих самых местах решил Урал-камень перепрыгнуть. Как груды белых черепов пророчили ему погибель. Не поверил им удалец. Туда прыгнул, обратно скакнул. Задел белой ножкой за хребет горный и оженился с белым горючим камнем, приложившись к нему с маху буйной головушкой.

Примолкли казаки, вслушиваясь в слова песни. А как закончили петь холмогорцы, тряхнул долгогривой головой Пенда, усмехнулся зло:

— Ни людям на пользу, ни врагу во вред, ни Богу в умиление. Расшиб башку нечисти на посмешище!.. Вот и мы так! — с вызовом, остро и сердито глянул на Гаврилу, отвечая на вчерашний его вопрос.

К казачьему костру подступили ватажные юнцы: конопатый Семейка Шелковников да смешливый Ивашка Москвитин из устюжан, Федотка Попов из холмогорцев. Присели в стороне, зазывая Угрюмку с Третьяком сходить вверх по ручью, где, по сказам, стояли брошенные ермаковские струги.

— Знатно ваши поют! — похвалил ермаковец Федотку.

Юный холмогорец раздосадованно скривил губы:

— Любят застолья. Наедятся, напьются допьяна, начнут хвастать, кто деньгами, кто сапогами, совсем дурак — женой. Потом подерутся, как водится. Пойдем уж лучше старые струги посмотрим.

Нахмурились казаки. Не понравилось им, как юнец о родне говорит. Но промолчали — не их люди, не им поучать. Сами грешны.

Ватажная молодежь да Третьяк с Угрюмкой убежали вверх по ручью. Устюжане, подобрев к вечеру, прислали казакам еды праздничной, рукобитьем не оговоренной. Московский люд хлебосолен.

В сумерках вернулся один Третьяк. Он бежал весь путь и теперь тяжело дышал, вытирая лоб шапкой.

— Завалило всех в пещере! Спасать надо! — звонко и одышливо крикнул готовившимся к ночлегу ватажным.

Бажен Попов трясущимися руками стал натягивать сапоги. Иные из холмогорцев начали срамословить казака, не понимая, как молодежь могла оказаться в пещере. Третьяк терпеливо и резко отвечал, не опуская пристального, немигающего взгляда. Остро мерцали и щурились его влажные, обжигаемые соленым потом глаза:

— Спрашивал!.. Все живы, — говорил наседавшим на него устюжанам и холмогорцам. — Не разобрать было завал одному — камни большие.

Вмиг собралось с десяток ватажных, готовых идти в ночь спасать родню. От казаков с ними пошел Пенда. С факелами отряд двинулся к верховьям ручья.

— Не спроста так встречает Сибирь! — позевывая, смотрел в чернеющее небо Рябой. Они с Кривоносом преспокойно лежали у костра и, кажется, ничуть не были обеспокоены несчастьем. — Знак какой-то!

— Чего в пещеру-то полезли? — лениво зевнул Кривонос.

— Да клад ермаковский хотели сыскать! Еще чего ради под землю лезть! — ответил Рябой и пробормотал сонно: — Так и Сибирь — завлечет, заманит богатством всяким, а обратно не выпустит.

Вернулись ватажные со спасенными за полночь. Разошлись к кострам без обычного галдежа. Взбодрившийся, повеселевший Пенда молча лег у костра. Пламя высветило лица Третьяка и Угрюмки. Рябой с Кривоносом сонно глянули на них, плотней укрылись и ничего не стали спрашивать.

Разгоревшееся пламя высветило из тьмы тени обтянутых кожами купеческих судов. Угрюмка то и дело оглядывался на них, боязливо шмыгал носом. Вспоминались ему полусгнившие ермаковские струги. Чудились те очевидцы и свидетели былинных лет огромными дремлющими зверьми, терпеливо ждущими исцеления или кончины. Немощными, но живыми.

Они еще издали пугали приближавшуюся молодежь. И тишина в пади была жутковатой. Ни сами струги, ни остатки стен ермакова городка проходящие люди не трогали, хотя сухие дрова для костров приходилось таскать издали. И набожные русские, и заносчивые инородцы боялись прогневить воинственный дух любимца богов, знатного атамана.

Гаврила-казак сказывал, что служилые и даже немирные татары продают землю с могилы Ермака по весу серебра, лечат ей раны, вкладывают в мощаницы и в темляки своих сабель. Стало быть, здесь, между Серебряным ключом и Баранчой-речкой, и дикие, и православные, и неверные чуяли — не простое это место: то ли свято, то ли нечисто. Это уж кому как. И старались не гневить здешних духов.

Молодые залазили в струги, трогали деревянные уключины. Сквозь щели в днищах проросли трава и кустарник. Новые деревья обступали суда, подпирали потрескавшиеся борта. Иные березы, пропоров днище, парусили на ветру ветвями.

Тут и шепнул бес Угрюмке поискать ермаковский клад в пещерах среди скал. Расхрабрившись, он первым протиснулся в сырую темень подземелья. Слышал за спиной дыхание Федотки, перешептывание Семейки с Ивашкой. Вдруг, руку протяни, — замерцало во тьме лицо мужика с косматой бородой, в островерхом шлеме. Пытливые глаза горели угольями и пронизывали сироту до самых кишок, холодя живот. Угрюмка вскрикнул, отпрянув, сбил с ног Федотку. Хотел обернуться — не почудилась ли тень? Вдруг тусклый свет в подземелье померк, раздался грохот. Пыль набилась в глаза и


ноздри.

Юнцы на карачках бросились к выходу и остановились у вывалившихся с кровли глыб. По ту сторону в свете дня ясно виделось обеспокоенное лицо Третьяка. К нему можно было просунуть руку, но нельзя пролезть.

Долго бы искали здесь обозные своих юнцов, кабы у Третьяка не хватило ума остаться снаружи.

На другой день Рябой раз и другой выспросил подробности обвала, видения в пещере, прежних и нынешних снов. Вдумчиво выслушал взволнованные рассказы юнца. Помолчал, покачивая головой. Почмокал впалыми губами и сказал:

— Неспроста зовет сибирский атаман! Приглядывается к вам, молодым. Поди, в свои, сибирские, казаки поверстать желает! Примеряет на геройство! — кичижник скрывал плутоватую насмешку в редкой бороде и затаенно зыркал на побелевшего Угрюмку.

Тот от страха разевал рот, водил по сторонам ошалелыми глазами, выискивая поддержки у спутников. Но казаки слушали Рябого спокойно и рассеянно, будто тот прочил юнцу долгие годы и богатство.

— Не моя доля! — испуганно крестился юнец. — Чур, меня!

— Зря! — подначивал кичижник. — За правое дело в молодые годы живот положить — Богу угодить! Безгрешным вернешься к Отцу Небесному!

— Не меня! Не меня! — верещал Угрюмка, вконец смутившись. — Уж я погрешу, прости, Господи!

— Не бреши на ветер, черт старый! Не пугай мальца! — не выдержал Кривонос.


На мученика Савву Стратилата, перед голодным месяцем маем расцветала рябина к доброму урожаю овса. На восходе румянилась заря утренняя, алая, выпуская красное солнце на синее небо. Едва прострелил первый луч в разоренную западную сторону, обоз тронулся по топкой разбитой колее.

Где волоком, где на покатах кони и люди тянули груженые струги. Поскрипывали тележные оси, распугивая ворон. Хрипели кони, покрикивали возницы. Заложив руки за спину, за обозом налегке шагал Гаврила-ермаковец. Полуаршинный кедровый крест похлопывал его по опоясанному животу. Тяжелая сабля волочилась, оттягивая плечо.

Старец-сказитель, взявшись рукой за борт струга, переставлял непослушные ноги в стоптанных, мешками обвисавших чунях. Белые пряди волос шевелились на усталой, согбенной спине. Старик подслеповато щурился, радуясь ясному утреннему солнцу, и брел на восток.

Купцы своей выгоды не упускали. Знали про государев запрет на торговлю от Перми до Верхотурья. Все их товары были описаны людьми пермского воеводы. Но в пути то и дело начинался тайный торг со встречными вогулами и татарами. Ермаковец, примечая хитрость барышников, хмурился, делал вид, будто ничего не видит. Купцы старались его уважить и задобрить. Но старик не пил ни вина, ни пива, жалуясь на немощи и хвори. Его воздержанность в питье не сулила ничего хорошего. Но ермаковца ругать, даже за глаза, складники боялись и отводили душу на гулящих казаках, нанятых в Перми. Вроде, по их винам и ватажную молодежь едва не задавило в пещере.

Все-то в казаках сердило их, хотя работали донцы не хуже вогулов и сверх договора ничего не требовали. Жили особняком: о чем думали, о чем говорили, зачем шли в Верхотурье — никто не знал. Одеждой изветшались: кафтанишки да зипунишки драные, обутка худая, у иных одни только бахилы — а им и заботы нет.

Еще под Пермью, на Чусовой-реке стал накапывать холодный дождь, просекаясь блестками снежинок. Обозные взялись строить балаган. Казаки же сидели у огня, бездельничая. Думали промышленные, что те полезут ночевать в груженые струги. Но казаки высмотрели яму под вывороченным корневищем, бросили кедровых веток, залегли, прижались друг к другу, укрылись одеждой да берестой — и провели ночь. Наутро как ни в чем ни бывало, отдохнувшие, готовы были к новым работам. Обозные же насквозь промокли, пока ставили балаган. Потом чуть не до утра сушились у костров и отсыпались до полудня.

Раз дали они казакам хлеба, другой дали, а после сказали, чтобы те или сами себе пекли, или в черед, на всех. Казаки печь для всех отказались. У них всякий сам по себе распоряжался паевым харчем. Длинноволосый печальник в бахтерцах заливал муку холодной водой, размешивал, выпивал и ложился спать. Старые и молодые съедали сырьем не только муку, но и немолотую рожь. Иногда пекли на прутках тесто.

На Марка-ключника обоз поднялся на сухую возвышенность, где чьим-то добрым помыслом был поставлен березовый крест с иконкой Николы Чудотворца. Вдали виднелось озеро с ручьями, стекавшими в Туру. В дымке высились горные вершины.

— Вот она, тайбола 



1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   28


©netref.ru 2017
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет