Правила и ЧаВо Статистика Главная



бет28/76
Дата28.04.2016
өлшемі9.43 Mb.
түріПравила
1   ...   24   25   26   27   28   29   30   31   ...   76
* * *

Югославия капитулировала 17 апреля 1941 года, но уже 10 апреля от нее отложилась Независимое Хорватское государство, руководимое лидером фашистской организации усташей, «поглавником» Анте Павеличем. Возложив на сербов и их упрямство ответственность за обрушившиеся на Югославию несчастья, НХГ, в состав которого вошла и Босния, заключило военный союз с Гитлером и Муссолини, с которыми и разделило Югославию. Раздел этот, конечно, был марионеточным, так как бал правила, разумеется, Германия, за ней шла Италия, которой уже 17 мая 1941 года Павелич оказался вынужден уступить большую часть Далмации. Свои права предъявила и другая союзница Гитлера — Венгрия, завладевшая Баранией и частью Словении. Остальная часть Словении была разделена между Германией и Италией. Это не помешало усташам воевать в составе гитлеровских войск, в том числе и под Сталинградом, но самое главное — они получили карт-бланш на расправу с сербами, которой воспользовались вполне, своими изощренными и ритуализованными зверствами подчас шокируя даже немцев, не говоря уже об итальянцах.

Стоит заметить здесь, что, вопреки довольно распространенному заблуждению, усташами были не только хорваты, но и боснийские мусульмане [725], в НХГ именовавшиеся «цветом хорватской нации». Объяснение этому лежит в самой доктрине хорватского фашизма, корни же сербско-хорватского конфликта уходят очень глубоко в историю, к той разделительной линии между Западной и Восточной Римской империей, которая получила имя «линии Феодосия» и которую, например, авторы вышедшей в 1997 году в Берлине книги «От войны до войны» Вальтер фон Гольдендах и Ханс-Рюдигер Минод считают едва ли не первопричиной всех балканских бед.

Действительно, линия эта всегда кровоточила, а кроме того, что особенно важно, она рассекла живое тело только начинавших закрепляться на Балканах славян, так что «протохорваты» оказались по западную ее сторону, а «протосербы» — по восточную. С дальнейшим расхождением частей распавшейся великой Pax Romana, а в особенности — по мере конфессионального оформления этого расхождения, «латинская» и «византийская» части некогда единого этноса начинают сталкиваться все более непримиримо — так же как Рим, теперь католический, и православный Константинополь, которому, в качестве центра православного мира, наследовала Москва.

Латинизация исходно славянского богослужения по западную сторону «линии Феодосия» осуществлялось методами очень жестокими [726]. Однако различия касались не только богослужения. Хорватия все больше тяготела к Западной Европе — и в привычках внешней жизни, и в политическом укладе своих городов, эталоном для которых являлись итальянские города, управляемые местной знатью; Сербия оставалась страной крестьян-воинов, чьим политическим идеалом являлись богопомазанные цари, подобные Стефану Первовенчанному и Душану Сильному.

Это общецивилизационное расхождение, по линии которого произошло размежевание двух формирующихся этносов, психологически имело гораздо большее значение, чем даже различие вероисповеданий. Сколь бы ни было велико значение православия для сербской идентичности, история свидетельствует: Стефан Первовенчанный получил свою корону из рук Папы Гонория III, перед которым ходатайствовал о том старший брат Стефана, великий сербский святой царевич Савва. В этом первый король сербов ничуть не отличался от первого короля хорватов, Томислава. Такова была политическая система средневековой Европы, в которой обеспечить свою легитимность сербское государство могло лишь по благословению Папы, и св. Савва, как видим, легко пошел на это из соображений национально-государственной целесообразности. Но это была чистая прагматика, за которой не стояло никакой мистики «Европы», болезненного желания отождествиться с ней, снедавшего хорватов и являвшегося несущей структурой их национальной ментальности.

Данную особенность уже после Второй мировой отметил хорватский политик эпохи Тито, Душан Биланджич: «Знаете, чем обычный хорват отличается от обычного серба? Убеждением, что он не проживет, если его страна не будет представлять собой часть Европы и мира. Меньше пяти миллионов хорватов живет в самой Хорватии, более трех миллионов — в диаспоре. Поэтому сон, идефикс хорвата — войти в Европу. В Сербии тенденции изоляционизма куда более сильны, там уже 200 лет сражаются сторонники проевропейских и антиевропейских тенденций. У сербов другой менталитет, они не ищут исторических попутчиков».

Эта особенность хорватского национального сознания оформилась уже в XVI веке, когда Балканы [727] оказались поделены между Австро-Венгрией и Турцией и когда Вена, дабы защитить себя от постоянно угрожавших ей нападений турок, создала [728] хорошо укрепленную оборонительную полосу протяженностью около 1000 км и шириной от 30 до 100 км [729], идущую от Лики на Адриатическом побережье в Далмации на север и восток, через Словению и Венгрию, вплоть до устья Дуная, и фактически прекратившую свое существование лишь в 1881 году. Хорватия оказалась разделенной этой «стеной» на две части: гражданскую, управляемую национальным духовенством и нобилями [730], и военную, управляемую из Вены. Последняя расселила на территории Краины сербов, уже имевших репутацию отличных воинов; это было некое подобие балканских казаков — вольные хлебопашцы, за свою воинскую службу получавшие земельный надел и податные льготы, что, естественно, вызывало раздражение хорватского крестьянства. Так что довольно быстро первоначальный смысл, который хорваты «Мирной Краины», то есть граждански управляемой части своей страны, вложили в лестное для себя самообозначение Antemuralem Chrstianitatis [731], подразумевая противостояние Европы туркам, заменился другим: противостояния «наследникам Византии».

Не зная об этом тяжелом историческом наследии в сербско-хорватских отношениях, нельзя по-настоящему понять и природу усташского хорватского национализма, который заявил о себе уже в конце XIX века и более всего был связан с именем Анте Старчевича [732]. Французский историк Жерар Бодсон так характеризует его: «Он — творец хорватской национальной доктрины и мечты о создании Хорватии — могущественнейшего государства на Балканах. Это хорватское государство должно стоять на двух главных принципах: на союзе с Австро-Венгрией и на антисербском расизме. Старчевичу мы обязаны фантастической идеей, согласно которой хорваты — иранского происхождения, следовательно, «арийцы». Он первым написал, что единственное лекарство от сербов — «топором по шее», и для «этой нечистой расы каждый есть судья и экзекутор, как для бешеной собаки…» [733].

Между прочим, и сегодня в Дубровнике есть улица Анте Старчевича, и никого ни в Хорватии, ни на Западе, столь ревностно отыскивающем в Сербии признаки «фашизма», это не смущает. Старчевичу же принадлежит и провозглашение боснийских мусульман наичистейшей частью хорватской расы, которая уже сама по себе, согласно этой доктрине, «является самой древней и самой чистой частью элиты Европы». Как видим, кровь в этой доктрине ставилась намного выше конфессии, что делает особенно позорным сотрудничество Ватикана с усташами. Для последних же лозунг окатоличивания сербов и зверские приемы такого окатоличивания были лишь формой — на мой взгляд, выбранной не без сознательного черного, циничного юмора, реализации гораздо более глубокой и застарелой сербофобии. Только из глубин этой давней неутолимой ненависти могли родиться дикие слова усташской песни, которые приводит Драшкович в «Ноже»:

«Мы, усташи, не пьем вина,

Кровью сербов чаша полна».

Мир «Ялты и Потсдама» предполагал, что с этим покончено навсегда, хотя самому Анте Павеличу, как и множеству усташей, удалось эмигрировать и обосноваться в Латинской Америке, где они и продолжили разработку доктрины «хорватства» [734], которой, как показало будущее, предстояло быть востребованной вновь. Новое рождение государства Югославия, на сей раз в форме СФРЮ, целиком явилось следствием победы антигитлеровской коалиции, в которую сербы внесли огромный вклад. Югославия была в числе государств-учредителей ООН, а с 1948 года опять на 41 год стала баловнем Запада как буфер между блоками и фрондирующая по отношению к СССР страна. С приближением конца последнего пробил час и для Югославии. Для нее, как и для Советского Союза, переломным стал 1989 год — год падения Берлинской стены, «бархатных революций» в Восточной Европе и роковой «встречи на Мальте». Синхронность событий будет удивительной и далее, и ее не объяснишь одними лишь случайными совпадениями.

По данным Е.Ю. Гуськовой, опирающейся на оценки Штаба верховного командования СФРЮ, с конца 1989 года «управление событиями в Югославии осуществлял уже преимущественно иностранный фактор». Все дальнейшие «гуманитарные» обоснования конструировались ad hoc, к тому же даже без тени намека хоть на какую-либо объективность.

Разумеется, речь не идет о планомерной и гладкой реализации «заговора»; но в том, что сильное государство на Балканах, к тому же имеющее одну из самых сильных армий в Европе, стало в пост-ялтинском мире излишним, сходится большинство писавших о балканских событиях последнего десятилетия XX века, независимо от их собственного отношения к отдельным участникам этих событий. Главное было запустить процесс, а там уже зашевелились все скелеты, которых так много накопилось в балканском шкафу. Те, кто запускали этот процесс, безусловно, знали об их существовании ведь событиям-то предстояло развернуться «на Балканах… на третьем адовом дне, где человеческой надежде только снится спокойствие, такое недостижимое». Так писал югославский [735] писатель Славко Яневский, представляя советскому читателю свой известный роман-трилогию «Миракли». Писал в один из ноябрьских дней 1989 года, когда часы истории уже начали отсчитывать последние месяцы жизни и СССР, и СФРЮ. Скоро, очень скоро фантастические реалии его романа, где действуют живые мертвецы, хранящие память обо всем, что приключилось с ними за четырнадцать веков, снова обретут плоть.

Балканы — хрестоматийно известное, заповедное место преданий о таких мертвецах, и, наверное, только здесь могло произойти событие, которое описывает в своей книге Тим Джадак, когда группа театральных деятелей организовала, уже в разгар трагедии распада, своеобразный хэппенинг в Белграде. По его улицам прошелся актер, загримированный под Тито, и люди обращались к нему как к реальному, живому персонажу: кто-то падал на колени, другие плакали и говорили, что будь жив маршал, ничего подобного не случилось бы с Югославией, третьи упрекали его. У вокзала аккордеонист, приветствуя процессию, заиграл популярную мелодию времен Тито. Сами участники акции были ошеломлены и даже испуганы, увидев до какой степени прошлое никогда не умирает на Балканах.

Итак, на Западе прекрасно знали, пар в каком котле начинают нагнетать. Именно поэтому у истоков процесса [736] Запад остерегался полного распада Югославии. По крайней мере, США, Англия и Франция первоначально выступали за сохранение ее целостности, стремясь лишь к разрыхлению и такому ослаблению федерации, которые создали бы ниши для проникновения сюда элементов внешнего управления. Это представлялось делом тем более легким, что — опять-таки, как и в СССР, — «штурм и натиск» демократии, попытки стремительного и директивного внедрения парламентаризма европейского образца на деле обернулись подъемом региональных националистических движений, руководимых лидерами авторитарного типа.

Исключением явились разве что Словения и Македония. Что же до Хорватии и Боснии и Герцеговины [737], то их национализм сразу же оказался окрашен в узнаваемые усташские цвета. Отрицать это, как делает большинство [738] западных исследователей и наблюдателей, — значит сознательно игнорировать очевидные исторические факты. К сожалению, приходится сделать обоснованный вывод, что, по большей части, СМИ выполняли задачу идеологического и информационного обеспечения политики, целью которой, после периода колебаний, а в особенности в связи с уже очевидным крахом СССР, теперь являлся демонтаж Югославии. А поскольку таковой, конечно же, был невозможен без выведения из игры Сербии, союзники выбирались в полном соответствии с известной рекомендацией Генри Киссинджера в «Дипломатии»: «Америке потребуются партнеры в деле сохранения равновесия в ряде регионов мира, и этих партнеров не всегда придется выбирать исходя из одних лишь моральных соображений».

Что и говорить, Франьо Туджман, поднявший над Загребом шахматный флаг усташского НХГ, и лидер боснийских мусульман Алия Изетбегович, в свое время отбывавший наказание за участие в военных действиях на стороне немцев, автор фундаменталистской «Исламской декларации», разумеется, были выбраны в качестве таковых отнюдь не «из моральных соображений».



Каталог: images -> attach
attach -> Абандон Право страхователя заявить об отказе от своих прав на застрахованное имущество в пользу страховщика
attach -> Кто делал революции 1917 года
attach -> Дейл Карнеги. Как вырабатывать уверенность в себе и влиять на людей, выступая публично
attach -> Книга представляет собой сборник очерков о наиболее тяжелых катастрофах
attach -> Гейнц Гудериан "Воспоминания солдата"
attach -> «безумного города» в немецкой и русской литературе XVIII-XIX веков
attach -> Мотивация и личность
attach -> Знаки зодиака или астрология с улыбкой
attach -> Основы психоанализа
attach -> Художественное осознание мира в японской культуре


Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   24   25   26   27   28   29   30   31   ...   76


©netref.ru 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет