Олег Слободчиков по прозвищу пенда историко-приключенческий роман Ермаковы поприща 1 «Была ли под небом война без измен и предательств? Про то и старики слыхали»



жүктеу 6.08 Mb.
бет3/28
Дата27.04.2016
өлшемі6.08 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   28
: texts
texts -> Книга Псалмов (Теелим)
texts -> Интернет-ресурсы по круговороту азота и приземному озону
texts -> Легочные кровотечения
texts -> Принят Государственной Думой 18 ноября 1998 г. Одобрен Советом Федерации 2 декабря 1998 г. Настоящий Федеральный закон
texts -> Государственное издательство политической литературы
texts -> Замеченные опечатки, исправления и дополнения
texts -> Мутное время и виды на будущее
texts -> В литературном произведении
1, — волнуясь, вглядывался вдаль Гаврила-ермаковец.

Небо было пасмурным. Святой ключник отмыкал его на полив, и в воздухе пахло дождем — мужикам на рожь, бурлакам на вошь.

Обозные велели ямщикам распрячь и отпустить на выпас лошадок, а сами долго молились. Ямские вогулы кучкой сидели в стороне, с безразличным видом по­глядывая на долину Туры. Угрюмка вымороженными рыбьими глазами со страхом поглядывал то в одну, то в другую сторону. Он был наслышан о сибирской тайболе. Заколдобленные лесные дебри его пугали. Жутко вспоминался лик Ермака в пещере. То на закат, то на восход поглядывал теперь. Ни туда ни сюда не было ему вольного и счастливого пути. Куда поведут — туда иди, хоть на кончину лютую.

Молитвы читал холмогорский передовщик с окладистой, как помело, бородой. Ему вторил устюжский пайщик с хитрющими глазами, с оттопыренными ушами. Голова его с затылка походила на мышиную. Рябой наметанным глазом давно определил в длинноухом устюжанине знахаря и доку.

Певшим купцам, как попам, прислуживал за дьякона и подпевал Третьяк, имевший большую охоту ко всяким церковным службам. Да так подпевал, что его одного и было слышно. Вытягивался во весь росточек, аж на цыпочки вставал, напрягал горло так, что вздувались жилы на шее. Если бы не красивый, зычный голос казака, умилявший молящихся, его бы непременно остепенили за нескромность.

Передовщик Бажен Попов поглядывал на него строго, хмурил лохматые, нависшие на глаза брови:

— Дьячишь важно! — хвалил в перерывах. — Голосом в хорошего попа!

На обнаженные головы ватажных закапал дождь. Но, не успев намочить волос, прекратился. И засияла впереди радуга семи цветов. Люди запели громче и радостней, веруя: Бог Вседержитель дает знак, что не гневается на них, входящих в Сибирь. Вогулы же, глядя на радугу, стали еще угрюмей. По их приметам, обратный путь им предстоял по дождям. Угрюмка, залюбовавшись радугой, повеселел. Стали развеиваться мрачные мысли.

Молясь, Бажен-передовщик то и дело обращался к ермаковцу Гавриле как к иерею, за благословением и всяким разрешением. Тот важно кивал, крестясь и поглядывая вдаль.

После молитвы и полдника пасшихся коней опять загужевали в оглобли телег и в постромки стругов. Взялись за бечеву промышленные и работные. Все разом навалились, и обоз двинулся под уклон. К притоку Туры по заболоченной равнине была проложена узкая дорога, местами мощенная гатью. Храпели кони, чавкала вытаявшая болотина, кричали люди, подбадривая друг друга и лошадей.

Угрюмка бросил охабень в струг, в драной рубахе без рукавов тянул бечеву наравне с казаками. К ним подошел ермаковец. Пошагал налегке рядом с оборванцем. Указал в сторону возвышенности:

— А мы туда переваливали, в Тагил. Ближе, но трудней. А вогулы да татары справно здесь жили… Не голодали.

— Кто не голодал? — не ослабляя постромку, переспросил Угрюмка.

— А никто не голодал! — уклончиво ответил ерма­ковец.

К вечеру обоз прибыл к обустроенному табору, в котором еще не выстыла зола в кострах. Посреди просторной поляны стоял добротный балаган, крытый берестой. За ним, тускло серебрясь, выгибалась излучина речки. На берегу высился крест.

Едва обозные распрягли лошадей, разбрелись устраивать ужин и ночлег, на тропе показались двое верховых с луками за спиной и с вогульскими пиками поперек седел. Вскоре стало видно, что это казаки. Подъехав, они начали по-хозяйски осматривать поклажу, спрашивать обступивших складников про табак.

Передовщик не знал, как вести себя со здешними служилыми, и велел позвать ермаковца. Тот, прилегший было в балагане, выполз в одних холщовых штанах, но с саблей. Увидев его, казаки смутились, сошли с коней, стали кланяться и хотели ехать дальше. Но Гаврила задержал их к неудовольствию купцов, которые про себя уже благодарили Бога, что послал им в попутчики казака, стоившего доброго воеводы.

День был радостный: волок пройден, прощай пешая ходьба, поденная плата ямщикам. Радоваться бы да Господа хвалить. Но Гаврила объявил, что ему нужно в ночь и весь следующий день держать при себе шесть лошадей да пятерых помощников с оружием.

То, что старый казак принуждал обоз к дневке, — полбеды: все равно ватажные собирались валить лес и строить плоты. Вогульских ямщиков они хотели отпустить с утра, а теперь надо было держать их еще день. Пришлых казаков угостить — тоже не прибыль. Рассчитывали обозные на помощь гулящих донцов, но их забирал ермаковец вместе с вогульскими лошадьми.

Передовщик про себя и чертыхался, и крепким умом смекал, что если дело важное, то все окупится: верхотурскому воеводе и таможенному голове поминок можно будет не давать, а досмотр товаров по пермской описи вдруг случится не строгим. Поскреб тучный Бажен Алексеев седеющие виски и сказал Гавриле, чтобы брал что нужно, а уж они-то, купцы да промышленные, за государево дело потерпят.

Шалая весенняя речка уже входила в берега, унося мутные, взбаламученные воды на восток. Оседал по заводям сор половодья, покрываясь песком и илом. Сохли по берегам тина и плесень. Угрюмка хотел зачерпнуть чистой воды. Подошел к реке ниже табора. Склонился над омутом и увидел сквозь редеющую муть конский остов. Перекрестившись, поднялся он против течения и наполнил котел из чистого родничка, стекавшего тонкой хрустальной струйкой в реку.

Казаки подкрепились в дорогу. Купец-передовщик выдал им два заморских мушкета и пару пищалей. Они опоясались саблями. Угрюмка сунул за кушак топор, засапожный нож — за крепко связанную бечевой, густо смазанную дегтем голяшку бахила, сел на утомленную дневным переходом лошадь.

Послушание обозных и гулящих людей тронуло Гаврилу. Почтительно придерживаемый под локти служилыми сибирцами, он вскарабкался на спину кобыле. Старик молодецки приосанился, поддал в бока изработанной лошадки запятниками добротных сапог — и отряд отправился к ямской слободе, где гуляли сын бояр­ский Васька Сараев и атаман Евстрат.

— Их там более двух десятков сабель, — опасливо сообщали верхотурские казаки.

— А нас восемь удальцов! — бесстрашно отвечал ермаковец, расправляя седую бороду по груди. — У меня грамота с указом. Да люди сказывают, атаман с сыном боярским передрались, и казаки меж собой в ссоре.

Покатилось солнце ясное на закат дня, туда, где звенел булат и смрадные пороховые тучи ползли по выж­женной земле. Пролитой кровью наливалась темная вечерняя заря. То девка красная с серебряного блюдца брала булатный нож, обрезала окровавленную мякоть, ощипывала и обирала скорби, недуги, уроки, призорки, затягивала раны чистой и вечной пеленой.

Будто приснилась донцам мирная весна: опять привычно рысили в ночи, чтобы отбить товарища. И снова ныло сердце от тайных помыслов, от лихого коварства и неизбежной измены честному ермаковцу. А он, не давая отдыха лошадям, торопился поспеть в слободу к полуночи.

Остывал западный свод неба, будто омытый чистой ключевой водой и весенними дождями. Тусклая, словно мукой присыпанная, появилась на нем первая звезда. Вскоре и вовсе стемнело. Чертям на радость вышла полная луна. Длинные тени деревьев вытянулись на полянах. Леший то и дело подсовывал под копыта коренья и сучки. Уставшие лошадки спотыкались и шумно вздыхали.

Старость и попу не в радость. Отвыкший от верховой езды, старый казак стал придерживать кобылку, хвататься за поясницу. По совету верхотурцев пробовал лечь на круп. Стало еще хуже. Тут Рябой вкрадчивым и ласковым голосом предложил спарить лошадей носилками и положить в них старика. А поскольку спаренные лошади пойдут медленней — их, донцов, отправить вперед.

Ермаковцу совет показался разумным. Хитрости в словах кичижника он не учуял, а лиц донцов впотьмах не увидел.

— Туру бродом не переезжайте, ручья держитесь… Начнут буяны обороняться — поднимайте слобожан и бейте смертным боем. Перед воеводой и перед Господом я отвечу. С Богом!

Донцы подстегнули коней и зарысили торным путем. Но там, где им было указано, не свернули, а перебрели Туру и двинулись по мощенной гатью дороге.

У всех встречаемых прежде людей Кривонос с Рябым осторожно выспрашивали о царевом обозе со ссыльными. Верхотурские казаки, не заподозрив тайного умысла, указали, где он остановился.
Казенный обоз ночевал возле Туры-реки у затухающих костров. Гасли звезды. Наплывал рассвет. Первые пташки подавали голоса, призывая красную утреннюю зорьку. Караульный из пленных черкасов 1 спал у тлеющего огня, уронив на колени голову в бараньей шапке. Татары и вогулы в здешних местах жили мирные. Сказывали, пошаливала голытьба, возвращавшаяся на Русь. Мелкие промышленные и купеческие обозы они могли пограбить, но отряды служилых и ссыльных такие ватажки обходили стороной.

Старшим в обозе был плененный под Москвой лютеранин окаянный, или папист, будто бы полковник, Иоган Ермес — долгоносый, тощий, похожий на стоячее коромысло в коротком шведском сюртуке и в польской четырехугольной шляпе с обломанным пером. Под его началом были пленные литвины, ссыльные черкасы и два монаха под надзором двух молодых стрельцов. Всех их царским указом отправляли в Сургутский острог. Туда же, к месту службы, с жалованьем пешего казака, после разбора и наказания следовал молодой кремлевский бунтарь.

За год, проведенный в застенках Троицкого монастыря, Иван Похабов повидал немало узников, лишившихся разума после кнута, колодок и полумрака подземелий. Сам же, попав в келью, набитую белыми попами, монахами и мирянами, благодарил Бога за неволю: едва умевший читать, он выучился здесь грамоте. Иные умирали от тоски, а Ивашка, через двух иноков, пришел к пониманию прежней своей беспутной жизни и к покаянию.

Сами не без греха — один иосифлянин, другой ниловец 2, — те иноки не всегда уважительно и бесстрастно спорили между собой. Горячились, а потом каялись друг перед другом и выясняли, где их вела жажда истины, а где бес тщеславия.

Спорили они о Руси и власти, о канонах и обрядах, во что Ивашка не мог и не хотел вникать по своему чину. Но одну истину он понял накрепко: «всякое царство, разделившееся само в себе, опустеет, и дом, разделившийся сам в себе, падет».

Сколько помнил себя — раздиралась Русь. Сосед злорадствовал соседу, если у того дом просторней, а амбары полней, город — городу, если у того церкви выше. Еще Ивашкин дед не любил ни опричников, ни царей, ни милостивейшего царя Бориса. Когда начался мор, голод, неурожаи и напасти, дед не только вздыхал, затягивая туже опояску, но и злорадствовал: «Вот оно, грядет наказанье Божье — за грехи наши!»

Ивашкин отец Бориску-царя тоже не почитал за указ на Юрьев день 3, в соборных молитвах за царя — рот раскрывал, а голоса не подавал. И все они радостно приняли весть о спасенном царевиче Дмитрии. Но безвластие обернулось большей бедой, чем богопротивная власть…

Проснулся Ивашка в сумерках, привычно прислушался, глубоко вдохнул запахи леса, погасших костров. Хотел уж перекреститься, благодаря Господа, что не в заточении, но услышал приглушенный топот, затем ржание. Стреноженные обозные кони откликнулись из леса. Звуки и запахи ничуть не удивили Ивашку, а вот ржание, отрывистое, оборванное ударом плети или кулака по конской морде, слегка насторожило. Скорей по привычке, чем из опаски, он придвинул саблю и снова закрыл глаза, собираясь доспать утренние часы.

Вдруг раздались топот, свист и знакомое казачье гиканье. Ивашка выкатился из шалаша с обнаженной саблей, к нему подскочил черкас в широких штанах, встал за спиной, стараясь разглядеть, кто потревожил ночлег казенного обоза. Краем глаза Ивашка увидел, как из шатра выскочил Ермес. Согнувшись упряжной дугой, прижимая к животу кафтан и сапоги, побежал к лесу. Следом за ним неохотно отступили литвины в красных шароварах и белых колпаках. Эти волочили за собой пики и мушкеты.

Всадников было всего-то пятеро. Четверо в казачьих колпаках, один в шлычке. В полусотне шагов от табора пятерка рассыпалась лавой, размахивая саблями, свистя и гикая. Ивашка, привычный ко всяким разбоям, вертел головой, готовясь обороняться. Молодые стрельцы подскочили к нему, встали плечом к плечу. Один метнул бердыш под ноги коню. Тот споткнулся, упав на бок, всадник в худом охабне соскользнул с конской спины без седла и, пробороздив носом по земле, подкатился к Ивашкиным ногам. Когда он поднял голову и смахнул грязь с лица, Ивашка ахнул, узнав брата.

— В этакую рань шумите, православные! Нехорошо! Нехорошо! Утро-то какое! Дар Божий! А вы его скверните! — крестясь и зевая, одергивая подрясник, из шатра вылез босой инок Герасим. Глаза его насмешливо блестели, курчавилась растрепанная бородка. Следом, в холщовой рубахе, выполз другой инок, надел скуфью на нечесаную голову, откинул волосы с плеч, ласково спросил разинувшего рот Кривоноса:

— Кого вам надобно?

Кривонос и Пантелей Пенда, смутившись ранней встречей с монахами, скинули колпаки, спрятали сабли.

— Дак, батюшки, — прошепелявил Угрюмка, отплевываясь горьким дерном, — эта, ехали мимо…

— А перепутали мы вас с другим обозом, — бойко залопотал Рябой с хитрецой в глазах. — Тут где-то казаки гуляют: атаман Евстрат да сын боярский Васька Сараев… У нас грамота — остановить их велено и связать.

— Слышали про них, — пожал плечами инок. — Давно пора остепенить буянов. Но они, по слухам, в ямской слободе.

— Мы ночью верхами ехали, места незнакомые, видать, заплутали, или леший вкруг лесом обошел. Вы уж не серчайте!

— Грех на вас сердиться! А вот неудобств вы нам наделали: войско наше разбежалось, передовщик опять в бега подался. Беда с ним. Помогайте теперь сыскать. Нам без него никак нельзя в Верхотурье явиться: воеводу прогневим.

Пантелей смекнул — выпало самое подходящее время, чтобы увезти Ивашку. Угрюмка глазам не верил и все крестился, боясь, что это только сон.

— Найдем! — подернув узду шатнувшейся от усталости лошади сказал Пенда и строго кивнул Ивашке, будто не были знакомы: — Пойдешь с нами!

Тот уже понял, ради чего объявились станичники. Глаза его блестели, по щекам разливался густой румянец. Накинув зипунишко и колпак, с обнаженной саблей в руке понуро пошел за всадниками к лесу.

Едва скрылся из виду табор, казаки спешились, стали обнимать повзрослевшего Ивашку со щеками, покрытыми редкой, кучерявящейся бородкой.

— Слава тебе, Господи! Не зря упование возлагали… Помогла сила небесная, — крестились, смеясь. — До Перми путь знаем, там по Каме, на Волгу и на Дон. А с Дона выдачи нет.

Ивашка, счастливый встречей со станичниками, с братом, то радовался, смеясь и всхлипывая, то затихал, мрачнея, прятал смущенные глаза. На щеках его выступили красные пятна. Он тряхнул головой и заговорил, вздыхая и путаясь:

— Простите, братцы, не одной царской неволей иду в Сибирь, но Божьим промыслом. Не сам себе судьбу ковал, такую Бог дал. Известно, судьба придет — ноги сведет и руки свяжет…

— Бог не без милости, казак не без счастья! — ободрил мнущегося дружка Пенда. — Если ты про крест, что царю Михейке целовали, так он казакам наперед его целовал, но обманул и предал?

— Его милости моя спина хорошо знает, — скривился Ивашка, пламенея от стыда и глядя в сторону.

— Ни с Речью Посполитой, ни со шведами, ни с казаками мира у Москвы нет, — неуверенно пробубнил Кривонос, любуясь повзрослевшим воспитанником, затаенно ощупывая его глазами. — Сегодня в Москве Романовы, кто будет завтра — неведомо.

— Кому быть царем — Бог решит. Кому вынется, тому сбудется, не минуется. Об этом благочинные вам сказать могут, не я, грешный. Они тоже царев хлеб да кнут отведали. Простите, братцы! — со слезой озирая собравшихся, виновато вскрикнул Ивашка, низко кланяясь. — Век заботы и любви вашей не забыть, и молиться за вас буду, покуда жив… Но вернуться не могу. Простите!.. Сказано: «если кто хочет идти за Мною, отвергнись себя и возьми крест свой и следуй за Мною». И мне так!

— Я с тобой, — плаксиво бормотал Угрюмка. Как птичка, клонил голову на плечо, печальными глазами глуповато таращился на брата, а сердце сжималось от жалости к себе самому.

У Ивашки слезы потекли по щекам, заблестели на редкой бородке. Свесил голову старый казак Кривонос. Пенда, опустив глаза, теребил пальцами кожаный повод узды.

— Спаси тебя Господь, Пантелей Демидыч, — поклонился ему Ивашка, судорожно сглатывая воздух серыми, кривящимися губами. Тот смахнул колпак с лохматой головы, перекрестился на заалевший восток и ответил:

— Сочлись! Ты меня с плахи отбил. Я тебе волю дать хотел. Коли не нужна, что уж тут, — развел руками.

— Да не так все! — вскрикнул Ивашка в отчаянии от бессилия высказать, что было на душе. Голос его зазвенел, набирая высоту и решимость.

Голодные кони торопливо щипали траву. Первые лучи солнца золотили верхушки деревьев. Набежавший порыв ветра прошелестел ветвями. Казаки вспомнили брошенного ермаковца и устыдились пуще прежнего.

— Согрешили против Гаврилы! — смущенно просипел Рябой.

— Надо возвращаться! — напомнил Третьяк. Достойно претерпев разочарование встречей, он обнял дружка и отошел в сторону, не выказывая ни радости, ни печали.

— Прости! — слезно поклонился ему Ивашка.

— Не тебя, свою душу спасал перед Господом! — ответил тот с улыбкой на безусых губах. — Грех да беда не по лесу ходят — все по народу! — вскинул светлые глаза: — Иной раз помянешь в молитвах — и ладно!

— Путь долгий, наговоримся в Верхотурье, — мотнул головой Пенда, все чаще и опасливей поглядывая на небо и откидывая за плечо длинную прядь. — Жизнь грешная! Один грех искупая, другой на душу взяли! — развернул лошадь со злой усмешкой.

Смутившись новым напоминанием об обманутом старике, донцы заметили, что солнце уже всходит, и стали торопливо прощаться.

Литвины вернулись на табор, как только с верховыми ушел в лес Ивашка. Пришли своей волей, хотя, убегая, прихватили оружие. Кое у кого в просторных карманах шаровар оказался припас сухарей.

Солгал стрельцам Ивашка, сказав, что казаки его бросили и уехали по своим срочным делам. Обозные недосчитались одного только передовщика — пленного еретика Иогана Ермеса.

— Опять к Печоре подался, — остро и подозрительно оглядел вернувшихся молодой стрелец. — Я за ним давно надзираю: где ни станет, с кем ни заговорит, окаянный, — все про путь к Пустозерскому острогу выспрашивает. Понятно — туда немцы на торговых кораблях ходят.

Оставив Ивашку старшим, стрельцы взяли сухарей, вскочили на отдохнувших лошадей и, пустив их рысцой, отправились искать беглого вожа. Вернулись они к полудню вместе с передовщиком. Ермес не вырывался, не оправдывался, смотрел на обозных налитыми презрительной тоской глазами, да равнодушно хлопал белыми, как у поросенка, ресницами.

С благословения иноков беглеца выпороли и вновь передали ему власть. Поскуливая и полаивая на чужих языках, Ермес приказал на ломаном русском отдыхать, чтобы наутро идти к Верхотурью.


Пятерка донцов добралась до ямской слободы почти к полудню, когда с буянами было покончено. Гаврила под горячую руку огрел батогом Кривоноса и Пенду. Те смиренно промолчали, не уворачиваясь от ударов, по обычаю московских холопов отвесили по три земных поклона, а не один, как принято у казаков.

— Ну хоть солгите что! — гневно потребовал ермаковец с красными пятнами на лице. Он был в недоумении: не пьяны, голодны, без всякой воровской поклажи — заявились с выражением покорности и вины.

— Что врать? — смиренно поднял усталые глаза Пенда. — Ошиблись дорогой, проехали мимо, на чужой обоз чуть не напали.

— Как проехали, если там брод? Я же говорил! — закричал старик, топая ногами.

— Среди ночи заплутали, не разобрались — где брод, где торная дорога с гатью. Да и не один там брод, а много…

— Известное дело, — торопливо закивал Рябой. — Леший обойдет лесом — глаза залепит. Бывает, меж трех сосен блуждают неделями.

Старик из сбивчивых объяснений донцов ничего не понял, но был рад уже и тому, что пропавшие вернулись. С двумя верхотурскими казаками он въезжал в слободу, уверенный, что донцы все сделали и ему останется только предъявить грамоту. На въезде их встретили караульные слобожане и, узнав, с чем приехали, мигом собрали народ. Добрая половина казаков, следовавших в Сибирь с атаманом и боярским сыном, тут же перешла на сторону слобожан. Натерпевшись обид в пути, они со злорадством связали и побили буянов. Кнута и батогов Гаврила давать не велел, обещая, что тех выпорют по винам в Верхотурье на гостином дворе.

Остывая от негодования, он насмешливо спросил Пенду:

— Что волосищи-то поповские отпустил, печальник? В монастырь собираешься или вдовеешь?

— И вдовею, и сиротею, и в печали великой — и родину, и станицу, и жену потерял! — смиренно ответил тот. — А верного коня предал! — скрипнул зубами, разглядывая руки, пытаясь найти место беспокойным пальцам.

Старика такой ответ тронул и умилостивил.

— Прощаю вам вины ваши, — заявил великодушно, — ради правого дела, которое, с Божьей помощью, сделано. — Он кивнул на связанных и велел собираться в путь.

Ямщики с радостью переменили донцам измученных лошадок, благодаря ермаковца, обещали молить Бога за него. К вечеру отряд прибыл на табор. Передовщик Бажен, сын Попов, сперва ужаснулся множеству людей, но, узнав, что у пленных и сопровождавших свой провиант, повеселел.

Стал он ласков не только с ермаковцем, но и с донцами. От здешних людей узнал, что кочей в Верхотурье не дадут. Строить суда придется самим. Поскольку плотников в городе мало, все они в почете и ласке у воеводы и определены на казенные работы. Теперь купчина благодарил Бога, что нанял пятерых работных в Перми и надеялся задержать их против прежнего договора на строительство судов. Зимовать в здешних местах, обедневших соболем, ему не хотелось.

Лошади были возвращены вогулам. Среди оставленных на таборе казаки недосчитались одной, самой немощной. Вскоре Угрюмка увидел ее круп в мутной воде речки. Стал показывать на него вогулам и промышленным, те смущенно воротили глаза, но не интересовались пропажей. Угрюмку остепенил Рябой:

— Купили лошадь в складчину и поднесли дедушке водяному, чтобы жаловал ватагу! — прошепелявил, потряхивая редким клином бедняцкой бороды.

— Утопили коня! — проворчал Кривонос и тихо выругался.

На дереве с ободранной коновязью корой уже безбоязненно сидели вороны и сосредоточенно почесывали лапами острые клювы. Терпеливо ждали, когда снимется с места обоз.

Слободской ямщик, похлебав жидкой каши из обозного полдника, впряг дюжего коня в фуру, на которой привез старого ермаковца с пропившимися буянами, и увел остальных лошадей в поводу. К удивлению передовщика, он не потребовал прогонов. Донцы стали вместе с ватажными строить плоты. К изумлению купцов и промышленных, они оказались искусными плотниками.

Работали не все. Дремал, греясь на солнышке, старик-баюн, ермаковец Гаврила важно похаживал по табору и давал советы, пленные сидели в балагане под охраной бывших своих, обиженных ими казаков. Им работать было недосуг — нужно было думать о словах оправдания перед верхотурским воеводой.

Наутро днюющих навестил слободской приказчик Артемий Бабинов, человек известный от самой Перми до Туринска. Это он указал дорогу, по которой шел обоз. И потом, по указу, строил ее и все здешние мосты. Приказчик был доволен жизнью и похвалялся, что отправил прошение в Москву: молил молодого царя не забыть о награде за его заслуги. Теперь поджидал каждый идущий обоз и спрашивал о грамоте с наградами за свои труды.

После ужина и молитв ватажные подкинули хвороста в большой костер, расселись и разлеглись возле огня. Пока старец-баюн собирался с мыслями, причмокивал, высасывая кашу, застрявшую меж старых зубов, запели устюжане про падение Адама, про плач его у ворот рая:


Как расплачется Адам,

Перед раем стоячи…


— Ай, раю мой, раю, — дружно подхватили холмогорцы, — прекрасный мой раю!

Услышав знакомый напев, Угрюмка заерзал, завертелся юлой. Невмочь захотелось заткнуть уши и бежать без оглядки. Песнь навязчиво напоминала, как, побираясь по деревням, шел он со слепцами к сытому Нижнему Новгороду. Даже плечо заныло, будто до сих пор сжимала его цепкая рука убогого старца.


Не велел Господь нам жить в прекрасном раю.

Сослал нас Господь Бог на трудную землю.


— Ой, раю, мой раю, прекрасный мой раю! — во весь голос подпевали холмогорцы.

Поскрипывая зубами, со слезами на глазах побежал Угрюмка за балаган. Хотел спрятаться, забиться куда-нибудь, но не мог никуда деться от страшной песни. И бежать было некуда. С одной стороны река с заиленными конскими костями, со злющим водяным, с другой — тайбола, лес со зверьем, с лешими да со всякой нечистью. Да и поздно было бежать: колючей занозой сидела в голове жуткая песня, вызывая бессильную ненависть к своей доле и к прошлому. Познал он в жизни выходы из нужды и себя научился беречь, а спасаться от нестерпимых воспоминаний, связанных со стыдом, не умел. Так и сидел, весь выстывший, подрагивающий изнутри. Время от времени облизывал шершавые обветренные губы.

Лишь когда запел старец про атамана Ермака и про славную дружину его, стало легче. Успокаиваясь, Угрюмка поглядывал на ермаковца. Уж весь в морщинах, а не сутулится, и взгляд ясный, младенческий. Тот слушал песни про Ермака, хмыкал в бороду или недовольно кряхтел, иногда вместе со всеми дивился делам своей молодости, преданиям нынешних дней.

Баюн сел так близко от огня, что зипун на нем едва не затлел. Старик заерзал, доброхоты отодвинули его от пылавшего костра, скинули одежду. Задралась давно не стиранная исподняя рубаха. Дряблая кожа, под которой виднелись кости, была исполосована сабельными шрамами.

Зипун остудили и снова надели. Старик же сбился со сказа и долго не мог вспомнить, на чем остановился и о чем пел. Холмогорцы загалдели о своем, насущном. Гаврила, придвинувшись к баюну, стал выспрашивать, с кем тот воевал и где. Но старец ничего вразумительного ответить не мог. Стариковская память чудна.

— Как же ты былины помнишь, коли молодость забыл? — удивился казак.

— Какую ни есть старину раз услышу говором, вдругорядь песней — вовек не забуду, — стал хвастать старец. — Будто гвоздем кто приколотит. Мне бы только начало вспомнить. А после в нутре дух какой-то подымется — и ходит-ходит! Я одни слова пропою — он другие подает… Лют я петь. Запою — ничего больше не вижу!

Удивленно качал седой головой Гаврила. Промышленные нетерпеливо подсказывали, на чем старец сбился. Наконец он собрался с мыслями, поднял прояснившиеся глаза к небу. Галдеж стих.

Как старый боевой конь, почуявший запах пороха и сабельный звон, начинает перебирать больными копытами и задирать свисающую к земле морду, так ободренный вниманием старец нараспев заговорил ровным голосом все громче и уверенней. Он замычал носом, засипел горлом, запел о том, как по вскрытии рек двинулся атаман Ермак с верными есаулами и с войском своим в дальний путь, молясь Всемилостивейшему Спасу.

В устье Нейвы-речки велел выстроить плоты, сел на них и плыл до Тагила-реки. А там, при устье реки Медвежьей, строил быстрые казацкие струги. И место то стало зваться Ермаковым городищем.

На Туре-реке, где нынче Туринский острог, жил татарский князец Епанча. Ему подвластны были тамошние вогулы. И услышал он про Ермаково войско, собрал людей своих и напал на казаков возле большой излучины.

И не было удачи тому князцу — получил он отпор кровавый, потеряв людей множество. Но не испугался казаков — двинулся сушей напрямик к другому концу излучины. Там укараулил плывущих и снова напал.

И решили казаки наказать Епанчу — другим народам для острастки. Высадились возле его юрт, разграбили их и сожгли. И поплыли дальше с боями и с разорением селений.

На Ильин день подошли они к городку, где нынешняя Тюмень, и завладели им. А через два дня явились к ним вогулы с самоедами 



1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   28


©netref.ru 2017
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет