«прошедший все ступени»



жүктеу 206.93 Kb.
Дата28.04.2016
өлшемі206.93 Kb.
: wp-content -> uploads -> 2013
2013 -> Жылдарга “Кургак учук-iv” программасы
2013 -> Қорытынды Пайдаланылған әдебиеттер
2013 -> Создание информационной системы движения ценных бумаг на примере атф банка
2013 -> 1 Геологическая часть
2013 -> Оригинал: Политическая деятельность Урус-хана и его место в истории казахской государственности // Отан тарихы (Отечественная история). 2006, №1, стр. 89-95
2013 -> «Жануарға ветеринариялық паспорт беру» мемлекеттік қызмет стандарты
2013 -> I тарау. Қазақ әдебиеттану ғылымындағы абайтану мәселелері
2013 -> Жалпы білім деңгейіне мемлекеттік талап оқушылардың оқу кезеңін бітіру кезіндегі алатын білімі мен біліктіліктерінің қажетті минимум деңгейін анықтайды
2013 -> Мазмұны кіріспе
2013 -> АҚПараттық хат құрметті әріптестер!
АРСЕНИЙ НЕСМЕЛОВ (МИТРОПОЛЬСКИЙ)

(1889-1945)


«ПРОШЕДШИЙ ВСЕ СТУПЕНИ»
На немногочисленных сохранившихся фотографиях Арсений Несмелов подтянут, строг, всегда в галстуке. Он был замкнут, молчалив, с неторопливыми движениями, вспоминает близко знавшая его Е.Рачинская. «Скрытый и замкнутый по натуре, Арсений Несмелов, — пишет Э.Штейн, — всячески избегал круж­ковщину, объединения и съезды. Даже в антологии русской по­эзии, которые издавались в Китае, он не давал своих стихов. И только однажды, в 1936 году, по настоятельной просьбе Адамо­вича и Кантора Арсений Несмелов изменил своему принципу и согласился на публикацию в первой антологии зарубежной поэ­зии «Якорь» трех своих стихотворений».

Словом, все знавшие поэта, подчеркивают, что он казался человеком холодноватым, скептическим.

Совсем другим он был в своих книгах: романтиком трагичес­кого XX века, отлично видевшим все сложности своего времени, но сохранившим веру в человека, в Россию и в Бога. «Романтик в нем никогда не умирал», — писала Ю.Крузенштерн-Петерец в парижском журнале «Возрождение».

Арсений Иванович Митропольский (Несмелов – псевдоним, взятый в память о погибшем друге-офицере, носившем эту фамилию) родился в семье статско­го советника, увлекавшегося литературой. Об обстановке в доме Митропольских дает некоторое представление рассказ «Маршал Свистунов», главный герой которого вспоминает семейство Мпольских. Автобиографичен и рассказ «Второй Московский» о кадетском корпусе, где учился будущий писатель. Если в первом рассказе подчеркнуто чтение Сенькой Мпольским героического «Путешествия в восемьдесят дней вокруг света», то во втором маленький лопоухий кадет Ртищев вступает в драку с верзилой-второгодником бароном Кунцендорфом, не желая «признать себя его рабом, уничтожить себя, свою личность». Оба эти факта чрез­вычайно значимы для понимания художественного мира Арсе­ния Несмелова.

Первую мировую войну Митропольский прошел от прапор­щика до поручика в рядах 11 гренадерского Фанагорийского пол­ка. За боевые заслуги был награжден четырьмя орденами. После ранения оказался в Октябрьские события 1917 года в Москве, принял участие в боях на стороне юнкеров. В 1918 году уехал из Москвы в Омск, где примкнул к белому движению. Вместе с ар­мией Колчака оказался в буферной Дальневосточной республике, где до 1922 года не было советской власти. Там познакомился с Н.Асеевым, С.Третьяковым, В.Мартом (Матвеевым – отцом будущего поэта И.Елагина).

В своей скупой биографии Несмелов писал, что во Владивос­токе он «издал первую книгу стихов («Стихи», 1922, затем, в том же году, поэма «Тихвин» и в 1924 — книжка стихов «Уступы»). До этого, еще в Москве, издал маленькую книжечку рассказов воен­ных («Военные странички»— 1915»). Печататься начал в «Ниве» в 1912-1913 году, кажется».

С падением Дальневосточной республики писатель попада­ет под неусыпный надзор ГПУ и бежит окружными путями в Маньчжурию, в Харбин. Некоторое время (до 1927 года) его даже печатает советский журнал «Сибирские огни», он сотрудничает в советской харбинской газете «Дальневосточная трибуна».

Всю жизнь писателю приходилось заниматься литературной поденщиной. Каждый день в харбинской газете «Рупор» появ­лялся его маленький стихотворный фельетон (часто под картин­кой), подписанный псевдонимом Гри. Стихи и рассказы писате­ля появляются в самых различных изданиях Харбина и Шанхая, подписанные псевдонимами Н.Арсеньев, Анастигмат, С.Трельский, Н.Рахманов, Н.Дозоров и даже Тетя Розга. Однако наибо­лее зрелые свои вещи писатель неизменно подписывает псевдо­нимом Несмелов.

Именно под этим именем выходят его стихи в пражской «Воле России», в парижских «Современных записках», его проза — в парижско-шанхайских «Русских записках».

Один за другим выходят сборники стихов «Кровавый отблеск» (1928), «Без России» (1931), «Полустанок» (1938), «Белая флотилия» (1942), книга прозы «Рассказы о войне» (1936). Несмелое чувствовал приближение грозных испытаний для всего мира и для России. «До известной степени моя беллетристика уже уста­рела, — обращался он к читателям своих военных рассказов, — новая война, если ей суждено случиться, будет страшнее той, картины которой я восстанавливаю. И, следовательно, душа человеческая будет на эти удары реагировать более мучитель­но..»

Сохранились воспоминания одного из молодых харбинских писателей тех лет (В.Кокшарова), что Несмелов в период япон­ской оккупации Харбина в 1943 году руководил одним из поэти­ческих кружков, знакомил его слушателей с поэзией С.Есенина, В.Маяковского, ценил стихи К.Симонова и С.Маршака. Вместе с тем поэт по-прежнему оставался верен старой России, не мог одобрить сталинский диктат и одно время даже надеялся, что кто-нибудь из советских военных скинет тирана (рассказ «Мар­шал Свистунов»). За несколько лет до своей гибели Несмелов написал пророческое стихотворение «Моим судьям»:

Часто снится: я в обширном зале...

Слыша поступь тяжкую свою,

Я пройду, куда мне указали,

Сяду на позорную скамью.

…………………………………..

Сколько раз они меня заставят

Жизнь мою трясти-перетряхать.

И уйдут. И одного оставят,

А потом, как червяка, раздавят

Тысячепудовым: р а с с т р е л я т ь!
В жизни все оказалось проще и страшнее. Как удалось уста­новить знатоку зарубежной поэзии и публикатору наследия Не­смелова Е.В.Витковскому, арестованный в 1945 году в Харбине, вскоре после прихода туда советских войск, поэт умер в сентяб­ре того же года на полу тюремной камеры в Гродекове близ Вла­дивостока. До последних дней он сохранял чувство собственного достоинства, бодрость духа, пытался ободрять сокамерников, развлекал их воспоминаниями и анекдотами.

Будучи сам человеком цельным и духовно сильным, Несме­лое вносил эти черты в свою поэзию и прозу, в чем был продол­жателем традиций высоко чтимого им Н.Гумилева. От Н.Гуми­лева идет и приверженность поэта к сюжетным стихам, балла­дам, интерес к звукописи, чеканным ритмам. Сам поэт называл своими предтечами Пастернака и Цветаеву. С ней он был даже в переписке, которая не сохранилась.

Ключевым образом всей поэзии Несмелова, видимо, можно назвать слово «воля». Не случайно именно такое название носит стихотворение, открывающее книгу стихов «Уступы».

Если ветер лодку оборвал,

Если вал обрушился и вздыбил,

Опускает руку на штурвал

Воля, рассекающая гибель, —
утверждает поэт. «Я пружины стальное терпенье. Видишь, во­лею сжаты уста», — говорит он в другом стихотворении («В скрипке»). Метафорой воли становятся и «Гребные гонки» с че­редующимися анафорами «раз», «два» и торжеством воли в фи­нале:

Раз!.. До отказу, до цели.

Два!.. Разорвутся тела...

Три!.. И победно взлетели

Вверх все четыре весла!
В стихотворении «Вперед» Несмелов вступает в полемику даже с еще одним своим любимцем С.Есениным, автором щемящих строк о со­ревновании «милого смешного дуралея» жеребца с «железным конем» паровозом. В отличие от автора «Инонии» Несмелов ото­ждествляет себя не с жеребенком, а с мотоциклеткой:

Так это — я. И мы. Простор велик,

А путь один. И этот путь — погоня,

Но неуклюжий черный паровик

Ее, неистовую, не догонит!
«Мужество взносит» лирического героя Несмелова «в простор лучезарно-глубинный» («Уезжающий в Африку или...»). И даже видя свою гибель, герой Несмелова «на любую готов игру», так как знает, что «доверен руке отважной\ Драгоценнейший тайный груз». Вот почему тогда

Даже гибель и та чудесна,

И напрасен тревоги вой:

Погибая, я стану песней,

Поднимающей, заревой!

(Все настойчивее и громче...)
«Сочно философствующему Бердяеву» и певцам «народа-бого­носца» из «Русской мысли» поэт противопоставляет подлинный народ, «шершавый от расчесов, вшивый до переносиц», народ, «вка­пывающийся в глину окопов», подставляющий пулям спину, несу­щий в себе одновременно и «смрадного изверга» и «светоносного инока». Людям, никогда не рубившим узлов (т.е. не испытывав­шим кораблекрушения), не шагавшим через Рубикон, поэт проти­вопоставляет несгибаемых романтиков, «отважных и беспутных». Даже роковой 1918 год воспринимается им с благодарностью как «то партизан, то воин государев», потому что «вечно исступлением дыша», он зажег людей восторгом битвы. И теперь

Кто пил от бури, не погасит жажды

У мелко распластавшейся струи.

(Восемнадцатому году)
Герои стихов Несмелова «люди каменного побережья» — пар­тизаны, анархисты, разведчики, разбойники, мечтающие «о чем-то сказочном и небывалом» («Тайфун»). «Играя в смерть, ходил в атаку» китайский бандит («Хунхуз»). Не менее героично встреча­ет преследователей русский разбойник:

Когда же ночью застучали в двери, —

Согнувшись и вися на револьвере,

Он ждал шести и для себя — седьмой.



(Бандит)

Особое место среди любимых персонажей поэта занимают офицеры («Леонид Ещин», «Броневик» и др.):

У командира молодецкий вид.

Фуражка набок, расхлебаснут ворот.

Смекалист, бесшабашен, норовист, —

Он чертом прет на обреченный город.



(Броневик)
Все они похожи на героя «Песни об Уленспигеле», уподоблен­ного «хлеснувшей волне». Даже в черном Даурском бароне Унгерне поэт видит нечто заслуживающее уважение: это сильная лич­ность, пусть и преданная своей неправой идее и потому превратившаяся в Вечного Жида, которым пугают детей. Не случайно посвященное ему стихотворение написано в форме баллады — жанра романтической поэзии.

Среди аксессуаров, окружающих героев поэзии Несмелова, «черные винчестера», браунинги, револьверы, верлеи, требующие от владельцев мастерства и ловкости.

Такой же, как и у героев, непокорной душой, наделенной ро­ковыми глубинами, видит поэт и Россию («В сочельник»). У него нет обиды на родину («Переходя границу», «О России»):

Я, как спортсмен, любуюсь на тебя

(Что проиграю — дуться не причина)

И думаю, по-новому любя:

— Петровская закваска... Молодчина!
Вместе с тем поэт не может не видеть, что романтика уходит из жизни, сменяется скучной повседневностью. И вот уже

Еще вчера стремительный и зоркий, —

Уполз покорно серый броневик

За станцию на затхлые задворки.

И девять лет на рельсах тупика

Ржавеет рыжий труп броневика.

И рядом с ним — ирония судьбы,

Подняв молотосерпные гербы,

Встают на отдых красные вагоны...

Что может быть мучительней и горше

Для мертвых дней твоих, бесклювый коршун!

(Броневик)
«В ломбарде» оказываются не только сословные ордена (о них автор пренебрежительно скажет «Твоих отличий никому не жаль,\ Бездарное, последнее дворянство»), но и орден воинской доблести Георгиевский крест, чей

... знак носил прекрасный Гумилев,

И первым кавалером был Кутузов!

и «браунинг, забытый меж игрушек».

Меняются и люди. «Все меньше нас, отважных и беспутных», — с горечью замечает поэт в стихотворении «Восемнадцатому году». На антитезе построена «Встреча вторая»: «Василий Васильич Казанцев...\ Усищев протуберанцы,\ Кожанка и цейс на ремне» превратился в мирное время в «конторскую мымру», в «шевиотовый, синий,\ Наполненный скукой мешок». И единствен­ное, что греет лирического героя, что когда-то «сам Ленин был нашим врагом!».

Романтическое уважение к сильному врагу пронизывает и стихотворение «Агония»:

Враг! Не Родзянко, не Милюков

И не иная столицы челядь.

Горло сжимает — захват каков!

Истинно волчья стальная челюсть.


Уважение к храбрости, к верности идее приводит поэта к упо­доблению честного боя дуэли («Мы дуэлянты, нас двое:\ Я и ко­торый ко мне») и признанию за противником благородства и некоего родства с лирическим героем стихов поэта:

Пусть мы враги — друг другу мы не чужды,

Как чужд обоим этот сонный быт.

И непонятно, право, почему ж ты

Несешь ярмо совсем иной судьбы?

(Встреча первая)
Именно в этом своеобразие отношения Несмелова к револю­ции. Равновелики были в свое время Екатерина и Пугачев, вы­зывает уважение революция, когда

... в вихре, налетавшем,

Как пес из-за угла, —

Рос ворон, исклевавший

Двуглавого орла.

(Две тени)
Однако и революция исчерпала свою силу. Вслед за А.Бло­ком, с горечью обнаружившим, что «музыка революции уходит», Несмелов пишет:

Родина! Я уважаю революцию,

Как всякое через, над и за,

Но в вашем сердце уже не бьются,

Уже не вздрагивают ее глаза.

(Р. В. 15)
Пошлость и скука наступают в мире. Вот почему у лиричес­кого героя-романтика «сердце все в слезах\ От злобы, одиночест­ва и муки». Олицетворением такого бесгероического и безволь­ного мира стал противоестественный образ — «ручная волчица», обращаясь к которой, писатель скажет:

Как и мы, поэты, — никогда

Не увидишь мир, мечтой обещанный.
Идеи и образы стихотворных сборников перекликаются с про­зой писателя. Несмелов восхищается полковником Афониным из одноименного рассказа, молившим Бога не о сохранении своей жизни («Как, думал полковник Афонин, может молиться о со­хранении своей жизни начальник, ежедневно посылающий на смерть несколько тысяч единокровных людей? Ведь смерть ска­чет вдоль цепей их на своем вороном жеребце, и каждое мгнове­ние ее окровавленный клинок срубает чью-нибудь голову»), а о Родине и солдатах. В противоположность «кашафельдфебелю» генералу Нилову («Короткий удар»), не только не пожалевшему своих солдат и бросившему их в ненужную атаку, но и варварски расстрелявшему из орудий трупы убитых, Афонин добивается перемирия, спасая тем самым жизни десятков раненых русских и немецких солдат, и сам выносит с поля боя раненого немца. Драматично звучит финал рассказа, когда в революционном Иркутске спасенный немец узнал ставшего генералом Афонина и слезно благодарил его за себя и за других солдат, «а русские солдаты, изуродованные революцией, стояли рядом и сплевыва­ли на боевую шинель генерала подсолнечную шелуху».

Прекрасна, хотя и трагична судьба другого русского человека Андрея Петровича, сохранившего любовь к флотским офицерам и попытавшегося спасти от влияния революционеров-террорис­тов девушку-учительницу («Страшная ночь Андрея Петровича»).

Смерть и убийство других людей для Несмелова всегда пре­ступление, не имеющее ничего общего с его романтическими пред­ставлениями о героике.

И даже пьянчужка Сергей Сергеевич Зуев, владелец летнего ресторанчика с ностальгически звучащим на берегах китайской реки Сунгари названием «Волга, мать родная», отказавшийся продать богатым англичанам дворнягу, наделен подлинно рус­ским романтическим характером, «правильной гордостью» («Ни­щие, а гордые»).

Находит развитие в прозе писателя и тема любви, очень ску­по, но все же заявленная в его поэзии («Глаз таких черных, рес­ниц таких длинных...», «За»). Если в стихотворении «Интервен­ты» жажда любви объединила солдат разных национальностей —

Каждый хочет любить, и солдат, и моряк,

Каждый хочет иметь и невесту и друга, —
то в рассказе «Le Sourire» («Улыбка») бесхитростные строки жен­ских объявлений во французской газете вдохновили «четырех муж­чин, измученных блужданиями по тайге, исчерпавших все запасы мужества», собрать силы и спастись.

В новелле «По следам любви» разворачивается сначала кар­тина платонической, сугубо русской по накалу и чистоте страс­тей любви, а затем не менее сложная психологическая драма мужчины, любящего свою жену.

Наряду с характерными для поэта романтическими образами героического капитана-мертвеца из «Солдатской песни», подни­мающего в бой «мертвую роту свою»; увозимого «в Иркутск на пытку и расстрел» А.Колчака («В Нижнеудинске»); французской королевы, перед казнью отправляющей послание возлюбленно­му, и растерзанному толпой дворянину («Неразделенность») и безымянного поэта («Ночью думал о том, об этом...»), в стихах Несмелова все чаще звучат иные (религиозные) ноты:

Плавно, без усилия,

Шествует в лазурь

Белая флотилия

Отгремевших бурь.
Усиливается неприятие войны. Романтические образы напол­няются противоположным содержанием: елочка, прилетевшая в окоп к герою, оказывается «в теплой человеческой крови» («Пода­рок»), торжествующие победу над вражеским крейсером подвод­ники-герои оказываются сами жертвами войны («Эпизод»). Тема гибели на войне соединяется с темой Бога. Над погибшими мо­ряками

Кто-то светловолосый

Тихо идет по водам,

Траурен на зеленом

Белый его хитон.
В развращенном Риме (в «Белой флотилии» поэт активно использует античные образы) уже присутствует предчувствие новой жизни, воскресения:

Жизнь билась жирной мухой, в паутине

Трепещущей. Жизнь жаждала чудес.

Приезжий иудей на Авентине

Шептал, что Бог был распят и воскрес.
Даже любовь поэт связывает с библейской любовью Соло­мона и Суламифи («Глаз таких черных, ресниц таких длин­ных...»). «Христианка»-дева хоть на минуту, но «вдохнула новую силу» в усталые глаза патриция-язычника.

Героика сменяется спокойным повседневным преданием себя течению жизни:

Не к бурям, не к безднам и стужам

Вершин огнеликих, а стать

Любимым и любящим мужем,

Спокойную участь достать!

(Беатриче)

Не столько смелость и героизм, сколько доброту и заботу о людях ставит теперь Несмелов во главу угла («Касьян и Микола», «Сотник Юлий»):

Не подвига, — ничтожной доброты

Потребовало небо от солдата.


Форма притчи, использованная в апокрифе о «Касьяне и Миколе», используется и в стихотворении «Цветок», где беспощад­ному фанатизму инквизиции противопоставляется истинное хрис­тианство как любовь ко всему живому. Инквизитор, случайно увидевший в цветке красоту Божьего творения, не смог отпра­вить на костер прекрасную женщину. Более того

сам монах покинул трибунал:

Почувствовавший, как красив цветок,

Он и людей уже сжигать не мог.


Октябрь 1917 года («В этот день»), гибель царской семьи («Ца­реубийцы»), грабежи атаманских банд («Божий гнев») воспри­нимаются теперь писателем как завершение «некоего давнего кро­вавого пути», как наказание за «посев сытых ханжеств, вековое зло». Наконец, как наказание за бездействие («В отпавшем Пет­рограде Мощного героя не нашлось»).

Важнейшая тема поэзия Несмелова - трагическая судьба рус­ской эмиграции. С одной стороны, поэт осознает эмиграцию как но­сительницу подлинной русской культуры, утраченной на ро­дине:

Как говорит внимательный анализ, —

За четверть века беженской судьбы

(Не без печали и не без борьбы)

От многого мы все же отказались.


Но веру нашу свято мы храним,

Мы прадедовский бережем обычай

И мы потерь не сделали добычей

То, что считаем русским и святым.



(Великим постом)
«Родина Россия остается нам», — пишет он в стихотворении «Пели добровольцы. Пыльные теплушки...».

Вместе с тем поэт не может не видеть и мучительно не пере­живать, что старшая эмиграция вымирает, а молодняк теряет рус­ские корни: уже в стихотворении «Пять рукопожатий» поэт рису­ет судьбу юноши, уезжающего за океан:

Потеряем мальчика родного

В иностранце двадцати трех лет.

…………………………………..

Пять рукопожатий за неделю,

Разлетится столько юных стай!.. ...

Мы — умрем, а молодняк поделят

Франция, Америка, Китай.
Лирический герой Несмелова потрясен трагедией белого маль­чишки, обзываемого сверстниками-китайчатами «ламозой» (ки­тайское название русских в Маньчжурии), но уже не понимаю­щего по-русски своего имени:

Как оно: Сережа или Коля,

Витя, Вася, Миша, Леонид, —

Пленной птицей, задрожав от боли,

Сердце задохнется, зазвенит!

Не избегнуть участи суровой, —

Жребий вынут, путь навеки дан,

Синеглазый и светлоголовый,

Милый, бедный русский мальчуган

(Ламоза1)

Еще более драматичен рассказ «Ламоза». Его герой - русский мальчик Сережа, взятый ребенком в китайскую семью, привык к новому имени Ван Хин-те. «Он хотел быть китайцем», - пишет Несмелов, - и даже дрался с китайскими мальчишками, обзываюшими его за голубые глаза и русые волосы ламозой.

Влюбившись в русскую женщину Маргариту, юноша пошел воевать в китайскую армию, чтобы накопить денег и спасти свою любимую от старика-мужа. А когда она отравилась, пошел мстить ее обидчику и вынужден был стать предводителем бандитов (хунгузов). Слава о его храбрости стала известна далеко за пределами его провинции. «”Капитан Ламоза” китайских рассказов превратился, в русском воображении, в некоего маньчжурского Дубровского, мстя­щего за гибель любимой девушки». Сам Ван-Сережамысленно общаясь с Маргаритой, говорит, что «был китайцем, но ты оторвала меня от Китая, но не сделала русским». «Ван,- пишет Несмелов, - погиб от русской руки, встретившись с соотечественниками, нанятыми китайскими властями для борьбы с хунхузами». В его бумажнике русские солдаты нашли написанное на русском языке и потому не прочитанное предводителем хунгузов письмо Маргариты: «Ты меня, Сережа, прости. Не могу я больше, — отравлюсь. Иди к нашим один... И Ван пришел к своим… Они отрубили его изуродованную голову, чтобы показать, что ими убит именно Ламоза. Ибо голова эта была оценена в пять тысяч даянов».

Потрясающе емкий образ китайской реки, ведущей наступ­ление на русское поселение, где «в глухом окаменении тоски живут стареющие росссияне», создан в стихотворении «Эпита­фия»:

...хищно желтоводная река

Кусает берег, дни жестоко числит,

И горестно мы наблюдаем, как

Строения подмытые повисли.

И через сколько-то летящих лет

Ни россиян, ни дач, ни храма — нет,

И только память обо всем об этом,

Да двадцать строк, оставленных поэтом.


Эта же тема звучит в «Стихах о Харбине», в «Стихах в пись­ме», в «Кончине», «Уезжающий в Африку или...».

Более того, веря, что Россия станет другой, что наступит вре­мя, когда совершившие революцию «откажутся от себя» и вы­растет «без тюрем и без стен» потомок, поэт не верит, что тот, никогда «не бывший в яростном бою», сможет понять поколе­ние эмигрантов:

Он усмешкой встретит речь мою

Недоверчиво высокомерной.

Не поняв друг в друге ни аза,

Холодно разъединим глаза,

И опять — года, года, года,

До трубы Последнего суда.



(Потомку)
Такое настроение приводит к появлению в позднем творчес­тве поэта трагических красок и образов: «надломилась ось» зем­ного бытия, «труба Последнего Суда»; «казненной головою\ Тре­петал фонарь в кустах», «в глухом окаменении тоски Живут ста­реющие россияне», «и осталось только пепелище...», «Холодно, безлюдно. Гаснет зорька, И вокруг могильна тишина». И даже «Русская сказка» о девочке и Деде Морозе завершается плохо — ребенок замерзает:

Воет ветер где-то,

Нежат чьи-то ласки...

Нет страшнее этой

Стародавней сказки!
Две последние книги стихов Несмелова («Полустанок» и осо­бенно «Белая флотилия») свидетельствуют об усилении в твор­честве писателя религиозной проблематики. Тема веры и неве­рия поднималась Несмеловым еще в рассказе «Богоискатель», где за внешним цинизмом и богохульными поступками штабс-капитана Ржещевского скрывается страстная зависть к «даже са­мому наивному проявлению веры» и трагедия безверия. Неудов­летворенность приводит Ржещевского к гибели. Напротив, глу­бокое религиозное, отнюдь не показное чувство подпоручика Бубекина, «большое и теплое, делало все остальное живым и нужным. Наполняло душу ласковой снисходительностью к лю­дям» и — более того — вызывало в других людях «чувство бли­зости к чужому постороннему человеку».

Ощущение присутствия «над миром, над всем, что существу­ет, живет, дышит, — еще чего-то страшного, не считающегося ни с волей, ни с желаниями живущих», постигшее героя расска­за «За рекой», приводит Степана Петровича к обращению за помощью к Богу.

Еще более мысль о спасении верой звучит в поэзии А. Несмело­ва. Поэт, по мысли писателя, даже в гибнущей подводной лодке (емкий образ!) не должен потерять веры, обязан увидеть, «что пре­красно сердце наше», разглядеть божественную сущность человека («В затонувшей субмарине»). «Не верить в добро нельзя Для того, кто еще живет», — настаивает поэт («Новогодняя ночь»). Приятие божественного промысла звучит в стихотворении «Отречение»:

Не хочу у черного порога

Надрываться от бессильных слез,

Не хочу возненавидеть Бога.


Себя Несмелов с полным правом отнесет к тем, кто до конца прошел тернистый путь к вечности:

Я умру, прошедший все ступени,

Все обвалы наших поражений,

Но не убежавший от борьбы!



(Моим судьям)

Особого разговора заслуживают так называемая фашистская поэзия А.Несмелова. В 1936 году шанхайским отделением Всероссийской Фашистской Партии под псевдонимом Николай Дозоров издан сборник «Только такие: Стихи о борьбе за Родину». В предисловии лидер русских фашистов в Китае Родзаевский называет автора стихов «соратником», то есть членом своей партии. Это не соответствует истине. Несмелов писал стихи «на заказ».

С одной стороны, в них отразилось характерное для поэта стремление к мужеству:

Я стихов плаксивых не читаю

С горьким сетованьем на судьбу, -

Установку я предпочитаю

На сопротивленье и борьбу;

уверенность, что Россия жива:

И православия рукою

Была страна осенена,

И стала наша Русь святою,

И до сих пор свята она.

С другой стороны, поэт наполняет стихи таким количеством шаблонных слов и выражений, что не может не возникнуть мысль о сознательной пародийности призывов и лозунгов. Тут и «лучшая доля», и «золотые трубы вождей», и «озаренные рубежи побед», и «побед лучезарных пророки» вплоть до «фашистского аккомулятора», не говоря уже о прямых лозунгах «Слава Партии, слава Вождям», абсолютно чуждых поэзии Несмелова.

В еще большей степени пародийное начало проявляется в изданной отдельной книгой поэме Н.Дозорова «Георгий Семена» (1936). Сюжет поэмы пародирует бульварную литературу о герое, попавшем в плен к врагам, смело разоблачающем своих судей и принявшем героическую смерть. Подобных поэм было немало и в советской литературе. Стоило лишь поменять полюса: героя фашиста на героя-коммуниста и наоборот. Даже заключительная часть поэмы, по-несмеловски ярко начинающаяся описанием камеры смертника («Ночь. Бездыханность. Кирпичный ящик.\ Плесень в углах. В тишине щемящей\Неторопливый далекий звук…»), к концу сводится к псевдоромантическому описанию «очей» героя: «Родина, Партия, ты, жена» и появлению Христа.

***

Художественный мир Несмелова-поэта в чем-то близок к метафористике любимого им С.Есенина, строится на антропомор­физме:



Казалось, солнце, сбросив шляпу,

Трясет кудрями, зной — лузга,

А море, как собака лапу,

Зализывало берега.



(Морские чудеса)
Пленной птицей, задрожав от боли,

Сердце задохнется, зазвенит.



(Ламоза)
Осенний дождь, как долгий, долгий плач

……………………………………………..

... хищно желтоводная река

кусает берег, дни жестоко числит.



(Эпитафия)
Темная летящая вода

Море перекатывала шквалом.

Говорила путникам она

В рупор бури голосом бывалым.



(Партизаны)
Утро в окне, как лицо мертвеца.

(Печью истопленной воздух согрет...)
Очеловечиваются не только явления природы, но и все то, чего коснулся человек:

Домик съеживается, поджимает бока,

Запахивает окна надорванным ставнем.

( Солдат)
Ступив, ступает маятник,

Как старец в мягких туфлях.



(Веронал)
Домики подслеповато щурят

Узких окон желтые глаза.



(Тихвин)
И вот пулемет судачит

………………………………………….

Он <револьвер> пламя стволом лакал...

(Стихи о револьверах)
Однако весьма часто метафоры становятся более глобальны­ми, что позволяет судить, что и опыт В.Маяковского, не любив­шего Несмелова, но весьма чтимого тем, не прошел даром для автора «Уступов» и «Кровавого отблеска». Достаточно привести такие образы, как «Маузер — вздор, огромный топор» («Стихи о револьверах») или «кошелек тоски» («Ожидание») или «годы-во­лны заливают нас с тобой» («Лодочник»). Глобально звучат оп­ределения:

Белая флотилия

Отгремевших бурь

(Сыплет небо щебетом...);
И о самое днище жизни

Колотила тобой судьба



(Леонид Ещин);
На осколках планеты

В будущее мчим!



(Стихи о Харбине);
Прожигает нежные страницы

Неостывший пепел наших строф!



(Хорошо расплакаться стихами!..)

Как уже говорилось, в поздней лирике поэта большое место занимают библейские и античные образы. Здесь, кроме уже вы­шеупомянутых, можно назвать Адама, апостола Павла, Праксителя, Феба, Дедала, Овидия, Энея, Петрония.

Несмелову подвластны все размеры: от классических и на­иболее распространенных в его стихотворениях четырехстопных (часто чередующихся с двухстопными) ямбов и хореев, пятис­топных амфибрахиев и анапестов («Все чаще и чаще встречаю умерших... О, нет...», «На рассвете» и др.), передающих фило­софские размышления поэта до редко встречающихся в поэзии XX века восьмистопных («Ветер обнял тебя. Ветер легкое платье похитил», «Эней и сивилла») и семистопных («День начался зай­чиком, прыгнувшим в наше окно...»), имитирующих античный стих. Столь же виртуозно владеет поэт ритмом баллады («Стихи о револьверах», «Баллада о Даурском бароне»), трехстопным ямбом с пиррихием в третьей стопе воссоздает ритм «Русской сказки».

Лишь кажущейся простой представляется рифмовка поэта. Наряду с точными рифмами, Несмелов часто и охотно пользуется неточными и сложными: юнгу-берегу, ужас-стужа, худощавы-плащавы, нитроглицирин-рыцари, Казанцев-протуберан-) цы, над и за-глаза, докапали-Каппеля, не знаем-понужаем, ве­тер-веке и т.д.

Меньшую роль играет в его стихах звукозапись. Наиболее часто употребляет он, как и все поэты Харбина, звучные китай­ские слова в соединении с русскими, что придает стихотворение ям самые различные интонации: от романтических до элегичес­ких и даже трагических. Звукопись используется в любовной ли­рике Несмелова. В стихотворении «Флейта и барабан», напри­мер, лирическое настроение передается синтезом анафоры трех: строф «У губ твоих, у рук твоих... У глаз» с повторяющимся а различных сочетаниях звуком «л» («О лебеде, о Лидии и лилии!» в одной строфе; «О Лидии, о лилии, о ласточке!» — в другой).! Кольцевая композиция (открывающие стихотворение строки в слегка измененном виде завершают произведение) придает финалу энергичный ритм, переводя его в философский план: бара­бану и флейте

...аккомпанирует судьба:

— У рук твоих!

— У губ твоих!

— У глаз твоих!»
В не вошедшем в сборники стихотворении «Ты упорен, мас­теру ты равен» Несмелов говорил, что надо

... поверить яростно и свято

(Так идут на пытку и на крест),

Что в тебе узнает кто-то брата

Далеко от этих лет и мест, —
Что, когда пройдут десятилетья

(Верь, столетья, если ты силен!),

Правнуков неисчислимых дети

Скажут нежно: мы одно, что он!


Смертно все, что расцветает тучно,

Миг живет, чтобы оставить мир,

Но бессмертна вещая созвучность,

Скрытая в перекликанье лир.


Слова оказались пророческими: правнуки ровесников Несме­лова сегодня читают стихи и прозу писателя и находят в них со­звучные своим настроениям и их времени строки.



1 Ламоза - искаженное звучание слова 老毛子 (рыжебородые), как китайцы называли русских.




©netref.ru 2017
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет