Олег Слободчиков по прозвищу пенда историко-приключенческий роман Ермаковы поприща 1 «Была ли под небом война без измен и предательств? Про то и старики слыхали»



жүктеу 6.08 Mb.
бет7/28
Дата27.04.2016
өлшемі6.08 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   28
: texts
texts -> Книга Псалмов (Теелим)
texts -> Интернет-ресурсы по круговороту азота и приземному озону
texts -> Легочные кровотечения
texts -> Принят Государственной Думой 18 ноября 1998 г. Одобрен Советом Федерации 2 декабря 1998 г. Настоящий Федеральный закон
texts -> Государственное издательство политической литературы
texts -> Замеченные опечатки, исправления и дополнения
texts -> Мутное время и виды на будущее
texts -> В литературном произведении

Полночная страна

Деды дедов русских, а тем их деды сказывали, что на Иванов день солнце-коло о трех резвых золотых конях мчится встреч мужу — ясному месяцу. А тот, истосковавшись по любимой, ждет-не дождется встречи. Не долго милуются вздорные супруги после тягостной разлуки, как скоро встретятся — так и поссорятся. И снова птица-лебедь, небесная печальница, накроет белый свет черными крыльями-обидами. Рассорятся день и ночь — брат с сестрой, начнут препираться, как два супостата. По ночам черти станут биться на кулачках, а люди помышлять друг на друга зло. И только утренняя зорька, девица красная, глядя на вечный раздор, прольет печальные слезы — целительную росу.

Отплытие из Тобольска назначили на день поминовения Петра и Февроньи — святой благоверной княжеской четы, прожившей долгую жизнь в любви и приязни, умершей в один день. И завещали супруги своим родственникам похоронить их в одном гробу. Но те, смущенные причудами стариков, положили их тела для отпевания раздельно.

К утру же — Божьей милостью и чудом Господним — очутились благоверные в одном гробу в супружеских объятиях, разъединить которые близкие люди не смогли. Так и похоронили.

Стоял Угрюмка в посадской церкви, ревностно клал поклон за поклоном, а службы не слышал. Про напугавшего его ночью мужика уже забыл. А о суженой думать не перестал. И виделась она ему не нищей бродяжкой, а красавицей в шелках, с насмешливыми глазами ночной пловчихи, со вздернутым носиком, с волнующей выпуклостью груди. Верной и умной, как княгиня Февронья. Не разлукой с братом — блудными помыслами была полна голова.

К вечеру, перед расставанием, за братским застольем собрались все бывшие обозные: и купцы, и промышленные, и стрельцы, и ссыльные. Только Ермес-еретик остался на берегу у единоверцев.

Ивашка Похаба на Иванов день сильно рассердился на меньшого братца: аж зубами скрипел, боясь сорваться на крик и попреки. Но после вечери, послушав о житии благоверных Петра и Февроньи, смирился, подумал покаянно — а вправе ли он тянуть Угрюмку за собой? Вдруг у того судьба милостивей служилой сибирской доли? И все щупал золотую пряжку, будто она могла что-то подсказать, поглядывал на монахов, стараясь понять и смиренно принять волю Божью о судьбах рода Похабовых.

Повздыхав, благословил меньшого, как умел, расцеловал и пробормотал: «Ну вот, опять врозь! Коли расстанемся, то ни на год, ни на два. Судьба, видать, такая!» А больше и сказать не знал что.

Пуская по кругу братину с медом и пивом, купцы пайщики благодарили всех за помощь в пути, желали доброго здравия и радостной службы. И каждый промышленный, ссыльный ли, поднимая братину в свой черед, кланялся на три стороны, говорил слова добрые и прощальные, обещая помнить друзей до смертного часа, а как выпадет доля предстать пред ликом Господа, помянуть их всех пред Его светлыми очами.

Купцы, сидя за братским столом, в думах своих были далече. Не пташки божьи — им одним днем жить никак нельзя: и завтрашний день, и третий, и месяцы вперед обдумывать надо, чтобы сберечь, приумножить товар и складников с полуженниками 1 да покрученников не обидеть.

Вспоминали купцы, как, исполнив волю верхотурского воеводы, доставили они в Тобольск казенный обоз. Благодарил их воевода князь Иван Михайлович Катырев-Ростовский. Обещал свою милость. Но милость воеводская порой хуже немилости. Теперь купцы были опечалены наказом: оставить в Тобольске ссыльных со служилыми, а вместо них взять нового мангазейского воеводу Андрея Палицына с людьми и сообща, без всякого промедления, следовать через Березов и Обдорск в Мангазею-город.

Купцы да складники уже вызнали через близких людей, что новый мангазейский воевода на прежних местах мзды и подарков не брал, служил молодому царю верой и правдой. А значит, до самой Мангазеи предстояло им быть без прибыли: ни купить, ни продать без казенного воеводского догляда. Про тайные Обдорские торги и думать забыть.

Пантелей Пенда, узнав, кто назначен новым воеводой в Мангазею, язвительно хмыкнул, кивнул Третьяку. Прежняя горечь скривила губы под отрастающей бородой:

— Троицкого келаря Авраамия Палицына помнишь? Радел с казаками за Михейку Романова, против игумена, против воли митрополичьей шел с нами заодно. Не забыл государь — родич в воеводы вышел. И сам нынче при царе.

— Этот, сказывают, под Торопцом уж воеводой был, — кивнул в сторону служилых Третьяк, то ли беспечально, то ли насмешливо глядя на товарища. — Бог милостив! На все Его воля!.. А ты будто сердишься?

Пенда смущенно пожал широкими плечами, глянул на товарища и замотал головой:

— Понять хочу! К нам ли милостив?
Едва заалела заря ранняя, роняя росу на травы тучные, на лист окрепший, простились с ватажными ссыльные и служилые. На судно поднялся воевода Палицын, одетый скромней иного сибирского казака. И скарба достойного при нем было мало, и сопровождавших — всего два старослужащих сына боярских из Березова-города, юный сын тамошнего атамана и два березовских казака.

Люди воеводы, много раз ходившие из Тобольска в Березов, не стали поучать ватажных, где и как плыть. Устав от тобольских дел и сборов, они улеглись на судне в удобных местах и спали почти до полудня.

Воевода бодрствовал, осматривая казенный груз, сверяя записи по грамотам и книгам. Складники стали робко обращаться к нему с расспросами. Им надо было вызнать склонности и слабости боярина. Он же отвечал ласково и обстоятельно. Это настораживало устюжан и холмогорцев: ни самодурства раба, вырвавшегося из-под царской власти, ни алчности холопа к подаркам и почестям не могли они обнаружить в воеводе.

В последний раз блеснули на солнце и пропали за яром купола тобольских башен. Дремучий черновой лес подступил к самому берегу. После очередного разговора, почесывая затылки и бороды, купцы думали сообща: то ли глуп, то ли умен слишком этот воевода, то ли простодушен, то ли хитер? Известно, быка надо бояться спереди, жеребца — сзади, а неведомого зверя со всех сторон. И все ломали они головы — что за тайные мысли были у воеводы, когда говорил: «Этот год остяки не пожелали давать ясак в Мангазею, но отправили его вместе с жалобой в Тобольск».

А как стала потухать заря вечерняя, совсем обессилили от догадок купцы. Хмуря косматые, вислые брови, ссылаясь на убытки, Бажен Попов взмолился к воеводе, что из милосердия скупил у бухарцев моченый табак, а теперь и бросить жаль, и с собой везти накладно.

Воевода ответил прямо, без хитростей, что писал царю просьбу запретить торг табаком, с которого и нехристи, и русские, бывает, пропиваются хуже, чем с вина. Но пока от царя нет никакого наказа про табак, и он своей властью изымать его не станет, если, конечно, не увидит явного вреда воеводству. Сказал — как озолотил. Многие заботы купцам облегчил.

По широкому, многоводному руслу плыл коч со стругом да с коломенкой за кормой. И через неделю пришел караван к устью, где Иртыш сливался с мутными водами Оби. На диво донцам, не бывавшим северней Великого Новгорода, ночи стали неслыханно коротки. Едва наступали сумерки — суда приставали к берегу. Не успевали люди поужинать и помолиться к ночи, солнце снова выходило на небо.

Вскоре прояснились сумерки с едва различимыми звездами. Встретились на небе сестрички ласковые: заря вечерняя, темная, с зарею утренней — красной. И свет поборол тьму. Черти с визгом ринулись в подземные убежища, запирая ворота меднокаменные до других времен. И побеждена была тьма. Отдыхая от ратных трудов, могучий старец Илья-пророк вложил огненный меч в ножны. И расправились седые брови на его суровом лице.

Две реки, соединившись, растекались на равнине, образуя сотни проток и стариц. Ватажные кормщики стали плутать среди островов, выспрашивая березовских людей, куда вести караван. Те, по наставлению воеводы, сами взялись править на гребях. Места были им знакомы.

Не доходя двадцати верст до устья Сосьвы, выше которого стоял непашенный город Березов, коч со стругом и коломенкой повернули в узкую протоку. Вода в ней была стоячей, как в озере. Промышленные с песнями налегали на весла. И когда заметили за бортами судов течение, воеводские люди объявили, что это уже не Обь, а Сосьва. Дальше можно было идти самосплавом до Березова-города.

Холмогорец Бажен в том городе бывал и вел торг, но по прошествии лет многое забыл о пути среди проток и островов. На расспросы устюжан и холмогорцев березовские казаки степенно отвечали, что в здешних краях, на Оби, нет мест, удобных для поселений. Сосьва в низовьях течет почти в одном направлении с Обью. Между реками много низких мест, заливаемых весенним половодьем. И только северный берег Сосьвы благодаря высоте сухой.

Караван приближался к старинному городу, поставленному промышленными, пермяками-зырянами да новгородцами задолго до Ермака. Звонко шлепая себя по щекам, люди отбивались от наседавшего гнуса. Федотка Попов спрашивал подремывавшего баюна.

— Дед, здешние люди говорят, будто город этот старый, а Сибирь молода. Сколь Березову лет?

— Сто! — не задумываясь, ответил старец и поправился: — А то и больше. Сказывают, у деда Грозного царя служил воевода Курбский. Ходил он с войском за Югорский Камень и тогда еще застал здесь город, заселенный мизенцами и зырянами. Отряды Ермака, что бежали на Русь после гибели атамана, доходили до этих мест и воевали с остяками…

— Белогорье! Красота-то какая! — глядя на восток, на холмы в дымке, радовался погодок Угрюмки с Федоткой Ивашка Галкин — поздний сын березовского атамана-ермаковца. В сопровождении двух казаков он ходил с таможенной казной в Тобольск к главному сибирскому воеводе и теперь возвращался домой, исполнив важное поручение отца-атамана. Он важничал. С обозными ровесниками разговаривал степенно, часто хмурил рыжие брови и напрягал горло, выговаривая слова сиплым баском. До шалостей в пути не снисходил. И только в конце пути, увидев родные места, разволновался.

Угрюмка не понимал его восторгов: не выспавшийся, поеденный гнусом, он оглядывал поросшую лесом, сырую, заболоченную равнину, приземистые холмы, вспоминал подмосковные леса, привольные северские степи. Молодые устюжане Семейка Шелковников с Ивашкой Москвитиным тоже с тоскливыми лицами оглядывали окрестности. Атаманскому сыну казалось, что они чего-то недопонимают. Он с пылом стал указывать шапкой на завидневшиеся купола церкви, на башни города:

— Вон-на, Калтокожские юрты, — защебетал звонким голосом, — а там, к полночи от Белогорья — мольбище. У вогулов и остяков своя Богородица. Сказывают, сидит с сыном на блюде. Вся из золота. Дикие воду на них льют и с того блюда пьют, чтобы здоровье укрепить.

Угрюмка вспоминал курганщиков и рассказы стариков на Иванову ночь о всяких кладах. Федотка пытал казачка насмешливо:

— Поди, здешний люд про золотую бабу только и думает? Сибирцы все про золото говорят да про меха.

— Не-е! — замотал головой атаманский сын. — Нам ворованого даром не надо… Сказывают старики, трое лихих людей нашли ту бабу. Двое сразу померли, третьего отыскали в болотах остолбеневшего. Принесли в город, батюшка ему язык отпустил, он и рассказал, что видел и что замыслил.

У диких заговор есть, — зашептал, крестясь: — кто ту бабу увидит и помыслит украсть — там и помирает… Они много чего по тайге прячут. У них своя Святая Троица есть, святой гусь — и все из золота… Как-то идем с казаками через болото, видим — островок. Вышли посушиться — берестяная юрта, по сторонам от входа в вогульской одежде из рыбьих кож две бабы деревянные. Мы, помолясь, в юрту-то глянули — шайтан… Деревянный.

— А кабы золотой? — вспомнил Угрюмка чудские бляхи.

— Спаси, Господи! — наморщив нос, боязливо перекрестился казачок. — По нашему ли догляду случайному, по другой ли причине в тот год бунт остяцкий был. Мы в крепости отсиживались. А прошлый год пожар случился. — Он вдруг смутился своей невольной горячности, надел отороченную куницами шапку, поправил длинную саблю на боку и прежним, сипловатым баском стал наставлять попутчиков: — Не-е! На чужих богов пялиться — беда неминучая!

Восьмиконечный крест на носу коча стал нацеливаться на черные сваи пристани. Судно медленно разворачивалось. Распахнулись тесовые ворота города. Встречать караван вышло едва ли не все население Березова. На берегу собралось до сотни человек. Радостно звонили колокола Вознесенской церкви, со стены палили крепостные пищали. Воевода Палицын велел приветствовать березовцев холостыми выстрелами. Казаки и сыны боярские подсыпали пороха из рожков на запалы пищалей, раздули фитили и дали нестройный ответный залп.

Семисаженный плоскодонный коч, направляемый шестами, неуклюже ткнулся тупой скулой носа в причал. Ниже к вязкому берегу причалила коломенка. На пристани, крытой почерневшим тесом, прибывших встречал березовский воевода в собольей шубе, накинутой поверх парчового кафтана с высоким воротом. По одну сторону от него стоял письменный голова в собольих штанах, заправленных в сафьяновые сапоги, по другую — седобородый атаман в собольей шапке, в кафтане, отороченном собольими лоскутами. В руках он держал древко хоругви. В первых рядах с иконами Михаила Архангела и Николы Чудотворца стояли поп с дьяконом, приказчик, два сына боярских в красных шапках. За ними толпились лучшие люди города с детьми и женами.

С берега были поданы широкие сходни. Воевода Андрей Палицын, крестясь и кланяясь на три стороны, ступил на них красными сапожками. С двух сторон его поддерживали под руки сыны боярские.

За воеводой неспешно двинулись березовские казаки с атаманским сыном. После всех сошли купцы. Крестясь, они приложились к иконам, откланялись березовскому воеводе, письменному голове, атаману и всему честному люду, собравшемуся на берегу.

Угрюмка с завистью глядел, как атаманский сын, на голову ниже сопровождавших его казаков, сошел следом за мангазейским воеводой, степенно откланялся горожанам, березовскому воеводе, письменному голове, атаману. Срывающимся баском стал докладывать об исполненном поручении. Всем своим видом показывал старшинство по чину и роду.

Тень великого Ермака через подвиги отца падала на него. Как тяжкий, но спасающий крест, с ранних лет нес он отблеск славы, которую не смел запятнать. И слава отца предопределяла его поступки.

Это были другие судьбы — не те, что у Похабовых: без роду и племени, то посадских, то беглых, то казаков, то гулящих — и везде только наполовину своих.

Промышленные прибывшей ватажки отстояли вечерю в Воскресенском соборе перед иконами, которые были принесены в Сибирь дружиной Ермака. После службы и исповеди Ивашка Галкин повел донцов в соборную избу городовой казачьей сотни. Время было позднее, но северный день и не думал кончаться. В иных домах давно спали, возле других сидели на лавках городские девки, с любопытством поглядывали на гостей, перешептывались и приглушенно прыскали от смеха. Угрюмка в ветхом охабне с чужого плеча, в шлычке да в чунях из невыделанной кожи стыдливо опускал глаза. Все казалось — смеются над ним.

В прошлом году город горел. Стены были подновлены, но за ними еще чернели погорелые дворы, кособочились пропахшие сырой золой времянки. Угрюмке это неприятно напомнило что-то из детства. И если бы не Пенда, рвавшийся смотреть ермаково знамя, он бы вернулся на коч.

Город засыпал. Притихли даже собаки и петухи, хотя солнце только склонилось к лесу, пламенея в одночасье зарей вечерней и утренней. Караульные позевывали на стенах, уныло поглядывали в прозрачную, ясную даль.

На крыльце соборной избы, завернувшись в собачью нагольную шубу, полулежа похрапывал белобородый старик. Одной рукой он обнимал тяжелую саблю в сафьяновых ножнах, другую подложил под седую голову.

— Дед Полено! — громко крикнул атаманский сын. — Саблю украли.

Старик открыл глаза, скосился на темляк, опутанный бородой, неспешно сел и, покряхтывая, приветливо глянул на Ивашку.

— Кого привел? Купцов ли, промышленных?

— Своих не узнаешь? Казаки с Дона! — крикнул Ивашка. Видно, старик был туговат на ухо. — Покажи ермаково знамя, шибко хотят видеть.

Сильно приволакивая левую ногу и припадая на нее, старик отпер дверь. То ли не услышал, что гости с Дона, не разглядел войлочных колпаков на Пенде и Третьяке, то ли не было у него к донцам земляческой памяти. Он пропустил всех в избу, с гордостью указал на знамя, расправленное по стене. Угрюмка отметил про себя, что холст от ветхости выцвел, а кожаные латки ссохлись.

Пантелей Пенда, смахивая слезы рукавом жупана, трепетно просил разрешения приложиться к полотну. Караульный казак по прозванью Полено величаво и снисходительно кивнул:

— Иных от хвори исцеляет!.. А мне милости не-ет! — зевнул, крестя бороду. — В церкви не согнуться — спину ломит… И нога… — Старик похлопал ладонью по приволакивавшейся левой, пошамкал: — Грешен! С атаманом Брязгой много немирных перевешали за эту самую ногу. Не всегда по вине: бывало — для острастки.
Ватажные отдыхали, парились в бане, стирали одежду. Набожные уже причастились Святых Тайн. Иные только готовились. Третьяк, устав от вынужденного безделья в пути, прилежно ходил в церковь на заутреню, на литургию и на вечерю, пел на клиросе и святые книги с тамошним причтом читал. Купцы лениво приторговывали дозволенным товаром и выспрашивали бывальцев о дальнейшем пути в Мангазею через Обдорск-город.

По их сказам, окрестности Обдорска были самым злостным местом воровских ярмарок и торгов. Стоило служилым разорить один такой торг — на каком-нибудь из островов появлялся другой. И не было конца ухищрениям одних и других — торговых и служилых.

Светлым ясным вечером, когда горожане закрывали ставни и читали молитвы ко сну, к судам прибежали запыхавшиеся купцы-пайщики. Хитроумный Никифор в распахнутом кафтане и в съехавшем на затылок кашнике одной рукой прижимал к животу отчаянно бившегося гуся, другой держал его за клюв. Бажен, отдуваясь и обмахиваясь шапкой, велел сталкивать суда на воду. На удивленные вопросы промышленных задыхавшиеся купцы поспешно отвечали:

— Всякий Еремей про себя разумей!

На память мученика Еремея светлой ночью ватага стала торопливо собираться в плаванье. Караульные на городских стенах ничуть не были этим обеспокоены и даже махали на прощанье шапками. А на судах был ропот. Иные громко ворчали, не успев причаститься, другие зевали до слез, запутавшись во времени, ругали купцов и березовских петухов, которые еще не пели. Ночной, воровской уход из города ничего доброго не сулил.

Купцы, отдышавшись, стали торопливо отвечать, что нежданно выпало ватаге счастье плыть на Обдорск без надзора и догляда. Пока воеводы своего решения не переменили — надо было побыстрей уходить от города.

Страсти и шум стихли. Гребцы налегли на весла. И когда суда вышли на стрежень Сосьвы-реки, купцы стали обстоятельно рассказывать, как в воеводской избе, где их принимали лучшие люди города, заспорили меж собой новый мангазейский воевода и березовский атаман — кому везти в Мангазею казну с жалованием для березовских казаков на тамошних службах. Воевода Андрей Палицын хотел везти сам и выдать тамошним казакам для верности их. Атаман Алексей Галкин говорил, что целовал ермаковские иконы, отправляя казаков в Мангазею, обещал им царское жалованье доставлять в срок — и сам, не перекладывая на проезжих, особенно на торговых.

Заспорили они так, что и березовский воевода не мог сказать, кто прав. И решили плыть вместе перед заговеньем на Успенский пост. Обозным же дозволили идти в Мангазею через Обдорск, нигде не останавливаясь для воровского торга.

Благодаря воеводе Палицыну березовские приказчики не сверяли купеческие товары с тобольской описью. С грамотой березовского воеводы их отпустили дальше к полночи на Обдорск, где учреждена была строгая таможня.
Зачастили туманы. Густые, как козье молоко, они залепляли глаза так, что с кормы не видно было креста на носу судна. Коч со стругом под бортом и коломенка останавливались там, где были застигнуты и пережидали непогодь. Вскоре стали гуще сумерки. Вернулись серые ночи с редкими печальными звездами, разлучив сестриц верных и дружных — зарю вечернюю с зарею утренней.

— Тьфу тебе в харю рогатую! — выругался Бажен-кормщик, стараясь хоть что-то разглядеть в тумане.

Он подавался вперед дородным телом, озирался, шевеля косматыми бровями, но не видел ни креста на носу, ни даже воды за бортом.

— На коломенке? — крикнул зычно, приложив ладони к бороде.

Чуть не возле уха раздался спокойный голос Пенды:

— Рядом!


Тут же коломенка мягко ткнулась в борт коча. Угрюмка в драном охабне выскочил из тумана как бес из преисподней. В его зубах был зажат пеньковый трос. Отплевываясь, он потянул его двумя руками, упираясь ногой в борт коча. Из пелены, прямо против колен кормщика, вынырнул острый колпак Пенды. Глаза его смотрели снизу пристально и насмешливо.

— Куда плыть? — вскрикнул Бажен и развел руками.

Голос прозвучал гулко. Справа отозвалось эхо.

Передовщик прислушался и сипло зашептал, шевеля бородой:

— Ишь! Нечисть передразнивает. Приходит в себя после страха великого! — Он пугливо оглянулся. — Теперь будет мстить с яростью, со злобой лютой!

— Уж это как водится! — громко и бесшабашно согласился казак, прислушиваясь к вернувшемуся своему голосу: — Откуда отзывается — там и суша! — указал рукой в сторону невидимого берега и скомандовал: — Угрюмка — в коломенку! Третьяк — на нос. Смотри — у тебя глаз верный, и шестом глубины мерь.

Он легко перескочил через борт. На густо смазанных дегтем бахилах висели тусклые капли влаги. Встал у руля, потеснив передовщика, повертел носом по сторонам и указал рукой, куда надо править.

— Ты чуешь, ты и веди, — с радостью уступил место Бажен. — А я помолюсь!

— Можно и помолиться! — весело вскрикнул Пенда, сбив колпак на ухо. Прислушался к отозвавшемуся голосу: — Весла на воду! — скомандовал унылым гребцам. — И песнь удалую! Чтоб чертям тошно стало… Моржееды! Ну-ка, про Ваську Буслаева. Как он весь Великий Новгород на спор звал!

Едва видимые в тумане гребцы закашляли, сипло засмеялись. В такт песне налегли на весла. Эхо отзывалось на их голоса.

— Легче! — осадил казак. — Не то врежемся в берег… Третьяк?

— Полторы сажени… Мельчает! — отозвался с носа зычный голос товарища.

— Гладим воду веслами, что девку, что любимого коня! — прервал крепнущий напев Пенда и снова закрутил головой, прислушиваясь, откуда отзываются голоса.

— Два аршина! — крикнул с носа Третьяк.

Пенда поднял руку. Песня оборвалась.

— Носовые, подгребай! Остальным сушить весла!

Вскоре под килем коча зашуршали травы и коренья. Тяжелый нос мягко ткнулся в берег.

— Слава Тебе, Господи! — облегченно перекрестился Бажен.


Отыскивая тайную ярмарку перед Обдорском, ватага наткнулась на таможенную заставу. Как ни отговаривались складники, что заплутали и оказались в тамошних местах случайно, пришлось отдать обдорским казакам струг: слишком уж явно свернули в сторону от Обдорска, в протоки.

Устюжский купец Никифор Москвитин от негодования скрежетал зубами и во всех убытках обвинил кормщика Бажена Попова. Устюжане своего пайщика поддержали, обругав заодно все новгородское отродье, как водится от века.

Бажен разобиделся на устюжан и опять сложил с себя власть, добровольно передал правление ватагой и судами Никифору. Осерчавший, стал он кашеварить и делал вид, что не хочет ничего знать ни о пути, ни о насущных торговых делах.

Не прошло и двух дней, как у другого тайного торжка коч и коломенка вновь были захвачены теми же казаками. Другие торговые суда и остяки с вогулами сумели скрыться. Никифор же забегал по кочу, закрестился, заохал. Даже от берега оттолкнуться не посмел приказать. И только смотрел, разинув рот, как знакомый струг обошел островок и оказался под бортом.

Холмогорцы же наблюдали за ним и за устюжанами с мстительными усмешками и сами не пошевелились, чтобы спасти свое же добро.

К счастью ватажных, со здешних народов уже взяли ясак. Казаки смилостивились, хваля быстроходный струг, и не увели коч с коломенкой в Обдорск к воеводе и к таможенному голове. Но немалую мзду табаком с промышленных взяли. Едва отошли они со смехом, Бажен, позеленев от злобы, разразился громким, зычным хохотом. Тугарин — сутулый холмогорец с длинными до колен руками, похожими на рассохшиеся грабли, — с угрюмым, оскорбленным видом медленно поднялся с места и разорался, напирая на отступавшего Никифора:

— Путние-то ярыжники вона где еще казаков приметили и ушли! Велел бы рубить концы, и мы бы скрылись! А ты носился, что потоптанный петух, и орал несуразицу.

— Да куда же на наших тяжелых судах уйти от струга? — смущенно и досадливо оправдывался Никифор, озираясь и бросая взгляды то жалобные и приниженные, то злобные и высокомерные.

— Кабы ваш боров, — закивал Лука Москвитин на Бажена, — не отдал бы струг, так и сейчас бы с нас мзды не взяли.

Возмущенный Тугарин, презрительно усмехаясь, заявил, дескать, московское холопье только новгородские деревни зорить гораздо: увидели казаков — и в штаны наложили!

Задыхаясь от гнева, Нехорошко так озлобился на слова холмогорца, что острый кадык задергался под реденькой бородой:

— Ни одной распри мы не начали! — закричал, подстрекая устюжан к отпору. — Все вы злом пыхаете. Вы — вечные зачинщики и срамословы!

Как два старых петуха, Нехорошко с Тугарином подступались друг к другу, размахивали руками. А дьявол, ненавидящий всякое добро, мир и любовь, посеял между купцами Баженом и Никифором такую вражду, вложил в их сердца такую ненависть, что они друг друга в лицо не желали видеть, и оба отказались править кочем. Если один спускался под палубу в жилую часть, другой в злобном нетерпении оттуда выскакивал пулей и укрывался в нежилой половине, где хранились ватажные припасы и купеческие товары.

Видя такую распрю, холмогорские и устюжские промышленные ненадолго опечалились и притихли, стали просить купцов помириться. Но те и слушать их не хотели. Время шло, съестной припас убывал, а коч с коломенкой стояли на месте.

Ватажные и вовсе обеспокоились. Сдерживая неприязнь, не показывая обид, собрались на совет без купцов. А те ни о каком примирении слышать не хотели: сидели один на носу, другой на корме, спинами друг к другу.

Помолясь, ватажные выбрали кормщиком Пантелея Пенду, человека стороннего, ни с холмогорцами, ни с устюжанами родством и землячеством не связанного. При продолжавшемся молчании купцов ватага отправилась в Обдорск-город, который нельзя было ни обойти, ни проплыть стороной.

Первое русское укрепление на этом месте появилось при отце Грозного царя и было поставлено московским воеводой князем Курбским. Войско его ушло, и оно обветшало. Лет через десять после гибели атамана Ермака здесь снова был срублен государев острог, огороженный стоячим тыном в две с половиной сажени высотой, с двумя сторожевыми башнями, с крытыми воротами. В остроге были построены Васильевская церковь, четыре двора, аманацкая и съезжая избы. Возле тына ютились до двух десятков остяцких юрт.

Коч и коломенка причалили к берегу. Никто не встречал прибывших. Обдорцы знали, что ни купцы, ни промышленные мимо проплыть не посмеют и придут сами. Ворота в острог были распахнуты.

Бажен и Никифор идти на поклон к воеводе и к таможенному голове наотрез отказались. Тут распря захватила всех холмогорцев и устюжан с новой силой. Одни винили других, а те, верные родству и землячеству, защищали своих. И кончилось бы все трудной, убыточной зимовкой под стенами острога, если бы юнец Федотка Попов да сивобородый устюжанин Лука Москвитин, старый да малый, поборов в себе обиды, не взяли бы грамот и описей тобольских, скрепленных печатями березовскими, да не пошли бы на поклон к обдорцам.

Но и это не помирило повздоривших. Судили складники, что старый да малый все сделали не так и пошлины заплатили вдвое. После досмотра и получения новых описей, на Преображенье Господне, ватага была отпущена в плаванье к Мангазее.

Попа в остроге на было: прежний помер, нового не прислали. Из старожилов никто служб не знал. Почитать молитвы и пропеть все, что пристало для второго Спаса, взялся Третьяк.

Собрались на соборные молитвы обдорские жители и гости. Пришли в церковь и Бажен с Никифором. Стояли, не глядя друг на друга, в разных сторонах от алтаря: один — выставляя вперед брюхо и хмуря косматые брови, другой — сутулясь, будто готовился к прыжку или к нападению.

С укором поглядывая на них, Третьяк, как поп, попробовал вразумить спорщиков. Зычным голосом стал проповедовать:

— Не врагам, не побежденным, но близким и родственникам сказано: любите друг друга! «Не противься злому. Но кто ударит в правую щеку твою, обрати к нему другую. И кто захочет судиться с тобой и взять у тебя рубашку, отдай ему и верхнюю одежду», — он замолчал, вытягиваясь на цыпочках возле алтаря, выглядывая из-за придвинувшихся обдорцев Бажена с Никифором. Те слушали в пол-уха со смурными лицами — что, дескать, разумного может сказать этот недоросток из покрученников?

Третьяк опечаленно качнул головой и добавил со вздохом:

— «И кто принудит тебя идти с ним одно поприще, иди с ним два».

Угрюмка поймал на себе рассеянный взгляд казака, насупился, на лице стали выступать красные пятна. Ему показалось, Третьяк укоряет, что не пошел с братом в сургутскую ссылку.

После церкви пуще прежнего почувствовал он себя одиноким и несчастным сиротой. Третьяка обдорцы брали под руки, просили остаться в городе. Его же никто не замечал. И несло сироту сибирскими реками уже в океан-море, в полуночные страны, и негде, не за что было зацепиться. Неумолимо втягивал в себя этот бесприютный мир, суля то богатства и славу, то нищету и гибель.

С печальными мыслями вышел Угрюмка на топкий берег, поросший тальником. Услышал жалобное мяуканье запутавшегося в траве котенка. Отыскал его, подобрал, почуяв в кошачьей свою долю. Погладил по грязной шерстке, пожалел и спрятал под охабень. Третьяк тоже пощекотал котенка пальцем по загривку и посоветовал, будто ножом по сердцу провел:

— Сирота! Коли без кошки вырос — сколь ни учи, будет пакостить. Бросил бы ты его, где взял.

Нечаянным своим советом он только распалил Угрюмкину тоску и обиду.

Перед отплытием не было братского застолья: холмогорцы ели на корме, устюжане — на носу коча. Все тихо переговаривались только со своими. Пенда, презрительно поглядывая на тех и на других, плюнул, выругался и громким голосом велел Третьяку с Угрюмкой есть на коломенке, чтобы не дразнить гусей.

Он раз и другой хмуро наказал, чтобы юнец не заносил котенка на коч. Угрюмка помалкивал, не возражал, но когда котенок притих, а казак забыл про него, — тайком пронес на судно. Грел его за пазухой, кормил жеваным хлебом и рыбой.

В ночь на память святого мученика Евпла по северским да рязанским землям честные христиане прислушиваются к звукам с кладбищ: к посвисту и к песням старинным, доносящимся оттуда. И молятся люди добрые за всех воинов, в смутные годы за Отечество павших. И высматривают, не видно ли огней на старых могилах, не бродят ли среди них белые кони, выискивая погибших всадников.

В ту ночь Угрюмка лежал в сырой подпалубной жилухе и чувствовал, что устюжане на нарах — по одному борту и холмогорцы — по другому не спят, ожидая друг от друга подлости и нападения. Они уже не ругались, но молча и злобно наблюдали одни за другими.

Чуть покачивала коч морская зыбь. Ватага вышла в Обскую губу и ждала попутного ветра для дальнего перехода. Последние два дня прошли в тягостном ожидании неизбежного поединка. Препятствием к нему были только донцы, державшиеся особняком. Еще третьего дня, улучив, когда Пенда остался один на палубе, к нему прокрался Бажен и шепотом стал склонять к холмогорцам, обещая полную ужину, если они отобьют у устюжан коч.

Краем глаза Пенда заметил, как высунулся из жилухи и скрылся, таясь, Нехорошко. Уже то, что казак наедине разговаривал с холмогорцем, могло обернуться бедой.

— Кому мы крест целовали? — спросил Пенда, хмуря брови. От неожиданно громкого голоса дородный купец едва не присел и воровато оглянулся. — Кому? — в упор переспросил казак, раздраженно перебирая пальцами темляк: — Устюжанам или холмогорцам?

Бажен, вздыхая и охая, отступился, виновато разводя руками: мол, сам видишь, как все обернулось. Вскоре Пенда заметил Никифора и Третьяка. Покачивая длинноухой головой, купец со слащавой улыбкой прельщал молодого казака, все ближе клоня к нему свою тощую бороду. Третьяк стоял спиной к Пенде. Знакомым движением рука его потянулась за спину вытащить из-за кушака боевую, обшитую бронями по тыльной стороне, рукавицу. Корчиться бы устюжанину у ног малорослого казачка, не подоспей Пенда схватить его за локти. Никифор, уразумев, отчего недоросток щурит глаза и сжимает в нитку губы, мышью шмыгнул в жилуху, под палубу.

— Зачем? — строго спросил товарища Пенда, выпуская его локти. — Дашь в ухо дураку — озлишь одних, ободришь других. И так уж, кабы не мы с тобой, давно вышли бы они на берег и бились до смерти по обычаю старых промышленных.

— Купить меня хотел, пес! — скривил тонкие губы Третьяк.

— Что с них взять? Барышники! — вздохнул Пенда. — По себе о других судят… Не показывай ни приязни, ни неприязни. Пусть сами мирятся.

Это было днем. Нынешней же сырой августовской ночи, казалось, и конца не будет. Едва тлел чувал. Жилуха выстыла. Сутуловатый холмогорец по прозвищу Тугарин откинул тулуп, повертел головой, к чему-то принюхиваясь. Брезгливо глянул на устюжанина Нехорошку, лежавшего напротив, на нарах по другому борту:

— Московский дух! — язвительно прогнусавил и шмыг­нул носом.

Нехорошко резко приподнялся на локте, ударившись головой о верхние нары. Даже не поморщился от боли. Смятая борода топорщилась возле уха.

— Это моржееды-то холмогорские про срамной дух речь ведут? — просипел, захлебываясь. — Да у вас падалью в постные дни не брезгуют!

Пенда почувствовал, как под одеялами и под шубами подобрались, приготовились к схватке враждовавшие. Приглушенно громыхали брони, загодя надетые под кафтаны и зипуны. «Ну, вот и началось! — подумал с тоской. — Те и другие одинаково на буйные речи заносчивы, в делах неуступчивы».

И тут из-под тулупчика, которым укрывался Угрюмка, выполз подобранный возле Обдорска котенок, сладко зевнул, потянулся, устроился на вышарканном рукаве на краю нар, изогнул спину дугой, задрал хвост. «Чвырк-чвырк!» — прозвучало в напряженной тишине.

— Вон кто дух портит! — завопил Тугарин, бросая на Нехорошку виноватые взгляды, а на казаков — рассерженные, и скрюченным пальцем тыкал в сторону Угрюмкиных нар.

— Под святыми-то ликами! — охнул Нехорошко, разевая рот и не находя слов, но уже заодно с Тугарином.

— Все казаки! — просипел кто-то из-под одеяла. — Сроду — ни кола, ни двора… В дерьме да по нарам!

Заворчали, завозмущались со всех сторон, будто и распря случилась по казачьим винам. Рывком Пенда соскочил с нар. Схватил за шкирку котенка, другой рукой — обгаженный тулуп. Махом вылетел на палубу, распахнув створчатые двери лбом. За ними уж светлело. Послышался тупой удар. Котенок надрывно мякнул и шлепнулся где-то за бортом.

Шлепая босыми ногами, казак спустился в жилуху, закрыл створки и улегся на прежнем месте. Угрюмка свернулся калачом и лежал в охабне — ни жив ни мертв от страха и обиды. Притихли и складники, еще миг назад готовые броситься друг на друга.

Похлюпав сырым носом, Тугарин боязливо укорил казака:

— Коли в воду бросил обосранного — дедушку можем обидеть!

— На сушу — лешего рассердим! — пробормотал Нехорошко и стал растирать ушибленную голову.

— Вам не угодишь! — рыкнул Пенда, укрываясь. — С котами или с казаками… Все одно перережетесь, — буркнул под одеяло.

В наступившей тишине кто-то из ватажных злобно прошипел:

— А покрученники того только и ждут. И припас, и товары заберут!

Угрюмка сжался в комок, стараясь унять подступавшую дрожь. Но не выдержал, встал. При свете лампадки раздул чувал, подбросил дров. В сырой подпалубной жилухе потеплело. Зашевелились промышленные, распахивая шубы и одеяла.

Согревшись у огня, Угрюмка распахнул створчатую дверь, впустив рассветный сумрак. Робко поднялся на палубу. Сколько хватало глаз, виднелись льды, припорошенные первым снегом. От той белизны привиделся рассвет.

Тускло светилась утренняя звезда. Сонно покачивалось, приглушенно скрежетало ледовое покрывало на воде. Чуть приметные снежинки выбелили палубу. На берегу чернел труп котенка со свернутой набок головой. Угрюмка зябко передернул плечами, подтянул кушак. Поднял тулупчик, стал счищать с него еще не застывшее кошачье дерьмо. Спустился в жилуху, постукивая зубами от ночной стужи. Припал к пылавшему чувалу. Всхлипнул, подрагивая:

— Льды принесло! Видать, тут и околеем.

Зевая и крестя рот, из-под шубейки, шитой из волчьих лоскутов, высунулся Бажен. Борода была смята, глаза опухли. При дородности и корабельной тесноте на узкие нары главный пайщик втискивался боком. Сидеть можно было только за узким столом посередине жилухи. По-промышленному, два десятка человек на семисаженном коче, хоть бы и с товарами, которые занимали половину судна, — это просторно. После оставшихся в Березове людей несколько нар даже пустовало.

Лежа перекрестившись на лик Николы Летнего, без митры, купленный и поставленный в Верхотурье при освящении коча, холмогорский купец пробурчал:

— Наносные, видать, льды! — закряхтел, выбираясь из-под шубы, с нар. — Сказывали обдорцы, здесь снег и лед на Успенье — в обычай. — Он сел за стол и стал расправлять смятую бороду.

Это были едва ли не первые слова купца от самого Обдорска.

— А еще говорят, — язвительно пробубнил под одеялом Пенда, — что никто из промышленных по берегу губы не зимует. Здешние воровские народы всех терпящих бедствие убивают и товар забирают.

Закряхтели, закашляли, зашевелились холмогорцы и устюжане. За переборкой, где хранились товары и всякий припас, захлопал крыльями, загоготал потревоженный гусь.

— Ети его! — купец Никифор высунул нос из-под шубы. — Хорошая нетель таких куч не навалила бы. Все мешки обложил.

В жиле раздался осторожный приглушенный смешок, и вроде потеплело без прогорающего чувала. Угрюмка лег на место. Укрылся с головой, обиженно прислушиваясь к гоготанью. Котенок им помешал, а гуся, который съестной припас портит, терпят.

Тугарин свесился по пояс с нар, подбросил дров из плавника. Огонь высветил лица проснувшихся промышленных.

— Сколь кормить его? — зевнул Лука Москвитин. — Пора дедушку потешить. Много добра нам сделал.

— Раскормили гуся — едва зад таскает! — хмыкнул кто-то из холмогорцев, не напрямую — вокруг да около — вступая в разговор с устюжанами. За последние два дня это было в диковинку.

Ободренный потеплением, Пенда сбросил одеяло, потянулся до хруста:

— Вы как хотите, а я околевать здесь не желаю. Даст Бог полуденник 



1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   28


©netref.ru 2017
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет