Роман исповедь



Дата18.05.2020
өлшемі140 Kb.
РОМАН - ИСПОВЕДЬ
Валентин Терентьев написал книгу, к которой сложно подходить с жанровыми дефинициями. По сути и по форме это, несомненно, автобиографический роман. Но также и роман воспитания, роман преодоления, роман-исповедь. Совместными усилиями мы нашли наиболее отвечающее его сути название - "Житие грешного инвалида".

Автор, он же главный герой повествования, по модной ныне англоязычной терминологии "self-made-man", то есть человек, создавший себя сам. Человек, с детских лет прошедший через страдания плоти и духа, перенесший эвакуацию и оккупацию в военные годы, массу заболеваний, операций, житейских неурядиц. Но человек выстоявший и преодолевший, сумевший наполнить своё существование и достойной работой, и не менее достойными увлечениями. Валентин Терентьев долгие годы трудился киномехаником, в число его хобби входили радиолюбительство, рыбалка, "тихая охота", автотуризм. И всё это не благодаря, а вопреки обстоятельствам.

Болезнь не позволила ему закончить институт, но на выручку пришло самообразование. Видно, что автор много читал, неплохо разбирается в литературе, музыке и кинематографе, имеет собственное аргументированное суждение по многим насущным вопросам современности. Любовь к кино и литературе нашла своё отражение и в названии многих главок романа: "Путёвка в жизнь", "Кем работать мне тогда, чем заниматься?", "Трудно быть богом".

Роман написан хорошим русским языком. Правильным. Литературным. Но это зачастую играет с автором дурную шутку. Хотелось бы большей раскованности, пластичности, изобразительности, именно того, что отличает сухой стиль официального документа от языка художественного произведения. Валентин Терентьев, случается, злоупотребляет канцеляритом, но в лучших страницах романа, когда дело касается любимых занятий и вещей, язык его обретает и вдохновение, и живописность, и эмоциональную приподнятость, характерные для классических произведений русской литературы. Вот цитата для примера: "Засветло заготовленный лесной валежник разгорается на кострище, выжженном задолго до нас такими же любителями экзотики. Бездымный огонь набирает силу, вот он уже с меня ростом, перья из распахнутых крыльев сказочной жар-птицы устремляются вверх и пропадают в неподвижном воздухе. Стреляют сгорающие ветки, судорожно шевелятся их скрюченные чёрные пальцы, становятся золотыми и рассыпаются в прах. Уже нешуточная угроза слышна в гуле завивающихся в спираль языков пламени. Кроме этих звуков больше ничего не слышно, лес затих в тревоге".

И хотя текст выдержан в хронологическом порядке и разбит на главки, это не беллетризованный дневник, поскольку автор не только описывает происходящие события и обстоятельства, но и пристально анализирует их. При этом он предельно откровенен, вплоть до интимных и физиологических подробностей, но в его строках нет ни грамма пошлости. Такой вот парадокс. Автор принципиален в оценке поступков своих собственных и своих близких, ко всему подходит с меркой моральной и нравственной. И при этом не жалеет ни себя, ни других. Он - человек склонный к самокопанию, самоанализу, человек рефлектирующий, подчиняющийся в большей степени рассудку, чем эмоциям. Подкупает прежде всего исповедальный тон его автобиографической прозы.

Эта проза не может оставить читателя равнодушным. Это в своём роде урок всем нам, пример самостояния, повод задуматься о собственных жизни и судьбе и оценивать себя так же придирчиво и строго, как и втор романа "Житие грешного инвалида".

Через всю книгу проходит жизнеутверждающее, несмотря ни на что, чувство человека борющегося и несломленного: "Да, меня постигла неудача с учёбой, мне опять не повезло в любви, и всё же я счастлив: я жив, я свободен от больничных оков, я могу ходить по такой прекрасной земле, вдыхать чудесный воздух с упоительными запахами весны, любоваться с детства родной рекой, могу нарвать на её крутом берегу скромный букетик хохлатки, трогательно пытающейся предвосхитить грядущий карнавал сирени! Мир широко распахнут передо мной!"
Поскольку объём альманаха небезграничен, и мы не можем опубликовать роман целиком, предлагаем на ваш суд, уважаемые читатели, два фрагмента, которые, думается, дадут хотя бы некоторое представление в первом приближении об этом впечатляющем человеческом документе, о свидетельстве нашего современника "о времени и о себе".
Сергей Смирнов

Валентин Терентьев.

Отрывок из автобиографического романа

"ЖИТИЕ ГРЕШНОГО ИНВАЛИДА"
ЧАЙКА

(Евпатория. Детский костнотуберкулёзный санаторий им. Крупской.

Перед войной)
Затухает ещё один погожий летний день. Всё гуще вечерние сумерки. Море спокойно, его не слышно, зато неподвижный воздух всё плотнее насыщается незримым серебряным звоном цикад. Нам, лежащим в своих кроватях под навесом на морском пляже, полагается отходить ко сну, а под соседним навесом для больных ребят старшей группы начинается киносеанс. Им показывают те же фильмы, что и нам, но ещё они смотрят кино про любовь. Взрослые считают, что нам «про любовь» смотреть рано, мы ничего не поймём, и нам будет не интересно. Экран у соседей мне не виден, но звук слышен отлично; послушаю, про какую любовь там расскажут. Одни разговоры героев без картинки не связываются в логическое действие, мне скучно, и я начинаю задрёмывать. Но вот зазвучала песня:

Чайка смело пролетела над седой волной,

Окунулась и вернулась, вьётся надо мной.
Ну-ка, чайка, отвечай-ка: друг ты или нет?

Ты возьми-ка, отнеси-ка милому привет.


Милый в море, на просторе, в голубом краю.

Передай-ка, птица-чайка, весточку мою.


Я страдаю, ожидаю друга своего.

Пусть он любит, не забудет - больше ничего.


Знай, мой сокол: ты далёко, но любовь - со мной.

Будь спокоен, милый воин, мой моряк родной.


Чайка взвилась, покружилась, унеслась стрелой...

Улетает, в море тает мой конверт живой.


Да, эта песня, несомненно, о любви. И что же в ней такого, чего я не смогу понять? Девушке нравится парень. Мне тоже нравится девочка, Ася; она такая красивая, но только слишком задаётся оттого, что нравится всем и что у неё такое особенное имя. Девушка из кино пришла к морю; её взгляд и мысли устремлены за далёкий горизонт, туда, где среди бесконечного простора на боевом корабле несёт нелёгкую службу её друг. Они давно не виделись и ещё не скоро встретятся. Девушке грустно. Не может она взмахнуть крыльями, как эти носящиеся над водой чайки, и улететь туда, далеко-далеко, чтобы увидеть своего милого. И я на берегу того же моря, вот оно рядом дремлет в ночной темноте, а завтра с утра чайки громкими криками оповестят всех, что они уже проснулись и уже здесь. Совсем недавно по морю прошёл крейсер с грозными орудийными башнями, на нём вполне мог быть краснофлотец, друг той девушки. Как она, я тоже скучаю вдали от мамы с папой; теперь я больше не плачу, как тогда, когда они оставили меня здесь, потому что знаю: они меня любят, будут навещать, а когда я поправлюсь - заберут домой. Девушка на экране хорошо придумала: она просит одну из чаек разыскать в море корабль с её милым и передать ему привет от неё. Девушка хочет, чтобы он не забывал о ней, чтобы любил и был уверен в её любви! И не важно, что птица не сумеет всё это рассказать моряку. Он обернётся на её крик и подумает: «Как далеко от берега залетела эта чайка! Может быть, на земле она видела мою любимую. Как она там, грустит ли без меня? Ещё не скоро закончится наш поход, но потом мы обязательно встретимся!»

Так чего же мне не понять в любви? Ведь всё так просто! Ася мне только нравится, и ей до меня нет никакого дела. А любовь - это когда людям необходимо быть вместе!


ВСТРЕЧА С МОРЕМ

(Сорок лет спустя)


Мне необходимо найти пристанище. Я знаю, что на берегу моря находятся кемпинги, поэтому сразу за железнодорожным переездом, не заезжая в город, я сворачиваю на дорогу, ведущую в Симферополь. И вот наконец-то я вижу море! Оно в пятидесяти метрах от дороги набегает на песчаный пляж рядами волн, вскипающих у берега белой пеной. Пляж определённо бесхозный, дикий, и всё-таки здесь установлены кабинки для переодевания купающихся. А ещё в пятидесяти метрах у меня за спиной по железной дороге простучала по стыкам рельс электричка. Это здесь тридцать девять лет назад закованный в гипс мальчик, лежащий на полке вагона затемнённого эшелона, осторожно крадущегося в ночи, видел гладь затаившегося моря, словно и оно вместе с ним тревожно прислушивалось к выстрелам зениток и взрывам бомб в покидаемом городе.

В расположенном неподалёку кемпинге свободных мест не оказалось, но там меня проинформировали, что в следующем лагере для автомобилистов под названием «Солнышко» место обязательно найдётся, так как он предназначен исключительно для автомобилей инвалидов. Там я и устроился, оплатив два места (одно для машины, другое рядом для палатки) за три дня вперёд. Плата оказалась почти символической. Закончив установку палатки и приготовления к ночлегу, я вышел непосредственно на берег моря. В быстро наступающей темноте Чёрное море было действительно чёрным, белели только пенные гривы набегающих на пляж водяных валов, всё новые и новые когорты которых поднимались из пучины взамен уже разбившимся о берег. Языки моря взбегали далеко на песок, пытаясь достать до моих ног; обессилив, откатывались назад, недовольно вороша принесённую из глубины гальку, и опять упрямо бросались вперёд. Наклонившись, я окунул руку в протянутую ко мне лапу моря, я омыл лицо тёплой по сравнению с напирающим ветром солёной водой. Мы поздоровались после долгой, долгой разлуки!..

Засыпал я под неумолчную колыбельную песню моря, а ночью к ней присоединился шорох дождя по крыше палатки.

Следующий день был ещё пасмурным, но тёплым, и температура морской воды 24 градуса. Конечно, мне не терпелось искупаться, к тому же подстёгивало опасение: не грядёт ли похолодание? Волны, пожалуй, не помешают! Но тут море взяло реванш за то, что вчера я не дал ему схватить меня за ноги. Я не мог быстро преодолеть полосу прибоя, и когда вода ещё не дошла мне до пояса, набежавшая волна довольно чувствительно ударила меня в низ живота и сбила с ног. Пока я переворачивался на живот, чтобы встать на ноги, подоспевшая другая волна толкнула меня в спину. Теперь я усвоил, что входить в море надо боком, разрезая волну. Мы помирились с морем, и оно покачало меня на своих сильных руках- волнах, всё же не отказывая себе в удовольствии время от времени плеснуть солёной водой мне в лицо...

Потом я ознакомился с кемпингом. Его территорию ограничивали бетонные блоки. Тут имелась столовая, где можно было пообедать и при желании взять еду навынос, небольшой магазинчик, медпункт, аттракционы, причал для лодок и прогулочного катера, большая цистерна с пресной водой на высоких опорах, умывальник и гальюн армейского образца, душ из пресной воды, навес от солнца, электрические фонари на столбах. Для желающих самим готовить пищу имелись своеобразные бетонные прилавки, поделённые перегородками на индивидуальные отсеки. Двухметровой высоты стенки защищали от ветра примусы, керосинки и газобаллонные плитки, которыми пользовались отдыхающие. Я тоже часто варил себе суп из концентратов, так как обеды в столовой заканчивались в середине дня, а купаться с полным желудком неприятно.

Погода установилась обычная для этих мест и этого времени года, то есть солнечная, с температурой воздуха 26-30 градусов, температурой воды 24-26 градусов, с постоянным бризом, скрадывающем дневную жару. О прошедшем потом столько же взбираешься на противоположный склон и с достигнутой высоты вдруг обнаруживаешь в открывшемся распадке россыпь белых игрушечных домиков. Ясным вечером эти долины мелких речушек и ручейков, текущих то в сторону Днепра, то в сторону Дона, заполняются молоком плотного тумана, непроницаемого для света фар. Приходится ехать с крайней осторожностью, ориентируясь по краю асфальта справа, пока вдруг не вынырнешь под звёздное небо на берег этой молочной реки. Всё чаще за полосой придорожных кустарников и деревьев видны безлесные плешины лугов и полей, а один из ночлегов я провёл в палатке под сенью яблонь, посаженных вдоль шоссе, среди осыпающихся с них плодов.

Стараясь не задерживаться, миновал я города Орёл, Курск, Белгород, Харьков, Красноград, Новомосковск. И вот с южного края Среднерусской возвышенности я увидел панораму уходящего за горизонт Каховского водохранилища. Теперь с лесами можно попрощаться, и после Мелитополя за рядами высаженных вдоль шоссе акаций и пирамидальных тополей видна голая степь, лишь местами прерываемая лесополосой. А вот и Гнилое море - озеро Сиваш. Окружающая местность вовсе не радует, а ведь я на пороге благодатного Крыма!

Природа круто меняется, когда я подъезжаю к главному транспортному узлу степного Северного Крыма - Джанкою. По каналу пришла сюда днепровская вода, и Тимирязево, где я остановился на ночлег, утопает в садах. Утром я лакомился купленными здесь спелыми сливами, абрикосами, персиками. Между прочим, наглядно убедился, во что превращается чернозём в отсутствии воды: с трудом вбивал я вечером в окаменевшую корку железные штыри для растяжек палатки, вспоминая, как ещё несколько дней назад на Орловщине не рисковал съезжать с асфальта на обочину, раскисшую после дождя; предостережением мне послужил вид беспомощно барахтавшегося на полевой дороге трактора.

В Красногвардейском я покинул трассу союзного значения и по просёлочным дорогам среди безлюдных просторов устремился к западному побережью полуострова. Позади Войково, Северное, и вот, наконец, придорожная стела возвещает, что я достиг (почему же не звучат фанфары, не гремит торжественный салют?!) конечной цели путешествия - передо мной Евпатория! Это ничего, что однообразно-плоская земля едва покрыта незнакомой травой (у ощетинившегося колючками придорожного бурьяна вдруг обнаруживаются нежно-голубые цветочки), что растущий здесь кустарник не имеет привычных нам листьев, и тонкие веточки его словно покрыты пушистым зелёным инеем (наверное, именно ему принадлежит такое романтическое имя - тамариск). Зато крепкий юго-западный ветер, который треплет мою рубашку и мои волосы, несёт мне привет от уже близкого тёплого, южного моря, с которым мы не виделись почти сорок лет!
«ЗАРНИЦА»
Вот уже третий год пишу я воспоминания о своей жизни. Первые тетради заслужили одобрение «заказчика» - Лиды. Мне моё творение тоже нравится. Перечитываю написанное и приятно удивляюсь своим способностям. Однако прекрасно понимаю, насколько наши оценки необъективны. Хорошо бы узнать мнение незаинтересованного лица! Тут я осознаю, что во мне просыпается авторское тщеславие. Изначально я адресовал своё произведение нашим далёким потомкам, которым описание моего существования в прошлом будет интересно независимо от художественного качества воспоминаний, а теперь - подайте оценку моего труда современниками? А что, если она будет отрицательной вопреки ожиданиям? И вообще, как её получить?

В городской газете «Вести» стали появляться стихи её читателей. Не попробовать ли и мне этот путь? Набравшись смелости, с тетрадкой юношеских стихов явился я в редакцию пред светлые очи (это не ирония, а выражение моего коленопреклонения) известной нашей поэтессы Татьяны Казаковой, она же ведущий корреспондент газеты. Автор слов гимна нашего города прочесть мои стихи не захотела, сообщила, что была против публикации в газете стихов начинающих поэтов, и вообще по этим вопросам надо обращаться к главному редактору Дмитрию Ларьковичу.

Дмитрий Васильевич сообщил мне, что в ближайшее время публикации стихов не намечается, а тетрадь с моими воспоминаниями предложил оставить у него для ознакомления. По прошествии двух недель, достаточного, на мой взгляд, срока для прочтения хотя бы части текста, я посетил редакцию. Мои надежды на это не оправдались ни в тот раз, ни в последующий. Когда я, наконец, попросил вернуть тетрадку, необходимую мне для дальнейшей работы, редактор без возражений отдал её, отметив хороший слог моего изложения. Всё-таки читал, или просто подсластил пилюлю? Я не стал обижаться. Понятно, что газете не с руки печатать пространные литературные произведения, а выискивать в нём интересные отрывки редактору просто некогда. Значит, этот путь для меня не перспективен.

В памяти вдруг всплыло неясное воспоминание о литературном объединении, участники которого собирались в Малом зале ГДК ещё в период моей там работы. Обратился в дирекцию Городского Дома Культуры, но её работники о существовании литобъединения ничего не знали. И совершенно случайно по радио услышал объявление о времени заседания литературного объединения «Зарница» в Доме Культуры «Химик». Пришёл туда в объявленный час, узнал, что членом «Зарницы» может стать любой человек, занимающийся или желающий заняться литературным творчеством, и не без волнения влился в коллектив незнакомых мне людей.

Я с трудом запоминаю внешность человека, мне на это требуется много встреч и времени; нелегко также с одной подачи заучить фамилию, имя и отчество знакомящегося со мной, а потом не перепутать, кому именно эти данные принадлежат; да ещё и слух у меня не идеальный. Встреч один раз в месяц по два часа для меня явно недостаточно, а снова и снова знакомиться я не рискую, чтобы не прослыть ненормальным. Вот почему я вынужденно держусь обособленно, не вступаю в разговоры, и хотя все относятся ко мне предупредительно, как к инвалиду, но как личность я никого не заинтересовал. Лучше всего запомнил я старосту нашего кружка, редактора Кингисеппского радио Галину Ивановну Шевченко, её мужа Александра Ивановича Шевченко, в прошлом журналиста, работника студии радиопередач Трофимова Дмитрия Олеговича, и члена Союза писателей России, поэта Сергея Вадимовича Смирнова, руководителя объединения.

Каждому члену кружка Сергей Смирнов подарил только что напечатанный сборник его стихов «Жесткокрылое время», попросив высказать мнение об этих стихах на следующем заседании. В 2009-м году мы обсуждали новый сборник «Пернатый глагол», также за его счёт изданный. Все члены объединения, а вновь в него вступающие - обязательно, знакомили коллег со своими произведениями - стихами или прозой. Каждый, а не только назначенный оппонент, мог высказаться об услышанном. Сергей Вадимович обычно обращал внимание автора на стилистические ошибки, на нарушение ритмики стиха, подсказывал, как это можно исправить. Он утверждал, что независимо от того, интересный рассказ или не очень, хорошие стихи или не удались, - всё должно быть написано грамотно!

Одну из моих тетрадок взялась прочесть Галина Ивановна. Она положительно оценила описание путешествия на мотоколяске в Крым, но обратила моё внимание на то, насколько привлекательнее для читателя этот рассказ в печатном, а не в рукописном виде. Подаренный мне Галиной Ивановной напечатанный на листе бумаги формата А4 отрывок безоговорочно подтверждал её правоту. Прочитав этот отрывок, выслушав выбранный мною другой и одно из моих юношеских стихотворений, Сергей Вадимович уверенно резюмировал:

— Прозу Вы пишете лучше, чем стихи!

«Лучше» ещё не значит «хорошо», но по нескольким отрывкам трудно судить о целом. А чтобы кто-либо взялся прочесть то, что я намерен написать, надо это напечатать!

Кстати сказать, прозу в нашем небольшом коллективе пишут немногие. Александр Иванович рассказал о путешествии на яхте, Елена Бабарыкова представила на суд оппонентов очерк о семье погибшего в Чечне воина Псковской воздушно-десантной дивизии; темы интересные и серьёзные, не чета моим житейским пертурбациям. А большинство пишет стихи, на мой взгляд - хорошие, хотя допускают в них ошибки, заметные даже мне, не специалисту.

Понравился мне поэтический образ в услышанном в радиопередаче стихотворении: «...Хрустальная бездна бокала...» Захотелось проверить, какие теперь стихи удастся мне написать? Получилось вот что:
Наполню бальзамом жаркого лета

Хрустальную бездну бокала!

Напитка букет подчеркнёт сигарета.

Что ж легче на сердце не стало?


Не сбросить мне груза гранитную глыбу,

Не выбраться мне из трясины!

Безжалостной сетью спеленутой рыбой

Я жду неизбежной кончины.


Ведь жизнь невозможна в промёрзшей пустыне,

Где Солнце светить перестало.

Там холод и мрак поселились отныне,

Где прежде Любовь расцветала.


Уныние, безнадёжность, сожаление... Можно подумать, что жизнь автора состоит из одних потерь. Но ведь Любовь всё-таки была! Лучше я буду вспоминать о хорошем и писать об этом прозой.

Приезжали к нам в Кингисепп на ознакомительную встречу поэты из объединения «Молодой Петербург», читали нам свои стихи, слушали наши. Все остались довольны друг другом! Только я, не рискующий ещё называться прозаиком, ощущал себя сторонним наблюдателем. Наверное, не дорос я до высокой поэзии. Мне понятны и нравятся стихи, говорящие о конкретных событиях обычным языком, такие, например, как «Евгений Онегин», «Полтавская битва», «Конёк-горбунок», «Василий Тёркин»; можно сказать, что это рифмованная проза. Но и романтические, переполненные аллегориями и метафорами стихи о человеческих чувствах меня волнуют! Вот и симфоническая и оперная музыка не оставляют меня равнодушным, но романсы и просто популярные песни всё-таки как-то ближе. Может, оттого что их легче запомнить? Живопись тоже нравится мне реалистическая, особенно пейзажи; Левитан, Шишкин, Айвазовский, Саврасов, Репин, - вот истинные художники! Восхищения творчеством Пикассо я не разделяю, а признать квадрат Малевича художественным произведением отказываюсь наотрез!


Достарыңызбен бөлісу:


©netref.ru 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет