Сборник статей «Эликсир Жизни»


ФАКТЫ И СПОСОБНОСТЬ ИХ ОСОЗНАНИЯ



бет4/16
Дата17.05.2020
өлшемі4.62 Mb.
түріСборник статей
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   16

ФАКТЫ И СПОСОБНОСТЬ ИХ ОСОЗНАНИЯ


Поток внимания публики, направленный на психические феномены, усиливается в Европе с каждым годом. Даже немецкая наука и философия начинают проявлять интерес: профессор Вирхов из Берлина, некогда самый неумолимый оппонент утверждения медиумизма и личный враг д-ра Слейда, говорят, пал жертвою очевидности и готовится изучать психические явления с помощью весов и тигля. С другой стороны, широкоизвестный философ Е. фон Гартманн только что опубликовал новый труд под названием "Спиритизм".

Пишущая эти строки пока незнакома со взглядами сего выдающегося ученика Шопенгауэра на спиритизм в собственном смысле слова, но вероятность того, что он приписывает большинство его феноменов "иллюзии", весьма велика. Вечер, как правило, зависит от предшествовавшего ему дня, и потому "философия бессознательного" должна отразиться в "Спиритизме". Феномены отрицаться не будут, но их объективные и субъективные, их физические и ментальные проявления будут сгруппированы и втиснуты в узкие рамки той философии отрицания, которая во всех наших представлениях о материи видит всегда "всего лишь обман чувств".

Однако, как бы то ни было, мы хотели бы обратить внимание наших читателей, интересующихся этим вопросом, на некоторые новые случаи, упомянутые в европейских газетах, которые, будучи подробно исследованы и признаны столь же подлинными, сколь и неопровержимыми, весьма озадачили некоторых ученых материалистов, бессильных объяснить их.

Трудно найти мужчину или женщину, которые бы жили и умерли, ни разу не пережив некое ощущения предчувствия, возникшего без видимой причины и все же подтвердившегося по истечении нескольких дней, недель, а возможно, и многих лет. Книга Будущего, о которой говорят, что она мудро сокрыта от всех смертных глаз, все же раскрывает свои страницы многим детям Земли – действительно, столь многим, что непредвзятый наблюдатель может счесть затруднительным рассматривать такие случаи как простое исключение из правил. Как верно заметил Уилки Коллинз, "среди работников скрытой жизни внутри нас, которую мы можем испытывать, но не можем объяснить, есть ли какие-то более удивительные, нежели те таинственные внутренние воздействия, постоянно используемые для привлечения или отталкивания двух человеческих существ? Как поразительна, как непреодолима их сила и в самых простых, и в самых сложных вопросах жизни!" И если ни один биолог или физиолог до сих пор не может объяснить нам по канонам своей науки, почему столь часто и столь точно мы предсказываем для себя "приближение друга или врага еще до того, как они действительно появятся"; или другое повседневное и довольно распространенное явление даже среди самых больших скептиков: почему у нас вдруг возникает уверенность "так странно и внезапно, с первого взгляда, прежде чем опыт столкнет нас хотя бы с одним фактом, имеющим отношение к чертам его характера, что этого человека мы будем втайне любить или ненавидеть". Если причины таких частых ментальных феноменов остаются необъясненными нашими новейшими философами, то как они будут истолковывать следующие факты, которые теперь обсуждаются во всех санкт-петербургских и варшавских газетах?

Бедная швея, живущая в Санкт-Петербурге, благодаря упорству и тяжелому труду стала искусной портнихой. Сочтя своего единственного ребенка слишком беспокойным и мешающим ее работе и не имея возможности нанять няню для маленькой девочки, она за небольшую плату поручила ее подруге, жившей за городом. В течение восемнадцати месяцев пребывания ребенка в семье подруги бедная мать время от времени навещала его и каждый раз оставалась весьма довольной уходом за ним. Между тем она работала больше, чем обычно, и за это время так преуспела в своем деле, что уже начала обдумывать возможность однажды забрать дочку домой.

Примерно в конце апреля, спустя несколько дней после поездки за город, которая, как она решила, должна стать последней, ибо теперь у нее были средства нанять няню, ее посетили две знакомые. Счастливая тем, что нашла свою девочку такою румяной и здоровой, она сидела с двумя своими подругами за чаем, весело рассуждая с ними о своем намерении привезти ребенка домой. Вошла дама, богатая и хорошо известная "патронесса", с заказом на костюм, который нужно было сшить безотлагательно. Эти три свидетеля – богатая аристократка и две бедные швеи – позднее поручатся за достоверность того странного происшествия, которое имело место в их присутствии.

Мать стояла у окна с принесенною дамой дорогой материей в руках, измеряя ее, обсуждая со своей посетительницей таинство ее превращения в наряд весны, когда внезапно зазвонил дверной колокольчик. Госпожа Л. (так звали портниху) открыла дверь и впустила маленькую старушку весьма утонченной внешности, скромно одетую в глубокий траур. Все присутствовавшие были потрясены сильною бледностью ее лица и приятностью тона и манер. Вновь пришедшая явно была дамой.

– Вы госпожа Л.? – спросила она, обращаясь к портнихе, и, получив утвердительный ответ, добавила: – Я принесла вам небольшую работу. Вот кусок тонкого белого муслина. Будьте добры, сшейте из него маленький чепчик и длинное платьице для умершего ребенка двух лет, одного из моих внуков.

– Ваш заказ, конечно, должен быть выполнен немедленно, но у меня сейчас работа, которую нельзя отложить, – ответила швея с сочувствием.

– Вовсе нет, – последовал быстрый ответ. – Это понадобится мне лишь через две недели и ни часом раньше. Моя малютка заболела корью только сегодня и до того времени не умрет.

Г-жа Л. не могла не улыбнуться в ответ на весьма удивленные взгляды своей богатой посетительницы и подруг по поводу таких заботливых приготовлений в ожидании возможного будущего события. Но она ничего не сказала и обещала подготовить заказ к означенному дню.

Через два дня она получила письмо, сообщающее, что ее единственный ребенок заболел корью, в то самое утро визита таинственной дамы в черном. Болезнь приняла серьезный оборот, и мать была вызвана со всею поспешностью. Через тринадцать дней – ровно через две недели после того, как был получен заказ на погребальную одежду, ребенок умер. Но маленькая старушка так и не пришла забрать его для своей внучки. Прошел месяц, а "маленький чепчик и длинное платьице" и доныне там как яркое напоминание осиротевшей матери об ее утрате и горе.

Это роковое событие напоминает историю появления "Реквиема" Моцарта, замечает корреспондент русской газеты "Свет".

Другой загадочный факт, привлекший внимание из-за того, что его главный герой принадлежал к высшему дворянству, был напечатан во всех главных газетах Германии и России.

Хорошо известный житель Варшавы, богатый граф О. из Б., узнав, что он болен чахоткой первой стадии, когда еще не было непосредственной опасности для его жизни, созвал друзей и родственников в дом своих родителей и сообщил им, что, несмотря на протесты всех присутствующих, собирается умереть на следующий день, ровно в полдень. Он спокойно распорядился, чтобы гроб изготовили и принесли в комнату в тот же самый вечер. После этого он послал за священником и заплатил ему вперед за определенное количество молебнов и панихид, составил завещание и завершил тем, что отослал ряду своих друзей и знакомых письма с приглашением на собственные похороны. Приглашения в траурной рамке были написаны им самим, его рукою и указывали точную дату и час торжественной церемонии переноса тела из дома в собор, так же как и день погребения. На другой день, согласно своему предсказанию, он надел черный вечерний костюм, белый галстук и перчатки, после чего, разместившись в гробу за несколько минут до того, как часы пробили двенадцать, он сам улегся предписанным образом и в назначенный час испустил дух. Этот случай показался властям таким странным, что была назначена аутопсия, но никаких следов яда или насильственной смерти обнаружено не было.

Было ли это предвидением или следствием навязчивой идеи либо воображения, столь сильно перевозбуженного, что смерть должна была подчиниться мысли? Кто может сказать?

Первым признаком приближающейся смерти, говорит Уэйкли, "у некоторых является сильное предчувствие близкой кончины".

Затем автор упоминает Озанама – математика, который, будучи явно в добром здравии, отвергал учеников "из-за чувства, что он пребывает накануне отдыха от своих трудов". Он умер очень скоро после этого от апоплексического удара.

Моцарт писал свой "Реквием", упоминавшийся выше, в твердой уверенности, что этот шедевр его гения сочинялся для него самого и что в первый раз он будет исполнен только после его смерти. Когда его смерть приблизилась, он попросил партитуру и, обращаясь к находившимся рядом, спросил: "Разве я не истинно вам говорил, что для себя самого сочинял я эту песнь смерти!" Последняя была заказана ему, как хорошо известно, в странном видении или сне, и Уикли считает, что Джон Хантер разрешил тайну подобных предчувствий одним предложением, "если это можно назвать тайной", добавляет он скептически. "Иногда мы, – говорит великий физиолог, – чувствуем внутри себя, что не будем жить долее, ибо жизненные силы ослабевают и нервы доносят эту информацию до мозга".

К этому Уикли добавляет также, что некоторые обстоятельства, когда здоровье ослабевает, часто воспринимаются как предзнаменования. Он говорит: "Заказ на "Реквием" в случае Моцарта, сны в случае Флетчера повернули течение их мыслей ко гробу". Но далее ученый скептик противоречит собственной теории, сообщая случай с Уолси, чем-то напоминающий нам тот, что произошел в Варшаве. Возможность близкого конца, разумеется, может повернуть поток мыслей к внутренней уверенности в смерти; когда, однако, эта уверенность позволяет нам предвидеть и указать точный до минуты час нашей смерти, то должно быть нечто помимо "естественного течения мыслей", помогающее так безошибочно направить нашу интуицию. По словам самого Уикли, "случай с Уолси был единичным". Утром накануне своей смерти он спросил у Кавендиша, который час, и получил ответ: "Девятый". – "Восемь! – сказал Уолси. – Этого не может быть, восемь часов, нет, нет, не может быть восемь часов, потому что около восьми часов вы потеряете своего учителя". День он вычислил неверно, но час – правильно. На следующее утро, когда часы били восемь, его беспокойный дух ушел из жизни.

Отрицая теорию Кавендиша, будто Уолси получил откровение, Уикли подозревает "по тому, как факт завладел его умом, что он (Уолси) полагался на астрологическое предсказание, которое для него было равносильно откровению".

Астрология, несмотря на презрение XIX столетия, не всегда бывает пустым обманом. Астрономия и астрология – сестры-близнецы, в древности одинаково почитавшиеся и изучавшиеся. И только совсем недавно догматическое высокомерие западных астрономов низвело старшую сестру до положения Золушки в хозяйстве Науки: современная астрономия пользуется плодами древней астрологии, сбрасывая ее со счетов. "Созерцание небесного заставляет человека и говорить, и мыслить более утонченно и возвышенно", – говорил Цицерон. Запад еще вернется к астрологии и тем самым докажет интуицию Востока, где она культивировалась.

"Тело – лишь покров души, при его распаде мы раскроем все тайны природы, и темнота рассеется". Таков "способ восприятия идеи" мудреца Сенеки.

Человек состоит из двух тел – внутреннего и внешнего, причем внутреннее является двойным, то есть имеет, в свою очередь, полуфизическую внешнюю оболочку, которая служит в качестве астрального существа только в течение жизни человека; разложение этой внешней оболочки может начаться, когда человек еще пребывает в кажущемся здравии. Ибо в период своего заключения в живом теле "двойник", или та оболочка астральной формы, которая единственно продолжает существовать, слишком тесно связан со своим тюремщиком (человеком) и слишком обременен физическими частицами, связанными с заточением во плоти, чтобы настоятельно требовать, пока собственно астральная форма совершенно не освободится, выброса из последней.

Поэтому этот предварительный процесс очищения можно справедливо назвать "разложением внутреннего человека", и оно начинается намного раньше агонии и даже последнего заболевания физического человека. Давайте допустим столь многое и затем спросим: почему в таком случае, чтобы объяснить предвидение некоторыми людьми часа своей смерти, мы должны использовать для объяснения феномена "откровение" извне, сверхъестественность или еще более неудовлетворительные гипотезы чисто физиологического характера, подобные тем, которые приводят Хантер и Уикли и которые, более того, вообще ничего не объясняют? В процессе и после разрушения "двойника"16, когда темнота нашего человеческого неведения начинает рассеиваться, мы можем увидеть многие вещи. Среди них то, что сокрыто в будущем, ближайшие события которого, омрачающие очищенную душу, стали для нее как бы настоящим. "Прежнее Я" уступает место "подлинному Я", которое после окончательного разрушения и "двойника", и физического тела, в свою очередь, должно трансформироваться в "Вечное Эго".

Таким образом "истинное Я" может передавать свое знание в физический мозг человека, и мы можем услышать и увидеть, как точный час нашей смерти бьет на часах Вечности. Они становятся видимыми для нас через угасающую природу нашего умирающего "двойника", который переживает нас на очень короткий период, если переживает вообще17, а также благодаря вновь обретенным силам очищенной души (высшего Тетрактиса, или Четверицы), все еще являющейся интегральным целым, но уже обладающей теми способностями, которые ожидают ее на более высоком плане. Значит, именно благодаря нашей душе по мере приближения к концу мы видим все яснее и яснее, и именно благодаря пульсациям нашего распада приближаются горизонты более обширного, глубокого сознания, прорываясь в наше ментальное зрение и становясь с каждым часом все отчетливее для нашего внутреннего взора. В противном случае как можно объяснить яркие вспышки памяти, пророческую способность предвидения, которые столь же часто приходят к ослабленному старцу, как и к уходящему юноше? Чем ближе человек к смерти, тем ярче становятся давно забытые воспоминания и более точными – предвидения. Раскрытие внутренних способностей происходит по мере того, как замирает источник жизненной силы.

На самом деле жизнь на Земле подобна дню, прошедшему в глубокой долине, со всех сторон окруженной высокими горами, с грозовым, затянутым тучами небом над головами. Высокие холмы закрывают от нас весь горизонт, а темные облака заслоняют солнце. И только к вечеру ненастного дня солнечный луч, пробиваясь сквозь расщелины скал, приносит нам свой чудесный свет, давая возможность мельком увидеть то, что вокруг нас, впереди и позади.

* * *

Еще один предмет заинтересовал мистиков столицы русской империи. Это лекция, прочитанная 27 марта в Педагогическом музее профессором Н.Вагнером – выдающимся зоологом и не менее выдающимся спиритуалистом. Какими бы ни были взгляды этого великого человека науки относительно сил, которые могут стоять за так называемыми медиумическими манифестациями, профессор явно воспринял теории веданты и даже адвайты, что касается вопроса "жизни и смерти" – предмета его лекции.



Спорный вопрос о жизни и смерти, сказал лектор, помимо принца Гамлета занимал многих философов. Выдающиеся естествоиспытатели, целители и мыслители тщетно пытались разгадать сию великую тайну. Различные ученые мужи давали нам разные определения жизни. Например, Биша определяет жизнь как способность противостоять естественным законам, тогда как другой ученый говорит, что жизнь представляет собою ряд изменений и является способностью живых существ противостоять и противодействовать разрушительным силам природы.

Известный физиолог Кювье находит, что жизнь – это способность живых существ постоянно изменяться, сохраняя при этом определенные частицы, но в то же время освобождаясь от тех элементов, которые для них бесполезны и могли бы, будучи сохраненными, стать вредными. Кемпер говорит, что жизнь – это всего лишь постоянное изменение вещества.

Согласно Герберту Спенсеру, "жизнь есть координация действий" и "приспособление внутренних процессов к внешним условиям".

Все приведенные выше определения, как бы хороши они ни были, профессор Вагнер находит неверными. Они отражают только внешнюю сторону жизни, не затрагивая ее сущность. Универсальное проявление жизни, сказал лектор, восходит поступательно во всех своих феноменах, от простейших форм к самым сложным. "Каковы же тогда могут быть причины, каковы же силы, – спрашивает он, – которые управляют жизнью и изменяют ее? Именно с этой точки зрения мы должны изучать феномен жизни. Жизнь – это химическое проявление, говорит большинство физиологов. Химизм – самая заметная особенность растительных и животных организмов".

Кант определял жизнь как движение образования и разрушения, в котором химическая деятельность играет самую значительную роль.

Шеллинг утверждал, что "жизнь есть стремление к индивидуализации; это синтез, гармонизация процессов, совершающихся в организме". Как же тогда мы можем поверить, спрашивает лектор, "что эта индивидуальность исчезает с нашей смертью? Почва провинции Шампань состоит из микроскопических раковин, весь город Париж построен на земле, являющейся сохранившимся реликтом органической жизни. В природе то, что было, всегда готовит то, что будет. Жизнь есть энергия18. Все индивидуальные энергии рано или поздно должны погрузиться во вселенскую энергию и стать едиными с ней".

Так говорит лектор. Это как у Лонгфелло:

О, души тех, кто умирает,
Лишь восходящие солнечные лучи
.

Духовное солнце, с которым они в конце концов соединятся не для того, чтобы исчезнуть, а для того, чтобы вернуться на Землю, подобно другим лучам, – это не "страна", откуда гости могут явиться к нам в своей индивидуальности. Немного оставшегося тепла – это не солнечный луч, но след его химического действия так же, как фотография не есть человек, а лишь передача его отражения. Но:



Те духи, что, невидимые,
Порхают вокруг,
Как пылинки в потоке лучей,
Коль их некроманта заклинанья заставят,
То могут они
надоумить людей...

Если вместо слова "некромант" мы напишем "медиум", процитированные строки обретут скрытый смысл и объект внимания ученого лектора, заканчивающего свою лекцию выводом, который не стал бы отрицать ни один ведантист. Профессор Вагнер является широко известным ортодоксальным спиритуалистом. Как же тогда, показывая на неопровержимых научных доказательствах, что все "индивидуальные энергии", то есть души, поглотятся и в конце концов станут едиными со "вселенской энергией" (Парабрахмом веданты), или мировою душой, он может сочетать эту веру с верою в "духов" спиритуализма? Это странное противоречие. Ибо наш дух – это либо сам "луч" поэтической метафоры Генри Лонгфелло, либо только "пляшущий в солнечном луче", согласно метафоре Джеймса Даффа. Он не может быть и тем и другим одновременно.



Жизнь и смерть – такая же загадка для человека науки, как и для спиритуалиста или неверующего богохульника. Чем меньше они говорят об этом при теперешнем хаотическом состоянии знания касательно сей загадки, тем лучше для истины. Современная наука и спиритуализм являют собой два противоположных полюса. Один из них категорически отрицает все, кроме химического действия и материи, другой, следуя своим фантастическим построениям, их ни во что не ставит; и тем самым оба отказываются от разумной почвы глубокой философии и логики. Наука не желает знать метафизики спиритуалистов, а последние не допустят теории даже того трансцендентного химического действия, которое, как показывают теософы, играет более важную роль, нежели духовная "энергия" развоплощенных друзей, в сходстве их умерших, столь смущающем людей.

Однако оставим этот спорный вопрос воюющим сторонам, которые прямо заинтересованы в том, чтобы уладить его между собою. Обе стороны утверждают, что руководствуются логикой и фактами, и обе претендуют на то, чтобы их мнение называлось "философией", а пока... обе правы и обе неправы. Метод материалистической точной науки – такая философия, которая



...обрежет ангельские крылья
Все тайны к уравненьям приведет,
Опустошит бурлящий жизнью воздух
И населенный гномами рудник,
Развеет радугу...

"Философия" спиритуалистов состоит в отрицании любой иной философии во спасение собственной. Однако они достойные противники ученых. Люди науки называют спиритуализм "вредным предрассудком", подобно тому, как Плиний и его современники называли раннее христианство "самой пагубной сектой". И ученые, и лидеры спиритуализма имеют взаимное право жаловаться друг на друга; ибо, как сказано у Филдинга, "если предрассудок делает из человека глупца, то скептицизм делает из него безумца". Однако ни один из двух врагов ничего не знает о тайнах жизни и смерти, хотя оба ведут себя так, словно они – единственные наперсники природы, в чье ухо таинственный Сфинкс прошептал разгадку великой загадки.

Материалист презирает смерть, говоря, что не боится, поскольку в его поле зрения нет никакого "потустороннего мира". Спиритуалист приветствует "Ангела с неувядающим венком", распевая: "Смерть, где твое жало?" и т. д. И все же – один к десяти – большинство из обеих сторон предпочитает жизнь той перемене, которая, согласно их собственным взглядам, разрушит одного до химических молекул, а другого превратит в дематериализованного Ангела!

Кто из них прав, а кто нет, решит лишь время – великий разоблачитель сокрытых истин. Для автора же сих строк, отвергающего спекуляции обеих сторон и придерживающегося безопасной позиции срединного пути, смерть, перед чьим таинственным безмолвием и спокойствием столь многие содрогаются в страхе, не является чем-то внушающим ужас, возможно, потому, что он не облекает ее большей таинственностью, нежели следует. Смерть – это "старый, старый образ", подкрадывавшийся к спасению маленького Пола Домби, а жизнь – лишь быстрая река, несущая нас к этому океану отдохновения. "Тихо положите меня в землю, поместите на мою могилу солнечные часы и позвольте мне стать забытым", – молит Джон Говард, который, как и мы, наверное, считает, что люди поднимают слишком много шума вокруг смерти и слишком мало – вокруг рождения каждого нового кандидата на нее.

Жизнь – это в лучшем случае спектакль, нередко драма, но гораздо чаще – участие в небольшом фрагменте низкопробной комедии. Это "явление", после которого занавес опускается, свет гаснет, а измученный герой падает в кровать с чувством приятного облегчения.

Как говорит об этом Шекспир:



Жизнь – только тень, комедиант,
Паясничавший полчаса на сцене
И тут же позабытый; это повесть,
Которую пересказал дурак;
В ней много слов и страсти, нет лишь смысла.


(«Макбет», V д.)

Статья впервые опубликована в журнале "Theosophist", Vol. VI, № 11 (71), August, 1885, p. 253-255; № 1 (72), September, 1885, p. 289–290; на русском языке – Блаватская Е. П. Эликсир жизни. – М., Сфера, 1998. С. 69-83. Пер. В. С. Зуевой.

ЕСТЬ ЛИ ДУША У ЖИВОТНЫХ?

I

Вечно обагренная кровью, Земля есть не что иное, как огромный алтарь, на котором все живое приносится в жертву — неизменно, непре­станно...

Comte Joseph De Maistre

«Soirees de Saint-Petersbourg»

Западные народы любят подвергать осмеянию (даже не разобравшись в них как следует) всевозможные «застарелые религиозные предрассудки» Востока; но, пожалуй, ничто не вызывает у них такого презрения и ехидства, как огромное уважение, испытываемое обитателями Востока к животной жизни. Разумеется, пожиратели плоти не могут симпатизировать тем, кто исповедует полный отказ от мясной пищи. Мы — европейцы — остаемся, по сути дела, цивилизованными варварами, коих отделяют от их пещерных предков, высасывавших кровь и мозг из сырых костей, всего лишь несколько тысячелетий. И не приходится удивляться тому, что тех, кто столь дешево ценит даже человеческую жизнь, устраивая частые и почти всегда чудовищно несправедливые войны, оставляют совершенно равнодушными смертные муки бессловесных тварей, равно как и каждодневное жертвоприношение миллионов безвинных и абсолютно безвредных жизней (ибо мы слишком большие эпикурейцы, чтобы вкушать тигриные бифштексы или котлеты из крокодила; нет, нам подавай нежную плоть ягненка и златоперого фазана). Иного и нельзя было ожидать в нашу эпоху пушек Круппа и ученых вивисек­торов. Неудивительно и то, что «мужественный» европеец смеется над мягкосердечным индусом, содрогающимся при одной только мысли об убийстве коровы, и демонстрирует полное непонимание философии буддистов и джайнов с их трепетным отношением к любой форме чувственной жизни — от слона до комара.

Но если мясоедение действительно могло стать жизненной необходимостью — «аргумент тирана»! — для западных народов и бесчисленные жертвы по необходимости должны каждодневно возноситься по всем городам и весям цивилизованного мира на алтарь божества, осужденного Святым Павлом, но по-прежнему почитаемого теми, «чей Бог — их собственный желудок»; если все это (и не только это) — неизбежные реалии нашего «железного века», то какие оправдания может иметь убийство ради развлечения? Рыбная ловля, охота и прочий жестокий спорт, составляющий одно из самых популярных «развлечений» цивилизованной жизни, безусловно, является наиболее предосудительным занятием с точки зрения оккультной философии и великим грехом в глазах последователей религиозных систем, непосредственно исходящих из эзотерической доктрины — индуизма и буддизма. И почему последователи этих двух, в настоящее время древнейших в мире, религий именуют всех животных — от млекопитающих до наимельчайших насекомых — своими «меньшими братьями», чем неизменно вызывают насмешки европейцев? Этот вопрос будет подробно рассмотрен ниже.

Какими бы преувеличенными ни казались мои опасения, все-таки мало кто из нас действительно представляет себе, какие душераздирающие сцены происходят каждое утро на бесчисленных скотобойнях так называемого цивилизованного мира, а также каждодневно разворачиваются в сезон охоты. Первый солнечный луч еще не успел пробудить дремлющую природу, а во всех уголках земли мириады гекатомб19 уже готовы возгореться, салютуя восходящему светилу. Никогда еще языческий Молох20 не услаждал свой слух столь многоголосым воплем своих агонизирующих жертв, как сейчас, слушая горестные крики, доносящиеся из всех христианских стран, подобно нескончаемому гимну страданиям природы, — каждый день и целый день с утра и до вечера. В древней Спарте — чьи суровые граждане не иронизировали тем не менее по поводу благородных побуждений человеческого сердца — мальчика, уличенного в истязании животных ради собственного удовольствия, приговаривали к смерти, полагая, что его природа слишком испорчена, чтобы позволить ему жить дальше. Но в цивилизованной Ев­ропе, стремительно прогрессирующей во всех отношениях, кроме христианских добродетелей, сила по-преж­нему остается синонимом правды.

Абсолютно бессмысленное и безжалостное истребление огромного множества животных и птиц исклю­чительно ради забавы, пожалуй, нигде не практикуется с таким рвением, как в протестант­ской Анг­лии, где милосердное учение Христа, похоже, не сделало сердцец ее обитателей ни на йоту мягче, чем во времена Нимрода — «могучего охотника перед лицом Господа». Христианская этика с такой же легкость­ю поддается парадоксальным силлогизмам, как и языческая. Один «спортсмен» как-то сказал автору этих строк, что, коль скоро «даже воробей не упадет на землю, если не будет на то воли Отца Нашего», то каждый, кто ради спортивного интереса подстрелил сотню воробьев, сто раз исполнил таким образом волю своего Отца!

Так и без того унылый жребий бессловесных тварей стократ усугубляется руками человека, превращаясь в неумолимый рок. Похоже, что разумная душа человека специально создана для того, чтобы стать убийцей неразумной души животного — в самом прямом смысле, ибо христианская доктрина учит нас, что душа животного умирает вместе с его телом. Или, может, легенда о Каине и Авеле21 имеет двоякое значение? А вот и еще один позор нашего просвещенного века — научные живодерни, именуемые «вивисекционными лабораториями». Зайдите в одно из таких заведений в Париже и посмотрите, как делает свое страшное дело Поль Берт или кто-нибудь еще из этой братии, справедливо прозванной «учеными мясниками из института». Мне же достаточно будет всего лишь перевести весьма убедительное описание, оставленное очевидцем этого процесса — известным французским сочинителем, доподлинно изучившим modus operandi этих «заплечных дел мастеров»:

Вивисекция — это то, чем промышляют научные живодерни, где применяются пытки, с профессиональной аккуратностью организованные мясниками-академиками. Ткани и мышцы одной и той же жертвы могут подвергаться жесточайшим пыткам днями, неделями и даже месяцами. При этом применяются самые разнообразные орудия и присутствует бесстрастная аудитория, задача которой — наблюдать и анализировать происходящее; каждое утро назначаются до десятка помощников, между которыми распределяются «обязанности»: один работает с глазом, другой — с лапами, третий — с мозгом, четвертый — с костной тканью и т.д. Только к вечеру, после целого дня напряженных трудов, их пока еще не­опытные руки расправляются наконец с живою плотью, доверенной их попечению. Результаты их трудов аккуратно складируют в подвале, чтобы на следующее утро снова заняться ими, если только дыхание жизни и чувствительность еще не покинули несчастную жертву! Мы знаем, что стронники закона Граммонта пытались восстать против этой мерзости; но Париж оказался в этом отношении несговорчивее Лондона и Глазго. (De Mir­ville, Des Esprits, etc., Vol. VI, p. 160-161).

А ведь эти джентльмены очень горды собой и по­хваляются великой целью, которую они преследуют, и великими тайнами, которые они раскрывают. «Нелепость и ложь!» — восклицает тот же самый автор.

Что касается раскрытых ими секретов, то, за исключением локализации нескольких церебральных функций и некоторых способностей, им по праву принадлежит только один секрет — секрет бесконечной пытки, пред которым жуткий естественный закон автофагии (взаимного пожирания), ужасы войны, кровавое увеселение охоты и страдания животных под ножом мясника — ничто! Слава нашим ученым мужам! Они превзошли все преж­ние достижения в пыточном ремесле, навеки утвердив за собою неоспоримое звание магистров боли и отчаяния! (De Mirville, Des Esprits, etc., Vol. VI, p. 161).

Оправданием для мясоедения, убийства и даже узаконенных пыток животных (например, все той же вивисекции) обычно служит стих или два из Библии, превратно истолкованные и искаженные так называемой схоластикой, представленной Фомой Аквинским22. Даже де Мирвиль, всегда защищающий права церкви, называет эти тексты —

...библейскими поблажками, вырванными у Бога после потопа наряду со многими другими, человеческой слабостью. (De Mirville, Des Esprits, etc., Vol. VI, p. 161).

Как бы то ни было, эти тексты полностью опровергаются другими фрагментами из той же самой Библии. Мясоеды, охотники-спортсмены и даже вивисекторы (конечно, если в числе последних есть такие, кто верит в акт творения и Библию) обычно цитируют, оправдывая свои действия, тот стих из книги «Бытие», где Бог дарует дуальному Адаму власть «над рыбами морскими, и над птицами небесными, и над всяким животным, пресмыкающимся по земле» (I, 28); христиане понимают это так, что им дана власть над жизнью и смертью каждого животного на планете. На это гораздо более философичные брахманы или буддисты могут возразить: «Во­все нет. Эволюция начинает формировать будущее человечество на гораздо более ранних, нижестоящих уровнях бытия. Поэтому убивая животное или даже насекомое, мы тем самым задерживаем прогресс существа, направляющегося к своей конечной естественной цели — человеку»; а тот, кто изучает оккультную философию, добавит от себя: «Аминь» — и уточнит, что при этом замедляется не только эволю­ция убиенного существа, но и процесс формирования следующей, более совершенной человече­ской расы.

Какая же из спорящих сторон права, чьи аргументы более логичны? Ответ на этот вопрос зависит прежде всего от собственных убеждений того, кто намерен стать посредником в этом споре. Если он верит в так называемый акт творения, то на прямой и конкретный вопрос: «Почему убийство человека рассматривается как наитягчайший грех против Бога и природы, и в то же время убийство миллионов живых существ — это просто спорт?» — он наверняка ответит: «Потому что Бог создал человека по собственному образу и подобию, вследствие чего взор человеческий обращен ввысь, к своему Отцу и к своей колыбели — небесам (os homini sublime dedit)23, в то время как животное смотрит вниз, на свою земную колыбель; ибо Бог сказал: “...да произведет земля душу живую по роду ее, скотов, и гадов, и зверей земных по роду их” (Быт., I, 24)». И опять же «потому, что человеку дарована бессмертная душа, а бессловесная тварь лишена бессмертия — даже краткого посмертного существования».

На это любой чистосердечный наблюдатель мог бы возразить, что, если авторитетом в этом деликатном споре признается Библия, то в ней нет ни малейшего намека на то, что человек имеет больше основа­ний претендовать на небесное происхождение, нежели любое пресмыкающееся животное — как раз напротив; ибо в той же книге «Бытие» мы читаем, что Бог, сотворив «человека» и благословив «их» (I, 27-28), точно так же сотворил «рыб больших» и «благо­словил их» (I, 21-22). Более того, «создал Господь Бог человека из праха земного» (II, 7); а что есть «прах», как не измельченная земля? Соломон — царь и проповедник — безусловно признается авторитетным и самым мудрым из всех библейских пророков; и тех истин, которые он излагает в своем «Екклезиасте» (гл. III), уже достаточно для того, чтобы окончательно и бесповоротно закрыть эту спорную тему. «Сказал я в сердце своем о сынах человеческих... чтобы они видели, что они сами по себе — животные» (III, 18); «...что участь сынов человеческих и участь животных — участь одна... и нет у человека преимущества пред скотом...» (III, 19); «Все идет в одно место; все произошло из праха, и все возвратится в прах» (III, 20); «Кто знает: дух сынов человеческих восходит ли вверх, и дух животных сходит ли вниз, в землю?» (III, 21).

И в самом деле — «кто знает»! Во всяком случае, не наука и не «школа богословия».

Если бы целью этой статьи была проповедь вегетарианства, то подтвердить его необходимость на основании Библии или Вед не составило бы труда. Ибо если не подлежит сомнению то, что Бог даровал дуальному Адаму — «мужчине и женщине» из главы I книги «Бытие», мало чем напоминающему нашего предка-подкаблучника из главы II, — власть «над всяким животным»; то равным образом очевидно, что «Господь Бог» нигде и никогда не приказывал Адаму или кому-то еще из людей пожирать живых тварей или уничтожать их из спортивного интереса. Как раз наоборот. Ведь, говоря о растительном царстве и о «плоде древесном, сеющем семя», Бог абсолютно ясно указывает: «Вам [людям] сие будет в пищу» (I, 29).

Эту истину настолько живо восприняли ранние христиане, что на протяжении первых столетий они даже не притрагивались к мясу. Вот, что Тертуллиан24 пишет Минуцию Феликсу в «Octavius»25:

...Нам не дозволено смотреть и даже слушать рассказы (novere) о смертоубийстве человеческом — нам, христианам, отказывающимся вкушать блюда, к коим может быть примешана кровь животных.

Однако автор вовсе не ставит себе целью пропаганду вегетарианства, но лишь защищает «права животных» и пытается показать ошибочность грубого попрания этих прав на основании авторитета Библии, хотя и понимает, что спорить с теми, кто строит свои доводы на неправильных интерпретациях библейского текста, — дело заведомо безнадежное. Тому, кто отвергает учение об эволюции, никогда не удастся избавиться от затруднений; но он все равно ни за что не признает, что гораздо более логичным и правдоподобным было бы признать физического человека всего лишь признанной вершиной животного мира, а очеловечивающее его духовное Эго — промежуточным принципом между душою животного и божеством. Бесполезно убеждать его в том, что он ни за что не отыщет ключ к истине, пока не примет и не признает помимо тех библейских стихов, которые оправдывают его действия, всю массу противоречащих им высказываний и кажущихся несоответствий; ибо он все равно не поверит. И все-таки Библия наполнена состраданием к человеку и милосердием и любовью к животным.

Примером тому может служить оригинальный еврейский текст из главы XXIV книги «Левит». Хотя перевод 18-го стиха этой главы звучит так: «Кто убьет скотину, должен заплатить за нее, скотину за скотину», в оригинале написано не «скотину за скотину», но «жизнь за жизнь» или, точнее, — «душу за душу», нефеш тахат нефеш26. И если суровость закона в данном случае не доходит, как в Спарте, до убийства «души» человека за «душу» животного, все-таки, даже возместив убитую душу живой душой, преступник должен был понести дополнительное наказание, достаточно строгое.

Но и это еще не все. В книге «Исход» (XX, 10 и XXIII, 11-12) говорится о том, что отдыхать в день шаббата должны не только люди, но и животные. «А день седьмый — суббота... не делай в оный никакого дела ни ты... ни скот твой»; также и в саббатический год: «...в седьмый [год] оставляй ее (землю) в покое...», «...чтобы отдохнул вол твой и осел твой...». Эти заповеди, если они хоть что-то значат, доказывают, что даже бессловесным тварям древние евреи не возбраняли поклоняться их божеству и что во многих случаях животные ставились наравне с самим человеком. Вся проблема заключается в том, что «душа», нефеш, ошибочно воспринимается как нечто отдельное от «духа» — руах, хотя в Библии ясно сказано, что «Бог... вдунул в лице (через нозд­ри) его дыхание жизни, и стал человек душею живою», нефеш — не больше и не меньше, чем то же животное, душа которого называется так же — нефеш. Лишь благодаря дальнейшему развитию ду­ша превращается в дух, являющий собою следующую (в сравнении с душой) ступень той же самой лестницы, в основании которой лежит вселенская душа или дух.

Это заявление наверняка озадачит многих благонамеренных мужчин и женщин, которые — как бы ни любили они своих кошек и собачек — слишком привязаны к учениям своих церквей, чтобы позволить себе признать подобную ересь. Уверена, что они в один голос воскликнут: «Как?! Неразумная душа собаки или лягушки имеет ту же божественную и бессмертную природу, что и наша собственная?»; и все-таки это — факт. И утверждает оный не только автор данной статьи, но и такой авторитетный для каждого христианина персонаж, как король проповедников — Святой Павел. Наши оппоненты, столь презрительно относящиеся ко всем заявлениям современной и эзотерической науки, возможно, с большим уважением воспримут слова своего собственного святого апостола на сей счет. Тем более что самую верную интерпретацию им дал не теософ и не оппонент оного, но опять-таки добрый и набожный христианин — еще один святой, одинаково почитаемый служителями как римско-католической, так и протестантской церкви — Иоанн Златоуст27. Это он объяснил и прокомментировал Послания Павла.

Христиане уже поняли, что экспериментальная наука не на их стороне; но, пожалуй, их еще больше разочарует то, что даже индусы не могут похвастать таким же трепетным отношением к животным, какое демонстрирует Святой Павел в своем «Послании к Римлянам». Индусы требуют гуманного отношения к бессловесным тварям на основании учения о переселении душ и проистекающего из него вывода об идентичности принципа, или элемента, оживляющего как человека, так и животное. Но Святой Павел идет еще дальше: он утверждает (Рим., VIII, 21), что животные живут с надеждой на освобождение «от рабства тлению» так же, как и любой добрый христианин. Точная цитата этого стиха из Послания великого апостола и философа будет приведена в настоящем очерке ни­же, когда придет время раскрыть его истинное значение.

Тот факт, что многие интерпретаторы — отцы церкви и схоласты — старались уклониться от выявления истинного значения текстов Святого Павла, еще не доказывает, что этот потаённый, вну­тренний смысл отсутствует вовсе, но скорее является свидетельством неискренности теологов, на чьей непоследовательности следует остановиться особо. Некоторые готовы до конца отстаивать свои теории, невзирая на их очевидную несостоятельность. А те, кто смог признать свои прежние за­блуждения подобно Корнелию Лапиду28, приносят бедным животным свои amendes honora­bles. Рассуждая о роли в великой драме жизни, предопределенной природой для животных, Корнелий заявляет:

Назначением всех тварей является служение человеку. Поэтому они ожидают своего обновления вместе с ним [своим хозяином] (cum homine renovationem suam ex­spectant). (Comment. Apocal., ch. V, p. 137).

Разумеется, «служение» человеку вовсе не означает, что животных можно пытать, убивать без всякой необходимости и подвергать разного рода мучениям; а смысл слова «обновление» практически не нуждается в пояснениях. Христиане понимают под обновлением восстановление тела после второго пришествия Христа и ограничивают его человеком, исключая из претендентов на обновление животных. Те же, кто изучает Тайную Доктрину, видят в нем последовательную серию возвращений, направленных на совершенствование формы как на объективном, так и на субъективном уровне существования, длинную цепь эволюционных трансформаций — от животного к человеку и далее.

Разумеется, последнее утверждение также с негодованием будет отвергнуто христианами. И нам скажут, что смысл Писания всегда истолковывался иначе; что ничего подобного в Библии нет да и быть не может. Бессмысленно спорить на эту тему. То, что люди благоговейно называют «Словом Божиим», уже не раз подвергалось ошибочным интерпрета­циям, и печальные последствия этих недоразумений хорошо известны. Одна лишь фраза: «проклят Хана­ан; раб рабов будет он у братьев своих» (Быт., IX, 25) — послужила причиной многолетних бедствий и незаслуженных страданий несчастных негров-рабов. Главным же противником аболиционизма29 долгое время оставалось американское ду­ховенство, отстаивавшее свою правоту с Библией в руках. А ведь уже давно доказано, что рабство — причина постепенного упадка любой страны. Даже гордый Рим пал из-за того, что «большинство в древнем мире составляли рабы», как справедливо отмечает Гейер30.

И все же ошибочные интерпретации Библии во все времена настолько глубоко въедались в мозг даже самых лучших, самых интеллигентных представителей христианства, что даже один из величайших поэтов христианского мира — Мильтон31, отстаивая право человека быть свободным, как видно, напрочь отказывает в этом праве бедным животным:

Бог лишь над птицей, рыбой, зверем бессловесным

Власть дал нам полную; и это право мы

Вершим Его веленьем. Но не сделал

Он человека человеку господином;

Лишь для Себя оставив это право.

Все люди пред лицом Его — равны32.

Но убийства и прочие «злоупотребления» не могут не создавать ощущения неправоты — неизбежной в тех случаях, когда неверные умозаключения привлекаются в качестве аргумента в заранее предрешенном деле. И это несоответствие между посылками и заключениями, наличными фактами и из­влекаемыми из них выводами вкладывает в руки сторонников восточного филозоизма33 мощное оружие, с помощью которого они могут разбить даже самые хитроумные аргументы своих критиков.

Автор настоящего очерка также хотела бы пролить некоторый свет на эту в высшей степени серьезную и интересную проблему. Римско-католические писатели, желая доказать подлинность множества историй о чудесных воскрешениях животных, произведенных их святыми, тем самым превратили эту тему в предмет нескончаемых дебатов. «Душа, заключенная в животном, — по мнению Боссюэ34, — есть самая важная и самая сложная из всех философских проблем».

В связи с явным несоответствием этих историй церковному учению о том, что животные, хотя и не совсем бездушны, не имеют вечной или бессмертной души и оживляющий их принцип умирает вместе с телом, небезынтересно будет узнать, как же ученые-схоласты и священнослужители примиряют сие утверждение с другим — доказывающим, что чудесное воскрешение животных все же возможно.

Несмотря на ограниченность объема и, следовательно, возможностей очерка (подробный обзор занял бы целые тома), автору хотелось бы, наглядно продемонстрировав несостоятельность схоластиче­ских и теологических интерпретаций Библии, убедить читателя в том, что убийство животного — особенно ради развлечения или вивисекции — есть тяжкое преступление. И прежде всего следует остановиться на том, что, несмотря на всю невообразимость технологии воскрешения людей или животных после того, как жизненный принцип навсегда отлетает от их физических оболочек, если такое воскрешение все же возможно, то оно должно быть равно возможным как для человека, так и для животного. Иными словами: либо то, что мы столь вольно именуем «душой», даровано природой как людям, так и животным; либо и те, и другие вовсе ее лишены.





Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   16


©netref.ru 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет