Оправа для бесконечности



жүктеу 287 Kb.
Дата01.05.2016
өлшемі287 Kb.
: edu -> library -> Electronic library
Electronic library -> Состоявшийся с 15 по 17 мая в Шуне /курортный городок на берегу Мертвого моря в Иордании/ пятый Всемирный экономический форум по Ближнему Востоку отчетливо приобрел в этом году политический крен
Electronic library -> Гвинейские путчисты объявили о захвате власти 23 декабря 2008 года, через несколько часов после того, как стало известно о кончине в результате тяжелой болезни президента страны Лансаны Конте
Electronic library -> 23 мая 1949 года председатель Парламентского Совета Конрад Аденауэр в Бонне провозгласил Конституцию фрг. Этот день считается днем образования фрг
Electronic library -> Но Жозе Сарамагу сильно раздражал и либералов
Electronic library -> Президент Франции Николя Саркози выступил в начале января на базе ввс франции близ города Сен-Дизье /департамент Верхняя Марна/ с традиционным обращением к вооруженным силам страны
Electronic library -> Президент Дмитрий Медведев и федеральный канцлер фрг ангела Меркель выразили негодование в связи с убийством правозащитницы Натальи Эстемировой
Electronic library -> Задача Дании максимально поднять уровень конференции ООН по климатическим изменениям
Electronic library -> Обложили его со всех сторон. Италия переживает тяжелейший экономический момент
О. Донских

Оправа для бесконечности




Когда я размышляю о мимолетности моего существования, погруженного в вечность, которая была до меня и пребудет после, и о ничтожности пространства, не только занимаемого, но и видимого мной, пространства, растворенного в безмерной бесконечности пространств, мне неведомых и не ведающих обо мне, - я трепещу от страха….

Блез Паскаль



Бесконечное нигде не реализуется. Его нет в природе, и оно недопустимо как основа нашего разумного мышления, — здесь мы имеем замечательную гармонию между бытием и мышлением.
Давид Гильберт


Удивление перед бессмертным

Открывая и осмысливая бесконечность, разум созидает систематическую философию. В Античности он пытается отгораживаться от нее, в Новое время пытается ее приручить. Бесконечность приоткрывается человеку, когда он начинает постигать божественное как божественное, а не как человеческое. Чтобы отличить божественное от человеческого, человек приходит к обозначению чего-то такого, что не воспринимается чувствами. Но это сравнение происходит интуитивно и не на уровне понятий. Их еще просто нет. Они должны родиться, они еще и музыка и слово вместе. Это определенный и уже очень поздний этап развитой мифологии. Пытаясь вникнуть в сверхъестественное, человек открывает, в чем боги превосходят людей, и это осознается как преодоление ими ограничений человеческой природы.

М. Элиаде выражает это в словах: «Повторяя архетипическое жертвоприношение, приносящий жертву во время церемониального обряда покидает обыденный мир смертных и погружается в божественный мир бессмертных. И об этом он говорит такими словами: «Я достиг Неба, богов; я стал бессмертным!» (Тайттирия Самхита, I, 7, 9)»1.

Вполне логично предположить, что открытие принципиального превосходства богов над людьми происходило в два этапа, явно отделенных по существу (но, конечно, не так явно во времени) один от другого. Первый этап – представление о богах как о существах, подобных людям, но многократно их превосходящих. Второй – выход на осознание того, что боги – существа иной природы, а не просто умноженные люди.

Сначала о выражении первого этапа. Например, о Митре в «Авесте» говорится так:
Митру, обладающего широкими пастбищами,

Почитаем мы;

Правдивого, красноречивого,

Тысячеухого, прекрасно сложенного,

Десятитысячеглазого, высокого,

Дальнозоркого, могучего,

Не знающего сна, (вечно) бодрствующего,…2
Здесь та же логика, что у греческих сказителей мифа об Аргусе. Аргус - сторож. Его функция - заметить подкрадывающегося. И он совершенный сторож, потому что у него не два глаза, как у обычного человека, а тысяча. «Прекрасно сложенный» Аргус – Митра. Урод, тело которого покрыто глазами и ушами, как рыба чешуей, тысячекратно превосходящий людей в способности видеть и слышать. В этом тексте просто нумерологически подчеркивается его превосходство, и делается это не путем отрицания, как в понятиях без-смертия, без-конечности, а путем умножения органов чувств.

Самые сильные существа в греческой мифологии – гекатонхейры, сторукие исполины, «чья стихийная мощь не знает предела». Опять речь идет о чисто количественном увеличении определенной способности.

Сами античные боги сильнее людей (но с ними можно биться и побеждать), у них больше знаний (причем знание – это, в первую очередь, знание о будущем, как у провидцев), они быстрее перемещаются, и т.д. У египетских божеств больше душ.

Но, конечно, самое поразительное с точки зрения человека качество богов – бессмертие. Оно может пониматься как много жизней - очень много жизней - неограниченное число жизней. Но можно понимать понятие бессмертия существенно по-другому. Как жизнь, не причастную смерти. И, значит, не причастная старости, это вечная молодость. Это качественно другая жизнь, потому что человеческая жизнь – это жизнь стареющего смертного. И такое понимание задает другую логику построения образа богов. Отсюда – отсутствие изменения. Боги всегда в одном возрасте. Они не меняются. Отсюда – иной образ жизни. И продумывание этой мысли ведет к тому, что они все меньше являются личностями и все больше – силами природы. Они существуют всегда - как свет, как огонь, как вода, как ветер, как воздух, как мысль… Бессмертного нельзя убить, и это значит, что, побежденный, он не умирает, а должен быть спрятан, как титаны в мировую бездну - Тартар. Бессмертный со-вечен миру. Но в мифах он появляется, когда мир уже есть, для мифа противоречие несущественно.

Итак, человек движется к осознанию бессмертия двумя путями, с помощью двух разных логик. В одном случае положительной, в другом - отрицательной. Человек смертен – боги бессмертны. На более ранних этапах развития мифологического мышления богов можно было убивать, и они умирали. И в египетской мифологии, и в вавилонской. Иногда, правда, возрождались, как Осирис, чтобы умирать вновь и вновь. А олимпийские боги бессмертны. О чем Гомер прямо и говорит. Но у Гомера это простая констатация отличия богов от людей, не превратившаяся в концепцию. То же и у других поэтов. Философия же начинает систематическое продумывание этого понятия. Отталкиваясь от осознания смертности как ограниченности, она приближается к осознанию без-смертия, человеческие качества приобретают перевернутых в бесконечность двойников. Насколько размышления о смерти-бессмертии занимали философию, видно у того же Платона, который понимает главную задачу философии в подготовке к смерти.

И это понятно, потому что проблема смертности человека – самая животрепещущая в истории человеческой культуры. Не случайно в литературе, в одной из самых ранних поэм в истории - эпосе о Гильгамеше - речь идет о поиске бессмертия. И смертный противопоставляется бессмертным:


Утнапишти ему вещает Гильгамешу:

«Почему, Гильгамеш, ты исполнен тоскою?

Потому ль, что плоть богов и людей в твоем теле,

Потому ли, что отец и мать тебя создали смертным?…


Даны ему, смертному, пределы:

Люди - как пахтанье, боги – как масло,

Человек и боги – как мякина и пшеница!3
Боги здесь – продолжение лучшего в человеке. В нем уже есть ростки бессмертия, но они заглушены смертностью, тогда как у богов эта смертность преодолена.

Хороший пример такой логики дает лирическая поэзия. Вот, например, как в своих элегиях греческий поэт VI века до н.э. Феогнид Мегарский сопоставляет смертных с бессмертными:


Не так все совершается, чтобы людям совсем по нраву,

потому как смертных бессмертные крепче4.
Нельзя смертным с бессмертными биться

или там тягаться – никому нельзя!5
Выходя на идею бессмертия, человек оказывается на позиции бога, озирающего всю Вселенную. Он поднимается над самим собой, оказываясь в 6000 футов «над уровнем человека» (Ницше). Именно в процессе сравнения с бессмертными богами, для которых нет ограничений, существующих для смертных, поэт открывает возможность рефлексии, и мысль воспаряет до пределов Космоса:
Боги, Кирн, дают смертным благо мысли,

мыслью человек все пределы объемлет6.
Таким образом, для того, чтобы размышлять рефлективно, человек должен отождествить себя с богом. Возможно, самый прямой пример подобного отождествления встречается в «Ригведе», где деяния Вишну описываются в следующих стихах:
Три шага прошагал

Вишну – страж, не поддающийся обману,

Оттуда поддерживая законы.
Взгляните на деяния Вишну,

Откуда он следит за обетами,

Близкий друг Индры.

На этот высший след Вишну

Всегда глядят приносящие жертву,

Как на глаз, разверстый в небе7.
Образ небесного глаза – это открытие поэта, осознавшего в своем видении божественное присутствие надо всем. Вдохновение поэта открывает дорогу разуму.

Идея бессмертия выводит на уровень божественного и открывает бесконечность. Представление о бесконечности вырастает как продолжение темы бессмертия. Логика преодоления ограниченности, появляющаяся в процессе сравнения божественного и человеческого, рождает, например, элейскую философию. И это особенно показательно, потому что именно в этой школе философии появляется само слово «бытие» и осознанное понятие бытия вообще. А ведь чтобы появилось понятие бытия вообще, нужно взглянуть на него со стороны, а это можно сделать только из небытия. Небытие - отсутствие бытия – смерть. Смерть родственна небытию. Разница только в том, что смерть имеет начало в жизни, в бытии, она отрицает бытие, а небытие дает начало бытию, которое отрицает его в свою очередь. Парменид настаивает на том, что бытие есть, а небытия нет. Разум созидает бытие из небытия и утверждается в существующем, запретив несуществующее. Так же ограниченное рождается из безграничного.

Ксенофан Колофонский, основатель элейской философии, выступает против народных представлений о богах, в которых боги уподоблялись людям. Он резко критикует Гомера и Гесиода, которые приписали богам все отрицательное, что есть у людей. Люди не должны строить представление о богах по своему подобию. Ксенофан доказывает, что бог должен быть один, что он - «никогда не рожденный, вечный, шарообразный»8. И у Ксенофана же появляется представление о бесконечности. За это его, например, критикует Цицерон, утверждая, что Ксенофан «… приписал Вселенной не только сознание …, но и бесконечность и признал ее богом. Относительно сознания он заслуживает такого же упрека, как и остальные, а относительно бесконечности более серьезного, ибо в бесконечности не может быть ничего ощущающего или связного»9. Итак, выстраивается ряд: бессмертие – бесконечность – вечность.

Затем Парменид, взглянув из небытия, объявляет этого шарообразного вечного бога бытием, не имеющим противоположности в виде небытия на том основании, что существование небытия самопротиворечиво: если оно есть, то оно существует, то оно - бытие.

И позже философов идея бессмертия выводила на понятия вечности и беспредельного движения. Так, Аристотель, рассуждая о движении, тоже пользуется термином «бессмертие»: «Возникло ли когда-нибудь движение, не будучи раньше, и исчезнет ли снова так, что ничто не будет двигаться? Или оно не возникло и не исчезнет, но всегда было и всегда будет, бессмертное и непрекращающееся, присущее всем существующим [вещам], как некая жизнь для всего образовавшегося естественно?»10 Именно идея бессмертия ведет мысль от физики к метафизике. Бессмертное – то, что вечно движется, что не имеет начала и не может быть уничтожено. То, что служит источником движения для всего остального, что движется11. Бессмертная душа восходит к «занебесной» области, наполненной чистыми понятиями, такими как справедливость, рассудительность, знание, т.е. она созерцает подлинное бытие12. Она приобщается к жизни божественной, вырастая до пределов Вселенной, а затем и выходя за эти пределы. То есть, осуществляя невозможное. И здесь заложен важный парадокс: чтобы ответить на свои же собственные вопросы, удивляющийся человек превзойти самого себя, должен стать богом. Аристотель говорит, что обладание настоящей наукой (единственно свободной наукой о первых причинах и началах) «можно бы по справедливости считать выше человеческих возможностей»13. Таким образом, рефлексия выстраивается через отождествление с божественным началом, а божественное понимается, в первую очередь, через бессмертное.

* * *


Итак, поздняя мифология, характерная для времени перехода отдельных народов (переживающих «осевое время» (Ясперс)) к новым политическим институтам, начинает разлагаться, и возникает необходимость упорядочения ее. Начинается размышление над мифами, они начинают выстраиваться в цепочки, от начала времен до нас, т.е. появляются теогонии вроде тех, что мы находим у Гесиода, Акусилая и других И в процессе этого конструирования упорядоченных космических картин как эпифеномен рождается философия. Рефлексия над мифологией формирует от противного некоторые понятия – смертный противопоставляется тому, кто живет неограниченно долго, ограниченный – тому, кто превосходит это ограничение. А размышляя над этими понятиями, философия открывает их негативно, как бес-смертие, без-граничность, бес-предельность, бес-конечность.

Две бесконечности

Бесконечность открывается разуму, потому что она не может открыться чувству. Так же, как и не-сущее. Небытие – это мыслительная конструкция. Ничто. Таким образом, есть два рода не-сущего. И бесконечного. И безмерного. Один – отсутствие ожидаемого. Пробел. Когда мы ждем, что что-то здесь есть, и обнаруживаем его отсутствие. Ждем границы, и ее не обнаруживаем. Ищем то, что должно быть в это месте, и не находим. Делаем следующий шаг к границе, и опять обманываемся. Как обманывается тот, кто двигается к горизонту, надеясь его коснуться. В этом случае у нас формируется представление о ничто и бесконечности, которые здесь и сейчас. Ничто как бездна, провал, отсутствие. Бесконечность как безграничность, «загоризонтность». Они складываются, формируются как продолжение конкретного сущего и конечного. И именно и только как продолжение. Если бог бессмертен, это значит, что у него жизней намного больше, чем у смертного, что мы их не можем пересчитать. Иначе говоря, это одна человеческая жизнь, и еще одна, и еще одна, и так далее, и так далее…

Греки считали, что понятие бесконечности-беспредельности в философию вводит Анаксимандр. Симпликий свидетельствует: «…Анаксимандр … началом и элементом сущих [вещей] полагал бесконечное (τό άπειρον), первым введя это имя начала. Этим [началом] он считает не воду и не какой-нибудь другой из так называемых элементов, но некую иную бесконечную природу, из которой рождаются небосводы [миры] и находящиеся в них космосы»14. Для Анаксимандра беспредельное – не что-то, в каком-то отношении превосходящее стихии земли, воды, воздуха и огня, но принципиально другое – иное. Оно существует само по себе как абсолютное (как душа согласно Платону), из него выделяются элементы (стихии) и в нем же исчезают. Существуют разные трактовки того, что Анаксимандр понимал под «беспредельным» – пространство, время или нечто менее определенное. В любом случае, для него беспредельное – это не продолжение складывающих мир элементов, а нечто самодовлеющее. А его ученик Анаксимен фактически понимает беспредельное как аспект, атрибут, а не как субстанцию. Он, в отличие от Анаксимандра, «полагает, что субстратная естественная субстанция одна и бесконечна, но … [считает ее] не неопределенной, а [конкретно-]определенной, полагая ее воздухом»15. Если же это аспект, а не сущность, атрибут, а не субстанция, одно из качеств, то бесконечность приобретает иной онтологический статус. Хотя не случайно, по-видимому, Диоген Лаэртский так передает учение Анаксимена: «Он говорил, что первоначалом являются воздух и беспредельное и что светила движутся не над землей, а вокруг земли»16. Тем самым беспредельное оказывается одновременно и атрибутом и со-субстанцией.

Ксенофан – и поэтому он философ, а не упорядочиватель мифов - открыл, что бессмертие – это новое качество. Бог - совсем другой, чем человек, не продолжение, а качественно иное. Он видит не в десять тысяч раз больше, а видит всё. Ему не нужна тысяча ушей, он слышит всё. Он весь – зрение и весь слух. И весь мысль. И ему не надо двигаться, чтобы быть где-то, потому что он везде. Таким образом, он приходит к субстанциональным ничто и безграничности. Которые соотносятся с сущим вообще и с вечностью. Они существуют сами по себе, безотносительно к конечному, как абсолютные. Причем совершенно в духе античной онтологической традиции разум, постигающий бесконечность, сам оказывается гипостазированным и протянувшимся в Космосе. Климент Александрийский говорит, что были философы, которые устремились к возвышенному и воспели бесконечность. Среди них он называет Анаксимандра, Анаксагора и Архелая Афинского, добавляя при этом, что «оба последних присоединили к бесконечности ум».17 Эту мысль Платон выражает так: «Во Вселенной … есть и огромное беспредельное, и достаточный предел, а наряду с ними – некая немаловажная причина, устанавливающая и устрояющая в порядке годы, времена года и месяцы. Эту причину было бы всего правильнее назвать мудростью и умом»18. Разум осознается как рефлексия, перенесенная во Вселенную и сопровождающая видимый мир, в котором бесконечность смешивается с конечным, а беспредельное с пределом. Причем бесконечное, будучи идеальным, становится субстанцией вечно текущего и вечно разрушающегося материального.

И еще: в абсолютном пространстве исчезают такие категории как «верх» и «низ». Оно оказывается принципиально иным по отношению к пространству как продолжению конечного. Аристотель критикует тех философов (в частности, по-видимому, Анаксимандра и Демокрита), которые, говоря о бесконечности вселенной, логически приходят к выводу, что в такой вселенной нет никаких ориентиров, никаких предпочтительных направлений, нет ни центра, ни периферии19.

* * *


Итак, бесконечность открывается через причастность тому, что вне человека. Это условие ее обнаружения. В первом случае мы оказываемся вне пределов непосредственно доступного нам путем постепенного прибавления, уходя вдаль как по шпалам железной дороги. Здесь бесконечность нам не дана, она как образ лишь приоткрывает возможность дальнейшего движения. И, во втором случае бесконечность открывается через осознание того факта, что это «вне» – не то, что он сам. Не увеличенное многократно, а именно не то. Таким образом, возникает (формируется, созидается) два вида находящегося за пределами воспринимаемого. Относительное и абсолютное. Они рождаются на разных уровнях рефлексии. Первый противопоставляется конкретному представлению. Второй – обобщению. Первый уровень – надмифологический. Второй – философский. Греки и тот и другой уровень онтологизировали, сделав бесконечность и разум принадлежностью Вселенной.

По ступеням рефлексии, или случай двух ласточек

В стихах Феогнида Мегарского и в гимнах «Ригведы» мы уже сталкивались с тем, что человек отождествляет себя с Богом и благодаря этому отождествлению выходит на новый уровень рефлексии, позволяющий ему открыть бесконечность. Об этом же говорит Аристотель, когда анализирует вопрос о возможности свободного поиска и исследования первых начал. На этом этапе знание еще не расчленено, не отрефлектировано, и поэты, философы и ученые составляют одну касту интеллектуалов. Поэты занимаются философией, как Ксенофан, философы пишут поэмы, как Парменид и Эмпедокл, ученые вспоминают свои прошлые рождения, как Пифагор. И к бесконечности, как к вершине пирамиды, они идут с разных сторон, но независимо от этого они проходят одни и те же этапы. Если продолжить сравнение с пирамидой, то лучше выбрать образ ступенчатой пирамиды. Очевидно, нужно пройти, как минимум, три ступени вверх.

Возьмем четыре состояния человека. Первое – когда он что-то делает и увлечен этим до крайней степени. Его сознание полностью сосредоточено на том, чем он занят, его Я переходит на предмет его занятий, полностью растворяется в нем. Но вот он решает описать такое свое состояние и начинает рефлектировать по поводу самого себя. Он выходит на другой уровень, это второе его состояние: здесь Я раздваивается, и человек смотрит на себя со стороны, его Я находится мерцательно и одновременно и над самим собой и в самом себе. Мерцание здесь принципиально важно, потому что оно гарантирует ему субъективную одновременность. Оно все время и там и тут, но всегда может задержаться в любом из положений. Третье состояние: когда человек сознает себя в окружении себе подобных – каждое явление вокруг себя он отождествляет со своим Я. Он примеряется к окружающему, последовательно отождествляя себя с отдельными его проявлениями. Его Я раздваивается вновь, и он одновременно является собой-наблюдателем за самим собой и собой-участником того, что происходит вокруг, и собой-партнером самого себя. Здесь Я обретает свободу перемещаться в том мысленном пространстве, которое определяется восприятием. Человек начинает играть одновременно за себя и за своего противника. И, наконец, он выходит на следующий уровень, когда в своем четвертом состоянии он рефлектирует по поводу себя, освоившего своим сознанием окружающий мир. Для этой рефлексии его Я должно обнаружить себя за пределами мира, и оно оказывается рядом с Богом в бесконечности и тем самым одновременно в любом месте.

Это движение к бесконечности можно продемонстрировать на примере поэзии. Первый уровень в чистом виде в поэтических текстах не может быть представлен в принципе, потому что они, эти тексты, выстраиваются так, чтобы быть воспринятыми читателем. Поэтому мы сразу выходим на вторую ступень.

Возьмем стихотворение А. Фета «Вечер».
Прозвучало над ясной рекою,

Прозвенело в померкшем лугу,

Прокатилось над рощей немою,

Засветилось на том берегу.
Далеко, в полумраке, луками

Убегает на запад река. …
В этом стихотворении Я автора рефлектирует по поводу самого себя, расположившегося посреди вечера и остро воспринимающего окружающее. Воспринимающее Я ограничено слухом и зрением, что и выясняется явным образом Я рефлектирующим. Весь мир – это то, что обрисовано и ограничено моими чувствами.

На следующем уровне мир открывается перед Я как воспринимаемая реальность и как возможность – Я может оказываться в разных местах, в разных предметах, превращая их в субъекты восприятия. Мир трансформируется в совокупность живых (актуально или потенциально) индивидуальностей. Как у Лермонтова: «Ночь тиха. Пустыня внемлет Богу, И звезда с звездою говорит», здесь и пустыня и звезды – это индивидуальности со своими Я.

Возьмем стихотворение Заболоцкого «Осенний клен»:

Осенний мир осмысленно устроен

И населен.

Войди в него и будь душой спокоен,

Как этот клен.

Для автора человек, к которому он обращается, такой же житель осени, как и клен, как и остальные обитатели осени – деревья, животные, люди, камни – потенциальные носители своего Я. Например, таким мыслящим субъектом становится озеро (стихотворение Н. Заболоцкого «Лесное озеро»):


И озеро в тихом вечернем огне

Лежит в глубине, неподвижно сияя,

И сосны, как свечи, стоят в вышине,

Смыкаясь рядами от края до края.

Бездонная чаша прозрачной воды

Сияла и мыслила мыслью отдельной,

Так око больного в тоске беспредельной

При первом сиянье вечерней звезды,

Уже не сочувствуя телу больному,

Горит, устремленное к небу ночному.

И толпы животных и диких зверей,

Просунув сквозь елки рогатые лица,

К источнику правды, к купели своей

Склонились воды животворной напиться.
Я, оказывается, может делать мир метафорой, в данном случае превращать мир в церковь, где сосны – свечи, небо – купол храма. Озеро здесь – живой и мыслящий источник правды и жизни, который связывает прихожан (с «рогатыми лицами») и Вселенную, потому что оно, это озеро, прямо устремлено к звездному небу, которое в нем отражается.

Но здесь еще нет бесконечности. Это храм. Он указывает на небеса, но при этом он ограничен этими небесами. Так в античном греческом представлении мир замкнут со всех сторон сферой звезд. Но в «бездонности» озера уже появляется намек на возможность выхода за пределы освоенного Я видимого и ощущаемого мира. Появляется предощущение выхода.

Следующий шаг сделать труднее всего, потому что «за пределами» ощущаемого исчезают ориентиры, и Я может оказаться в пустоте. И, тем не менее, Я туда постоянно стремится, ее «обольщает» эта возможность исчезновения.

Вот у А. Фета в «Ласточках»:



Природы праздный соглядатай,

Люблю, забывши все кругом,

Следить за ласточкой стрельчатой

Над вечереющим прудом.
Вот понеслась и зачертила -

И страшно, чтобы гладь стекла

Стихией чуждой не схватила

Молниевидного крыла.
И снова то же дерзновенье

И та же темная струя, -

Не таково ли вдохновенье

И человеческого я?
Не так ли я, сосуд скудельный,

Дерзаю на запретный путь,

Стихии чуждой, запредельной,

Стремясь хоть каплю зачерпнуть?
Совершенно то же чувство представлено у О. Мандельштама, когда он описывает погоню за ласточкой. Но не следя за полетом живого молниевидного крыла, а пытаясь угнаться за искалеченным тельцем ласточки, мечущимся внутри его собственного сознания. Ведь и реальный полет и полет воображаемый осознаются в плоскости воспринимающего Я, а для него нет разницы между темной струей видимого полета, вдохновенным перемещением самого себя в реальном и в то же время мыслимом пространстве и погоней за ласточкой-словом в бездне своей памяти.
Я слово позабыл, что я хотел сказать.

Слепая ласточка в чертог теней вернется,

На крыльях срезанных, с прозрачными играть.

B беспамятстве ночная песнь поется.



О, если бы вернуть и зрячих пальцев стыд,



И выпуклую радость узнаванья.

Я так боюсь рыданья аонид,

Тумана, звона и зиянья!
А смертным власть дана любить и узнавать,

Для них и звук в персты прольется,

Но я забыл, что я хочу сказать, -

И мысль бесплотная в чертог теней вернется.
В сравнении этих стихотворений намечается параллель между движением наблюдаемым и движением мыслимым, потому что на уровне последнего перехода к вершине пирамиды это различие для Я исчезает. Как исчезает различие между отдельными жителями и элементами мироздания. Я одновременно может находиться во всем и все в Я. Я чувствует это и боится переступить ту грань, за которой оно может раствориться в бесконечном единстве бытия. Тютчев:
Смотри, как на речном просторе,

По склону вновь оживших вод,

Во всеобъемлющее море

Льдина за льдиною плывет.



Все вместе — малые, большие,



Утратив прежний образ свой,

Все — безразличны, как стихия,—

Сольются с бездной роковой!..
О, нашей мысли обольщенье,

Ты, человеческое Я,

Не таково ль твое значенье,
Не такова ль судьба твоя?

Раствориться в роковой бездне – обольщенье человеческого Я. Но это амбивалентное чувство: наше Я влечет к этой бездне, но эта бездна его пугает. Это страшно, потому что Я утрачивает себя, утрачивает свою уникальность, что и составляет его сущность как отдельного индивидуального Я:


Дума за думой, волна за волной-

Два проявленья стихии одной:

В сердце ли тесном, в безбрежном ли море,

Здесь — в заключении, там — на просторе,—

Тот же все вечный прибой и отбой,

Тот же все призрак тревожно-пустой.
Все осознается как единое, сливается в идее существования общей для всего и всех. Вот еще:
Нет — в минуту роковую,

Тайной прелестью влеком,

Душу, душу я живую

Схоронил на дне твоем.
Слово «роковой у Тютчева значит окончательный, бесповоротный, событие, после которого ничего нельзя изменить. «Роковой мир» - мир обреченный. И эта бесповоротность страшит20. И нигде «роковой» не встречается в контексте позитивном или хотя бы нейтральном. Это судьба и судьба, решенная окончательно.

И то же переживание возможной потери Я у раннего Мандельштама:


Мне стало страшно жизнь отжить -

И с дерева, как лист, отпрянуть,

И ничего не полюбить,

И безымянным камнем кануть;

И в пустоте, как на кресте,

Живую душу распиная,

Как Моисей на пустоте,

Исчезнуть в облаке Синая.

И я слежу - со всем живым

Меня связующие нити,

И бытия узорный дым

На мраморной сличаю плите;

И содроганья теплых птиц

Улавливаю через сети,

И с истлевающих страниц

Притягиваю прах столетий.
Его Я боится быть навсегда распятым на пустоте и цепляется за паутину истории. Здесь уникальность Я осознает вое уникальное место в человеческой истории и понимает, что только через эту историю оно может сохраниться как единственное и неповторимое, а в бездне божественного бессмертия оно исчезнет. Может быть, наиболее афористично эту мысль выразил великий персидский поэт 13 века Джалал-ад-дан-Руми «Сказать по правде, цель свободной воли в том, чтобы свободную волю утерять»21.

Именно на этом уровне впервые открывается перед человеческим Я бессмертное и беспредельное. Но оно открывается как угадываемое за горизонтом чувств, как превосходящее по степени, а не как нечто принципиально другое. Как потенциальное, а не актуальное. И порождаемый этим образом страх – это, скорее, страх бесконечного падения в пустоте, а не страх встречи с неведомым.

Итак, Я замирает перед тем, как сделать следующий, роковой шаг в бесконечность.
Свет и тени
Но вот этот роковой шаг все же делается. Н. Языков говорит о поэте:
В нем гордость смелая проснется:

Свободен, весел, полон сил,

Орел великий встрепенется,

Расширит крылья и взовьется

К бессмертной области светил!
И поэт оказывается в самом горниле творения. Там, где он исчезает в божественном ничто. Это божественное ничто – не есть нечто, многократно превосходящее видимое, а именно нечто качественно иное, это переход от жизни к источнику жизни. Видимое – это тень, тень появляется, потому что есть солнце. Когда тень встречается с солнцем, она исчезает. Это мысль, которая вдохновила Платона на образ пещеры в диалоге «Государство». Это мысль, которая вдохновляет мистиков и ученых, устремленных к поиску единого начала всего существующего. И та же мысль у Джалал-ад-дина-Руми:
Ты влюблен в Бога, а Бог таков,

что когда Он приходит, от тебя не остается

и единого волоска.



Я думаю, что ты влюблен в ничто.



Ты – тень, а влюблен в солнце.

Когда приходит солнце, тень тотчас исчезает.
И еще:
Таков искатель при дворе у Бога:

когда приходит Бог, искателя больше нет.

Хотя единение с ним есть бессмертие превыше бессмертия,

но сначала это бессмертие состоит в умирании самости.

Отражения, ищущие Свет,

Исчезают, когда Свет появляется.

Может ли разум остаться, когда Он повелевает ему уйти?



Пред Его Ликом гибнет существующее и несуществующее:



Существование в несуществовании поистине великолепно!

В этом месте богопроявленности все умы

пребывают в растерянности;

когда перо достигает этой точки, оно ломается.
Когда Божественный свет (и, что то же самое, – Божественный мрак) окутывает Я, для него небытие открывается как источник бытия. Актуальная бесконечность сменяет бесконечность потенциальную:
Несуществование – это Божья мастерская,

где Он постоянно производит дары.

Он побудил несуществующее

предстать в великолепии существования,

тогда как подлинно существующее кажется несуществующим.

Он спрятал Море, однако сделал пену видимой.

Он скрыл Ветер, но демонстрирует пыль.



точно так же, как речь проявлена, а мысль сокрыта.


На этом уровне самость исчезает, потому что остается только сущность:
На свете нет дервиша,

а если бы он был, тот дервиш не существовал бы.

Он существует как сущность,

но его атрибуты утратили существование в Божьем существе.
Там, где полнота бытия – источник творчества. В божественной бесконечности. Бытие ощущаемое вторично, он не может быть ничем иным как повторением. Воспроизведением однажды созданных образцов. И здесь возможны два подхода. Первый, выраженный Руми: мир божественного света или мрака, мир ничто не статичен, он кипит творчеством. В нем нет заранее заданного, но все возникает вновь. Второй платоновский. Он с абсолютной ясностью выражен в стихотворении А.К. Толстого «Тщетно, художник, ты мнишь…»:
Тщетно, художник, ты мнишь, что творений своих ты создатель!

Вечно носились они над землею, незримые оку.

Нет, то не Фидий воздвиг олимпийского славного Зевса!

Фидий ли выдумал это чело, эту львиную гриву,

Ласковый, царственный взор из-под мрака бровей громоносных?

Нет, то не Гeте великого Фауста создал, который,

В древнегерманской одежде, но в правде глубокой, вселенской,

С образом сходен предвечным своим от слова до слова!

Или Бетховен, когда находил он свой марш похоронный,

Брал из себя этот ряд раздирающих сердце аккордов,

Плач неутешной души над погибшей великою мыслью,

Рушенье светлых миров в безнадежную бездну хаоса?

Нет, эти звуки рыдали всегда в беспредельном пространстве,

Он же, глухой для земли, неземные подслушал рыданья.

Божественный мир – мир сущностей, где случайные атрибуты отсутствуют, появляясь лишь в творении. Всё живущее в данном нам мире, - имеет совершенных вечных двойников в мире идей. Видимый мир – отражение невидимого - «то все одно лишь отраженье, лишь тень таинственных красот, которых вечное виденье в душе избранника живет…»22



В этом случае творчество проникновение в тот статичный, неизменный вечный мир света и сущностей. Тютчев в одном из самых загадочных своих стихотворений «Сон на море», показывает, как Я поднимается ввысь, и, вставая на позицию Бога, открывает внизу лежащий мир как неподвижный, как проявление вечной божественной данности:
В лучах огневицы развил он свой мир-

Земля зеленела, светился эфир,

Сады-лавиринфы, чертоги, столпы,

И сонмы кипели безмолвной толпы.

Я много узнал мне неведомых лиц,

Зрел тварей волшебных, таинственных птиц,

По высям творенья, как Бог, я шагал,

И мир подо мною недвижный сиял.



О творчестве как о формировании должного, а не как о повторении существующего говорит И. Бродский:


Но в том и состоит искусство

Любви, вернее, жизни - в том,

Чтоб видеть, чего нет в природе,

И в месте прозревать пустом

Сокровища, чудовищ – вроде

Крылатых женогрудых львов,

Божков невероятной мощи,

Вещающих судьбу орлов.

Подумай же, насколько проще

Творения подобных дел,

Плетения их оболочки

И прочих кропотливых дел –

Вселение в пространство точки!

Ткни пальцем в темноту. Невесть куда.

Куда укажет ноготь.

Не в том суть жизни, что в ней есть,

Но в вере в то, что в ней должно быть.
Так мы из бесконечности возвращаемся к бессмертию. Поэзия повторяет Платона, но и спорит с ним, считая Я уникальным. Ведь если Я уникально, оно не может иметь божественного двойника. Идея переселения душ, которая вдохновляла Пифагора и Платона, потому что она позволяла объяснить наличие врожденного знания, не работает в случае с Я. Если оно уникально (а оно уникально, потому что формирует само себя благодаря данной ему свободе), то оно имеет ценность именно в своей уникальности. Для него концепция бессмертия получает совершенно другое значение, чем для души. Бессмертие для Я означает либо 1) возвращение к Богу через слияние с бесконечным и растворение в нем, что по существу является смертью Я как уникального единства, если это действительная сущность Я. Либо 2) Я не исчезает, оставаясь частью божественного мирового единства. Тогда мир в Боге - это соборная личность, где каждое существо сохраняет свою единственность. В первом случае бессмертие амбивалентно – оно сохраняет душу как часть мирового целого, но это происходит за счет утраты Я, сформировавшегося в результате реализации личной свободы. Во втором случае именно Я сохраняется, тогда как душа как принцип жизни растворяется в мировом единстве. Божественное в этом случае горнило уникального, наряду с видовым и родовым.
Единство утраченное и необретаемое
Итак, образ и понятие бесконечности является одной из важнейших предпосылок появления теоретического знания. А это, кстати говоря, означает, что гипотеза Бога необходимо входит в структуру предпосылок науки. Здесь наука смыкается с поэзией. Существует по крайней мере две предпосылки, которые объединяют эти сферы духовной жизни. Первая - вера в единство мира. Вторая – выход к конечному через самоотождествление с абсолютным началом. Начнем с первого. Поэзия осознает единство мира как единство живущего. Например, хрестоматийные строки Тютчева:
Не то, что мните вы, природа:

Не слепок, не бездушный лик –

В ней есть душа, в ней есть свобода,

В ней есть любовь, в ней есть язык…
У А.К. Толстого:
И слышу я, как разговор

Везде немолчный раздается,

Как сердце каменное гор

С любовью в темных недрах бьется.
С любовью в тверди голубой

Проходят медленные тучи…
У Мандельштама:
Я брожу свободный и ненужный...

Злая осень ворожит над нами,

Угрожает спелыми плодами,

Говорит вершинами с вершиной

И в глаза целует паутиной.
Единство природы в жизни. Все живет, и человек – часть этого живого мира. Бог – источник жизни, поэтому устремленность к Богу – устремленность к единству мира.

Бродский выражает это в таких словах:


Поэта долг – пытаться единить

Края разрыва меж душой и телом.

Талант – игла. И только голос – нить.

И только смерть всему шитью пределом.23
Наука же имеет дело с определенными аспектами, фрагментами реальности. Тем не менее, идея единства выражается в устремленности к построению все более и более общих теорий. Ведь за этой устремленностью скрывается предпосылка, что мир един и подчиняется во всех своих аспектах одним и тем же законам. Эта же идея лежит в основе применения математики в растущем числе областей знания. Правда, здесь мы сталкиваемся с вопросом, определяется ли единство мира материальностью или однородностью лежащих в основе всех событий умопостигаемых структур. Иначе говоря, открывает ли математика реально существующие модели (платонизм) или накладывает умозрительные концепции на хаотически организованный мир. Но, в любом случае, без предпосылки, что мир един, наука не могла бы существовать в ее настоящем виде. Эта предпосылка несомненно не вытекает из научного исследования, а предшествует ему. И здесь великая поэзия с наукой схожи. Поэт ощущает единство мира как мистическое единство жизни, а ученый – как внутреннее мистическое единство разнородных явлений. Здесь Владимир Соловьев с его образом Софии – женственного и разумного начала мира соединяет науку и поэзию:
Чтó есть, чтó было, чтó грядет вовеки –

Все обнял тут один недвижный взор…

Синеют подо мной моря и реки,

И дальний лес, и выси снежных гор.

Все видел я, и все одно лишь было. - …

Что же касается образа бесконечности, который открывается на определенном уровне рефлексии и не может быть воспринят чувствами, то он предполагает подъем сознания на ту ступень пирамиды, где человек остается один на один с Богом и Его глазами пытается обозревать раскрывшуюся перед ним картину мира. Но это значит, что он выходит в запредельное, и оттуда, из бесконечности он обозревает мир, который оказывается конечным, хрупким, и при внимательном рассмотрении все более и более удивительным, особенно когда он высвечивается в каком-нибудь бесконечномерном пространстве.

Роль понятия бесконечности в истории науки хорошо выяснена. С этого понятия начинается античная философия. С этого же понятия начинается глубинный пересмотр античного мира, замкнутого сферой звезд. Это делает Николай Кузанский, работы которого предшествуют появлению первых научных программ Нового времени. Именно у него образ Бога как одновременно абсолютного максимума и абсолютного минимума позволяет отождествить единое и беспредельное и благодаря этому уйти от представления о Вселенной, концентрически организованной вокруг Земли. Более того, проведенное им «отождествление единого и бесконечного повлекло (сначала у самого Кузанца, но особенно активно уже у его последователей) перестройку фундаментальных принципов не только античной философии и средневековой теологии, но и античной и средневековой науки»24. Именно Николай Кузанский делает бесконечность мерой существующего, потому что пытается постичь Вселенную, отталкиваясь от понятия Бога. И в этом случае Бог оказывается актуально бесконечным (или, по терминологии Николая Кузанского «негативно бесконечным»), а Вселенная потенциально бесконечна (по его терминологии «привативно бесконечна»)25. Обсуждая понятие бесконечности, Николай Кузанский ставит человека на позицию Бога, где единство мира и бесконечность совпадают: «Представь свою конкретную человечность, в которой ты причастен самому божеству, кругом универсума и, рассмотрев по порядку ее области и их деление, заметь, что в высшей природе своей человечности ты причастен божеству высшим образом, в низшей – низшим образом, в срединной – средним образом. В благороднейшей высшей природе ты причастен ему сообразно этой области интеллекта, в средней - рассудочно, в низшей – чувственно… Поскольку же интеллектуальная причастность свету божества есть причастность единству, в котором равенство и связь, а интеллектуальное бытие есть понимание, ты причастен божеству в свете интеллигенции, сознавая, что обладаешь интеллектом по верховному дару, и притом духовно тем большим, чем более он един…»26

Итак, для того, чтобы преодолеть ограниченность того представления о мире, который господствовал со времен Аристотеля, необходимо было заново открыть бесконечность и увидеть конечный мир в ее свете. А дальше и бесконечная Вселенная, и абсолютное пространство, и исчисление бесконечно малых. Все это возможно лишь на основе гипотезы, что есть позиция, позволяющая одним мысленным взором обнимать сущее27.



* * *

Следующий этап – исчезновение природы, когда остается только Бог. Тютчев:


Когда пробьет последний час природы,

Состав частей разрушится земных:

Все сущее опять покроют воды,

И Божий лик изобразится в них.
Конец мира, как, впрочем, и его начало, можно увидеть только став на позицию Бога, потому что никакой другой позиции для человеческого интеллекта уже не остается по определению.

1 М. Элиаде Космос и история. М., 1987. С. 57.

2 Цит. по кн.: Литература Древнего Востока. Иран, Индия, Китай. Тексты. М., 1984. С. 37.

3 Я открою тебе сокровенное слово: Литература Вавилонии и Ассирии. М., 1981. С. 182. Здесь курсив использовал переводчик эпоса о Гильгамеше И.М. Дьяконов.

4 Цит. по кн.: Доватур А.И. Феогнид и его время. Л., 1989. С. 164.

5 Там же. С. 166.

6 Там же. С. 179.

7 Мандала I. 22. 18-20. // Ригведа. Мандалы I-IV. М., 1989. С. 26.

8 Фрагменты… С. 165.

9 Фрагменты… С. 166.

10 Аристотель «Физика» // Сочинения в четырех томах. Т. 3. М., 1981. С. 221.

11 См. диалог «Федр» // Платон. Сочинения в трех томах. Т. 2. М., 1970. С. 181.

12 Там же. С. 189.

13 Аристотель «Метафизика» // Сочинения в четырех томах. Т. 1. М., 1976. С. 69.

14 Фрагменты… С. 117.

15 Фрагменты… С. 129.

16 Диоген Лаэртский о жизни, учениях и изречениях знаменитых философов. Изд. 2-е, испр. М., 1986. С. 94.

17 Фрагменты… С. 120.

18 «Филеб» // Платон. Сочинения в трех томах. Т.3. Ч. 1. М., 1971. С. 36.

19 «О небе» // Сочинения в четырех томах. Т. 3. М., 1981. С. 365.

20 В разных контекстах. Так, ночь «Пришла – и с мира рокового Ткань благодатную покрова Сорвав, отбрасывает прочь…», или «роковые минуты мира», «стигийская роковая мгла», «роковой север», и др.

21 Цит. по изданию: Джалал-ад-дин-Руми Сокровища вспоминания. Суфийская поэзия. М., 1998. Переводы Леонида Тираспольского.

22 Поэма А.К. Толстого «Иоанн Дамаскин».

23 В развернутом виде эта мысль о единстве сущего в душе поэта и в то же время души как части живого мироздания у Бродского в «Большой элегии».

24 Гайденко П.П. Эволюция понятия науки (XVII – XVIII вв.) М., 1987. С. 34.

25 Николай Кузанский Об ученом незнании // Сочинения. Т. 1. М., 1979. С. 98-99.

26 Николай Кузанский О предположениях //Соч. Т. 1. М., 1979. С. 275.

27 Конечно, в свете сказанного интересно посмотреть на формирование основ теории множеств Кантором, но это выходит за рамки настоящей работы.




©netref.ru 2017
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет