Правила и ЧаВо Статистика Главная



жүктеу 9.43 Mb.
бет59/76
Дата28.04.2016
өлшемі9.43 Mb.
түріПравила
1   ...   55   56   57   58   59   60   61   62   ...   76
* * *

Не устанавливая слишком прямолинейных причинно-следственных связей, нельзя, однако, не заметить — и не отметить — определенную корреляцию этих множащихся и столь знакомых «странностей» в развитии военной операции в Чечне с усиливающимся давлением Запада на Россию как раз по вопросу о Чечне. Сделанные Москвой на саммите в Стамбуле уступки никак не оправдали себя, а по розовым иллюзиям [1357] в очередной раз и очень быстро были нанесены тяжеловесные удары.

И уже в октябре Мадлен Олбрайт в ходе поездки российского министра иностранных дел Игоря Иванова по Европе дважды беседовала с ним на чеченскую тему. «Я ясно дала понять ему, — заявила госсекретарь США 26 октября, — что происходящее в Чечне является угрожающим и прискорбным. И что они [1358] совершают серьезный шаг в неправильном направлении. Я напомнила ему о том, насколько катастрофическими были их действия в республике в 1994 году. Он принял к сведению то, что я сказала, но я не была особенно одушевлена его ответом» [1359]. Строуб Тэлбот также собирался говорить с Игорем Ивановым, главным образом, о Чечне.

Впрочем, еще в сентябре, то есть даже до начала сухопутной операции в Чечне, Европейский парламент в специальной резолюции весьма резко осудил российскую военную акцию в Чечне. Парламентариев поддержало руководство Евросоюза, а французский министр иностранных дел Юбер Ведрин заявил, что Франция настаивает на изыскании путей политического урегулирования в Чечне. Тогда же, как уже говорилось, в обновленный ежегодный список основных террористических группировок мира, подготовленный Госдепом США, не были включены группировки Басаева, Хаттаба и других чеченских «полевых командиров», равно как и они сами.

Стоит ли удивляться после этого, что на первом Всемирном федеративном форуме, состоявшемся тогда же, в сентябре 1999 г. в Квебеке [1360], все попытки российской делегации добиться обсуждения проблемы сепаратизма и терроризма — в контексте событий в Чечне — были просто проигнорированы. Свое веское слово сказал и МВФ, причем допустив характерную симптоматическую оговорку. «Международный валютный фонд приостановит помощь России, если она увеличит свои военные расходы, — заявил Мишель Камдессю. МВФ не намерен финансировать российские военные операции в Чечне и Дагестане» [1361].

«В Дагестане», — это означало, что России не позволяется вести военные действия даже в случае прямого вторжения на ее территорию. Аналогичное заявление сделал Всемирный банк, и это вынудило премьера Путина давать довольно унизительные для страны гарантии, что ни один доллар из траншей МВФ не пойдет на чеченскую войну. И здесь тоже наступило время платить по счетам утраты Россией своего прежнего места на мировой политической арене.

Но самое интересное, пожалуй, произошло 8 октября 1999 года, когда координатор по вопросам борьбы с терроризмом в Госдепартаменте США Майкл Шихан заявил: он «не располагает никакой информацией, что человек, названный «террористом № 1», — Усама бен Ладен, имеет связи с террористами, действующими на территории Чечни».

Уже упоминавшийся политолог Александр Игнатенко, исследовавший феномен бен Ладена как «фантома ЦРУ», сделал отсюда вывод, полностью подтвержденный дальнейшим ходом событий: «Думаю, что это — сигнал возможных изменений в отношении администрации США к антитеррористической операции на российской территории». Так оно и произошло. В начале ноября президенту США Клинтону было направлено открытое письмо «по поводу Чечни»; среди 36 подписавших значились бывшие советники по национальной безопасности Збигнев Бжезинский и Роберт Макферлайн, бывший директор ЦРУ Джеймс Вулси и другие, не менее громкие имена. Почти тотчас же последовало заявление официального представителя госдепа Джеймса Рубина, устами которого Вашингтон впервые фактически предъявил Москве обвинения в нарушении правил ведения боевых действий, то есть Женевских конвенций. И хотя официальный представитель Белого дома Джо Локхарт, по сути, дезавуировал это заявление Рубина, подчеркнув, что США не имеют свидетельств нарушения русскими Женевских конвенций, направление «дрейфа» Вашингтона сомнений не вызывало: от «партнерства по борьбе с терроризмом», которым, вполне вероятно, поманили вначале, выдвинув в качестве приманки бен Ладена, ко все более жесткой критике действий России на Кавказе.

Очень весомо, хотя и, в соответствии с должностью, без публицистической хлесткости в преддверии Стамбульского саммита высказался Генеральный секретарь НАТО лорд Джордж Робертсон. Он не стал особенно педалировать гуманитарную катастрофу, оставив эту тему будоражащим общественное мнение СМИ, но зато надавил на одну из самых болевых точек операции в Чечне — на проблему фланговых ограничений, которые уже вынудили командование тащить новобранцев на Кавказ со всей страны. «Нынешнее присутствие российских вооруженных сил на Кавказе превышает существующие и планируемые ограничения, зафиксированные Договором об обычных вооруженных силах в Европе. Исходя из этого конфликт может оказать отрицательное влияние на успешное завершение Стамбульской встречи в верхах ОБСЕ, намеченной на вторую половину этого месяца…» [1362].

Намек был более чем прозрачным, а поскольку Робертсон увязывал успех Стамбульского саммита с возобновлением сотрудничества между НАТО и Россией и поскольку такое возобновление отвечало корпоративным интересам немалой части российского истеблишмента, в том числе военного [1363], такой прием психологического давления, как показали итоги саммита, возымел успех.

Главная же задача психологического и информационного давления на Россию по «чеченскому вопросу» оказалась возложенной на Европу. Особенно неистовствовала Франция — участница, напомню, натовской коалиции, только что терзавшей Югославию. Уже в начале ноября состоялась встреча Юбера Ведрина и прибывшего в Париж Ильяса Ахмадова, именуемого министром иностранным дел «Чеченской Республики»*. По утверждению пресс-службы французского парламента, встреча Ведрина и Ахмадова произошла прямо в зале Национального собрания Франции, где присутствовал Ахмадов — что уже само по себе было вызовом России.

Пресс-служба французского МИДа факт такой встречи отрицала, но признала, что накануне Ахмадов был принят на Кэ д'Орсэ [1364] главой департамента по делам СНГ. Сам Ведрин выступил по радио «Франс Интернасиональ» с жестким предупреждением в адрес России о грозящем ей в Стамбуле давлении. А накануне Ильяс Ахмадов, прибывший во Францию нелегально, дал пресс-конференцию не где-нибудь, а опять же в здании Национального собрания.

Все это была слишком прозрачная игра, и тем более удивительной выглядит мягкость реакции российского МИДа, выступившего с довольно беззубым заявлением, суть которого сводилась к тому, что «данный факт идет вразрез с дружественным характером отношений между Парижем и Москвой».

Словно бы речь и впрямь шла о единичном факте, а не о напористой и согласованной линии поведения всего западного сообщества. Ярким подтверждением тому оказались попавшие в руки российских журналистов документы, свидетельствующие о том, что за спиной Москвы и без ее согласия ОБСЕ ведет переговоры с руководством Ичкерии. Со стороны ОБСЕ это были ее председатель, министр иностранных дел Норвегии Кнут Воллебэк [1365], еще два норвежца руководитель Группы содействия ОБСЕ в Чечне, посол Олд Гуннар Скагестал, и представитель действующего председателя Ким Тровак, возглавлявший недавно первую гуманитарную делегацию ОБСЕ, посетившую Ингушетию в десятых числах ноября, а также другие дипломаты.

Другой стороной переписки были президент Чечни Аслан Масхадов, вице-премьер Казбек Махашев и уже упомянутый Ильяс Ахмадов, полномочия которого, таким образом, косвенно признавались ОБСЕ. Упоминались в ней также имя президента Ингушетии Руслана Аушева, а также содержались косвенные доказательства того, что Ингушетия и Грузия рассматривались ичкерийскими лидерами как территории, подходящие для проведения ими собственных мероприятий — в том числе и встреч с дипломатами из ОБСЕ. Это явствует из письма Ахмадова на имя «главы миссии ОБСЕ в Чеченской Республике Ичкерия», датированного еще 17 августа 1999 года, где как место такой встречи назывались Ингушетия или Грузия; и это вряд ли могло быть сделано без ведомства и согласия их властей.

Не оправдались и надежды и на «особую» позицию Великобритании, наивно основывавшиеся на факте обезглавливания чеченскими террористами четырех британских заложников в 1998 году. Уже в начале октября Великобритания присоединилась к общему заявлению ЕС, предупреждающему Москву об опасности ввода войск в Чечню и призывающего к переговорам. Однако еще до того, в конце сентября в Лондоне побывал Майрбек Вачагаев, представлявший себя как «высокопоставленный эмиссар правительства Чечни».

Как и Ахмадов в Париж, Вачагаев прибыл в Лондон, не уведомив о том британский МИД и неизвестно где получив английскую визу. Это, однако, не помешало ему выступить в весьма респектабельной Лондонской школе экономики и политических исследований, а также встретиться с группой британских журналистов, состав которой — и вот это особенно впечатляет — был предварительно профильтрован его помощниками. На этой своей пресс-конференции он, в частности, заявил о «готовности Чечни инициировать конфликты на Северном Кавказе, прежде всего в Дагестане или в Черкессии». «Нам нетрудно будет это сделать», — подчеркнул Вачагаев.

Как видим, это не помешало британскому МИДу осаживать Россию и призывать ее к переговорам с Масхадовым — несмотря даже на то, что чеченский эмиссар указал на полную координацию действий между Асланом Масхадовым и Шамилем Басаевым. Впрочем, вскоре на Би-би-си получил слово и сам Басаев. Диктор представил его в романтическом образе, как «известного полевого командира, который дразнил российских лидеров дерзкими набегами и захватами заложников во время первой чеченкой войны».

Таким образом, ко времени Стамбульской встречи в верхах давление на Россию уже было достаточно интенсивным для того, чтобы заставить ее сделать попытку «сторговаться». Прием удался: Россия уступила на стратегически важных для себя направлениях в Закавказье и Приднестровье. Кроме того, по свидетельству ряда военных, на время Стамбульского саммита Россия притормозила боевые действия в Чечне. Выигрыш же, полученный ею, оказался достаточно иллюзорным. Таковым называют смягченные формулировки по Чечне в итоговом документе и то, что в нем речь идет о «визите председателя ОБСЕ в регион», а не миссии. Однако, по имеющейся информации, до встречи в верхах Россия вообще не собиралась обсуждать этот вопрос, но почти за две недели до саммита Воллебэк в письме к Масхадову заверил его: «ОБСЕ планирует осуществить миссию расследования в регион в ближайшем будущем» [1366].

Так что вопрос был решен без России, и в действительности она уступила и по этому вопросу: за год войны в Чечне побывало 35 международных делегаций и групп, верховный комиссар ООН по делам беженцев Садако Огато, председатель ОБСЕ, сменившая Воллебэка на этом посту Бенита Ферреро-Вальднер, министр иностранных дел Австрии. В селе Знаменское на постоянной основе работали два эксперта Совета Европы. Иными словами, несмотря на исторические уступки, сделанные Россией в Стамбуле, ей не удалось [1367] вывести армию из-под заведомо пристрастного международного контроля. Для США, как известно, так вопрос не стоял ни в Ираке, ни в Сомали, ни в Югославии.

Однако давление Запада, вопреки надеждам России что-то «отыграть» на чеченском направлении, отступая на других, стратегически не менее важных, продолжало возрастать.

Профессор Массачусетского университета Дэниэл Файн как раз в дни Стамбульского саммита озвучил интересный замысел: «США стоило бы предоставить Прикаспию такие же гарантии безопасности, что и странам Персидского залива. Возможная нестабильность может стать основанием для операции типа «Шторм над Каспием!»…» О том, что это не только профессорские фантазии, свидетельствует заявление, сделанное 23 декабря 1999 года [1368] министром обороны США Уильямом Коэном в Тузле [1369], что само по себе символично. Согласно Коэну, Россия в Чечне нарушает международное право и ее методы «абсолютно неприемлемы». А буквально накануне саммита в прессе прошла информация: на заседании Парламентской Ассамблеи НАТО 11–13 ноября именно США предложили принять резолюцию по Чечне, в которой предусматривалось «гуманитарное вмешательство» НАТО на Кавказе в обход ООН и ОБСЕ. Это не прошло только из-за возражений Франции, заявившей, что мандат на использование силы может дать только ООН.

Однако уже сам по себе факт предложения подобной резолюции достаточно красноречив. К тому же в заключительном коммюнике заседания Совета НАТО на уровне министров обороны, состоявшемся уже после Стамбульского саммита [1370], отдельным пунктом Москву предупредили об опасности для нее вооруженного конфликта в Чечне. Представители НАТО откровенно заявили о своей готовности обеспечить «стабильность и региональную стабильность на Кавказе». Наконец, Бжезинский открыто заявил о независимости Чечни как об осуществимом решении.

В таком контексте все попытки России воздействовать на европейское общественное мнение демонстрацией ужасающих документальных свидетельств о действиях чеченских «комбатантов», как упорно продолжали и продолжают называть боевиков западные СМИ, отвергались с циничным пренебрежением. И в январе на повестку дня встал вопрос о приостановлении членства России в Совете Европы.

Разумеется, СЕ — это не МВФ и Всемирный банк, тем более не ООН и не Совет Безопасности. Но если вспомнить, как домогалась Россия вступления в эту организацию, каким почти всеобщим депутатским и общественным ликованием был встречен день, когда желанное еще со времен Горбачева событие совершилось, то легко понять символическую и политическую значимость такого отлучения России от «сонма чистых». Которому ведь она сама, так домогаясь принятия, вручила право контролировать ее поведение — причем в соответствии со стандартами, четко вырезанными по западному лекалу и столь же четко увязанными с крупными историческими целями Запада, которым горбачевская перестройка и крах СССР придали новое дыхание.

Уже с 1989 года сверхзадачей СЕ становится «мониторинг демократических преобразований в бывших социалистических странах и оказание помощи в обустройстве новой политической надстройки». С распадом СССР, вступлением бывших союзных республик и самой РФ в Совет Европы они также стали объектом аналогичного попечения. И, кстати сказать, одним из условий, которыми оказалось щедро обставлено принятие РФ в СЕ в январе 1996 года, был вывод российского воинского контингента из Приднестровья — условие, вновь предъявленное ей и принятое ею в Стамбуле осенью 1999 года. А ровно 4 года спустя после того, как российские депутаты радостно смеялись в Страсбурге [1371], настало время держать ответ перед строгой наставницей — Европой.

Согласимся, последняя в своей логике была права. Она ведь не скрывала, что речь будет идти о мониторинге политического и особенно военно-политического поведения России; никаких сомнений не могло быть и в том, что, с учетом всего исторического контекста проблемы, мониторинг этот обещал быть весьма строгим и даже пристрастно-мстительным. Трагедия же современной России состоит в том, что она оказалась раздираемой двумя противоположными и несовместимыми стремлениями.

Интересы национальной безопасности все более настойчиво требуют от нее «державного» формата поведения: масштаб угроз, с которыми она столкнулась, не позволяет совладать с ними иначе, нежели в таком формате, мобилизуя свою хотя и пошатнувшуюся, но все еще достаточно большую, в том числе и военную силу. А также — что особенно важно — соответствующие психологические стереотипы поведения. Однако за недопущением «рецидивов державности» [1372] бдительно следит Совет Европы. По всем признакам он, как и Запад в целом, твердо намерен пресекать любые попытки России усидеть на двух стульях: традиционной державности и перестроечно-постперестроечного «вхождения в цивилизованное сообщество», которое — признаем и это — тоже имеет немало сторонников в самой России. Последнее, то есть «вхождение», может даже считаться фундаментальным идеологическим самообоснованием новой России; ради такого «вхождения» крушился Союз, разрывалась историческая память, осуществлялась вивисекторская «ломка стереотипов», о которой достаточно подробно говорилось выше. Наследуя Ельцину, Путин, разумеется, принял и эту часть наследства — причем вполне добровольно.

Разумеется, ослабленная, растерявшая союзников, увязшая в долгах Россия и не может пойти на резкий пересмотр этого главного догмата последних 15 лет, на котором уже выросло целое поколение. Однако хочет ли она этого и хочет ли этого ее новый президент? На сегодняшний день риторика его, с участившимися нападками на «имперскость» и «империю», не позволяет утверждать этого с полной определенностью. А такая двойственность не может не оказывать воздействия на весь ход событий в Чечне.



: images -> attach
attach -> Абандон Право страхователя заявить об отказе от своих прав на застрахованное имущество в пользу страховщика
attach -> Кто делал революции 1917 года
attach -> Дейл Карнеги. Как вырабатывать уверенность в себе и влиять на людей, выступая публично
attach -> Книга представляет собой сборник очерков о наиболее тяжелых катастрофах
attach -> Гейнц Гудериан "Воспоминания солдата"
attach -> «безумного города» в немецкой и русской литературе XVIII-XIX веков
attach -> Мотивация и личность
attach -> Знаки зодиака или астрология с улыбкой
attach -> Основы психоанализа
attach -> Художественное осознание мира в японской культуре


1   ...   55   56   57   58   59   60   61   62   ...   76


©netref.ru 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет