Сборник статей «Эликсир Жизни»



бет5/16
Дата17.05.2020
өлшемі4.62 Mb.
түріСборник статей
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   16

II

Что за химера этот человек! Какой невероятный сумбур, какое нагромождение противоречий! Называет себя ме­рилом всех вещей, хотя сам — всего лишь жалкий земляной червь! Огромное вместилище истин и в то же время вечный пленник неопределенности! Слава и позор вселенной!

Паскаль

Перейдем теперь к представлениям христиан­ской церкви о природе души животного. Попробуем понят­ь, как она примиряет свои сообщения о воскре­шении мертвых животных с собственным утверж­дением, что душа животного умирает вместе с его телом; поговорим также о некоторых чудесах, связанных с животными. Но, прежде чем нанес­ти эгоистичным представлениям христианства, приведшим ко многим несправедливостям и жес­токостям по отношению к животному миру, ре­шительный и окончательный удар, необходимо, чтобы читатель ознакомился с теми сомнениями, которы­е одолевали еще отцов церкви, когда они пытались дать правильную интерпретацию словам Святого Павла на эту тему.

Забавно, как карма заставила двух самых не­утоми­мых защитников католической церкви — месье де Мюссо и маркиза де Мирвиля, из сочине­ний которых заимствовано несколько приводимых в данной статье описаний вышеупомянутых чудес — невольно создать оружие, ныне направленное против их искренних, но все же не совсем верных убеждений35.

День неизбежного великого сражения между креационистами36, или христианами и всеми, кто верит в так называемый акт творения и персонифицированного бога, и эволюционистами37, то есть индусами, буддистами, разного рода вольнодумцами и, наконец, но не в последнюю очередь, большинством ученых, уже недалек; и потому нелишним будет еще раз вспомнить и коротко изложить позицию как тех, так и других.

1. Христианский мир настаивает на своем праве распоряжаться жизнью животного, основывая свои претензии на: а) упомянутых выше библейских текстах и их последующих схоластических интерпретациях; б) предполагаемом отсутствии у животных души, аналогичной божественной или человеческой: человек продолжает жить после смерти, животное — нет.

2. Восточные эволюционисты, основывая свои выводы на авторитете великих философских систем, утверждают, что убийство всякого живого существа (по причинам, изложенным на предыдущих страницах) есть грех против эволюционного продвижения и трудов природы.

3. Западным эволюционистам, вооруженным но­вейшими достижениями науки, нет никакого де­ла ни до христиан, ни до язычников. Некоторые ученые верят в эволюцию, а некоторые — нет. Но в одном, по крайней мере, они вполне солидарны, а именно в том, что физическое, точное исследование не да­ет никаких оснований полагать, что человек имеет боль­ше шансов оказаться обладателем бессмертной, божественной души, нежели, скажем, его собака.

Таким образом, если азиатские эволюционисты обращаются с животными так, как им предписывают их научные и религиозные убеждения, ни христианская церковь, ни материалистические школы так и не выработали традицию конкретного практиче­ского применения для своих теорий. Первые, утверж­дая, что каждое живое существо было расчетливо и намеренно создано Богом (так же, как, возможно, и каждый человеческий младенец) и потому с момента своего рождения и до самой смерти находится под неусыпной опекой мудрого и доброго Провидения, в то же время наделяют низшие создания одной лишь временной, смертной душой. По­следние, называя и человека, и животное одинаково бездушными порождениями некоей до сих пор не открытой природной силы, на практике почему-то возводят между ними непреодолимую стену.

Человек науки — наиболее убежденный материалист — приходит в ужас от одной только мысли о нанесении какого-либо увечья своему собрату-человеку (не говоря уже о том, чтобы замучить его до смерти), но при этом без всяких содроганий учиняет вивисекцию над живым животным. Среди этих великих материалистов (несмотря на то, что многие из них все-таки склонны считать себя людьми религиозными) вряд ли можно найти таких, кто мог бы последовательно и логично определить истинный моральный статус животного на этой планете и диапазон человеческих прав над ним.

Теперь необходимо привести несколько примеров, подтверждающих истинность вышеприведенных за­ключений. Рассчитывая на достаточно высокий уровень культуры своего читателя, я могу заранее утверждать, что многие авторитеты, здесь цитируемые, хорошо ему знакомы, вследствие че­го достаточным будет ограничиться кратким изложением сделанных ими выводов (начав со священнослужителей).

Как уже было сказано, церковь настаивает на подлинности чудес, производимых ее святыми. Среди множества подобных сверхъестественных проявлений мы изберем только те, которые имеют непосредственное отношение к нашей теме, а именно — чудесные воскрешения мертвых животных. Как мы видим, те, кто наделяет человека бессмертной душой, независимой от тела, которое она оживляет, готовы с легкостью уверовать в возможность возвращения души — вследствие какого-то божественного чуда — в оболочку, которую она покинула, казалось бы, навсегда. Но как можно распространять аналогичную возможность на животных, если та же самая вера учит, что животное не имеет независимой души и его душа умирает вместе с телом?

Более двух столетий начиная со времени Фомы Аквинского церковь убежденно проповедовала, что душа животного умирает вместе с его физическим организмом. Что же в таком случае возвращается, заново оживляя прах? За разрешение этого вопроса взялась схоластика; и вот — невзирая на очевидную сложность задачи — ее стараниями неразрешимые противоречия наконец удалось примирить.

Церковники, как правило, начинают с того, что называют чудесные воскрешения животных явлением частым и столь же несомненным, как и «воскресение Господа нашего Иисуса Христа». (De Bea­ti­ficatione, etc., by Pope Benedict XIV). Болландисты38 приводят соответствующие примеры в огромном количестве. Как остроумно отмечает агиограф39 XVII столетия отец Бюриньи40 — в связи с чудесным воскрешением дрофы святым Реми:

Мне скажут, без сомнения, что я сам — гусак, если верю во все эти «сказки синей птицы»... Такому шутнику я отвечу, что если он намерен оспорить это утверждение, то ему придется также вычеркнуть из жизни Святого Исидора Испанского41 тот эпизод, когда он оживил мертвую лошадь своего учителя; из биографии Святого Николая из Толентино42 — случай, когда он вернул к жизни куропатку вместо того, чтобы съесть ее; а говоря о Святом Франциске, позабыть, что он когда-то вытащил тушу ягненка из горячей печи, где он жарился, и оживил его, а также то, что ему удалось однажды воскресить вареных рыб, после чего они начали плавать в соу­се... Кроме того, ему [скептику] придется иметь дело с более чем сотней свидетелей (из числа которых хотя бы некоторых можно с уверенностью признать людьми вполне здравомыслящими), доказывая, что все они — либо лжецы, либо глупцы.

Вышеприведенный пример подтверждается и другим, гораздо более авторитетным, нежели отец Бюриньи, служителем церкви, а именно — папой Бенедиктом (Бенуа) XIV43. (В числе множества свидетелей этих воскрешений болландисты называют такие имена, как Святой Сильвестр, Франсуа де Поль, Северин Краковский и др.) «Только он добавляет, — говорит цитирующий его кардинал де Вентура44:

...что подлинное воскрешение подразумевает точное и идентичное воспроизведение формы45, так же как и субстанции, присущих умершему при жизни; и коль скоро эта форма (или душа) животного всегда умирает вместе с его телом согласно учению Святого Фомы, то Богу в каждом таком случае чудесного воскрешения приходится создавать для воскрешаемого животного новую форму; из чего следует, что воскрешенное животное не полностью тождественно тому, которое было до смерти (non idem omnino esse)». (Pope Benedict XIV, De Bea­ti­fi­catione, etc., lib. IV, chap. XXI, art. 6).

Все это сильно напоминает магическую майю. И хотя данное объяснение вряд ли можно назвать исчер­пывающим, из него со всей очевидностью проистекает следующий вывод: поскольку принцип, одушевлявший тело животного при жизни — его временная душа, умирает или дезинтегрируется после смерти тела, Бог ради сотворения чуда воскрешения создает «нечто вроде оживляющей души» — как сообщают нам папа и кардинал, — души, опять-таки отличной от человеческой и потому не являющейся «самостоятельной, эфирной и вечной сущностью».

Помимо вполне естественного протеста против классифицирования подобного явления как «чуда», производимого святым, — ибо за спиной у него в данном случае стоит Бог, «создающий» ради вящей славы оного святого совершенно новую душу, равно как и новое тело, — уже само учение Фомы вызывает возражения. Ибо, как вполне резонно замечает Декарт46:

Если душа животного все же отлична от его тела (и, следовательно, нематериальна), то можем ли мы при этом не считать ее духовной и, следовательно, разумной?

Вряд ли необходимо напоминать читателю, что Декарт представлял себе животное как обычный автомат, «хорошо заведенный часовой механизм», как сообщает Мальбранш47. Таким образом, принять картезианскую48 теорию о животных — значит разделять взгляды современных материалистов. А если автомат способен ощущать любовь, благодарность и т.п., и, без сомнения, наделен памятью, то все эти качества должны быть «свойствами материи», ибо так нас учит материализм. Но если животное — «автомат», то почему нельзя сказать то же самое о человеке? Точная наука — анатомия, фи­зиология и пр. — не находит ни малейшей качест­венной разницы между телами людей и животных; и, как справедливо замечает Соломон, кто знает: «восходит ли вверх» дух че­ловека, и если — да, то почему этот путь должен быть закрыт для животных? Таким образом, в своей метафизике Декарт так же непоследователен, как и прочие.

Что же говорит по этому поводу сам Святой Фо­ма? Наделяя животных душою (анима) и называя ее нематериальной, он в то же время отказывается признать ее духовной. Как он сам это объясняет:

Ведь в этом случае подразумевалось бы наличие разума, добродетели и других особых свойств, присущих только человеческой душе. (De Mirville, Des Esprits, etc., Vol. VI, p. 153).

Однако на Четвертом Латеранском Соборе было решено, что

...Бог создал две отличные друг от друга субстанции — плотскую (mundanam) и духовную (spiritualem); и все, что не плотское, по-необходимости является духовным...49

Святому Фоме приходится идти на своего рода компромисс, который не называют отговоркой лишь благодаря тому, что это — слова святого. Вот что он говорит:

Душа животного не является ни духом, ни телом, но имеет промежуточную природу50.

Не очень удачное заявление. Ибо сам же Святой Фома далее говорит:

...Все души — даже у растений — имеют форму своих тел...

и если это справедливо для растений, то разве не справедливо также и для животных? Разумеется, это не «дух» и не материальная субстанция, но нечто, имеющее, по определению Святого Фомы, «промежуточную природу». Однако если душа есть даже у растений, для чего отрицать возможность ее выживания после смерти тела и даже бессмертного существования? Противоречие настолько очевидно, что сам де Мирвиль в отчаянии восклицает:

Значит, теперь перед нами уже три субстанции, а не две, как было установлено Латеранским Собором!51

и далее начинает противоречить, насколько ему хватает смелости, «ангельскому доктору».

Великий Боссюэ (см.: «Traite de la connaissance de Dieu et de soi-meme») анализирует и сравнивает сис­темы Декарта и Святого Фомы. Никто не может упрекнуть его в том, что в плане логики он отдает предпочтение Декарту; но он полагает, что карте­зиан­ское «открытие», согласно которому животное есть «автомат», «обеспечивает лучший выход из за­труднения», нежели учение Святого Фомы, полно­стью разделяемое католической церковью. По этой причине отец Вентура сердится на Боссюэ, сетуя на совершение им «столь прискорбной и опасной ошибки». Хотя кардинал и признает наличие у животных души со всеми присущими ей атри­бутами, такими как ощущения, привязанности и антипатии, он все же отказывает им в разуме и способности мыслить, следуя учению своего патрона — Святого Фомы.

Позиция Боссюэ, — заявляет отец, — тем более ущерб­на, что он сам же добавляет: «Я предвижу великую войну против учения церкви, которая развернется под знаменем картезианской философии»52.

И тут он прав, потому что из «чувствующей мате­рии» мозга животного естественным образом проистекает локовская мыслящая материя, а из по­следней — все материалистические школы нашего столетия. Но слабым местом в его воззрениях остается все та же доктрина Святого Фомы, полная изъянов и противоречий. Ибо если душа животного, как учит римская церковь, является оживляющим не­материальным принципом, то очевидно, что, будучи независимой от физического организма, она не может «умереть вместе с животным», так же как и душа человека. А если мы признаем, что она тоже продолжает жить после смерти тела, то чем она отличается от человеческой души? Но душа человека бессмертна, о чем говорит и сам Святой Фома, хотя из-за этого вновь попадает в лабиринт противоречий.

Душа человека бессмертна, а душа животного обречена на гибель, —

говорит он (Summa..., Vol. V, p. 164), ранее во­просив в этом же грандиозном сочинении (Vol. II, p. 256), —

...бывают ли такие существа, которые вновь возвращаются в ничто?

На этот вопрос он сам же и отвечает:

Нет, ибо в «Екклезиасте» (III, 14) сказано: «...что делает Бог, пребывает вовек...» У Бога «нет изменения и ни тени перемены». (Иак., I, 17).

Следовательно, — продолжает Святой Фома, — ни естественный порядок вещей, ни какое-либо чудо не в состоянии заставить божью тварь вернуться в ничто (исчезнуть); и ничто в создании божьем не исчезает, ибо то, что заключает в себе великий свет божественной благости, служит залогом неистребимости всякого существа. (Фома Аквинский, «Сумма теологии»).

Эту фразу прокомментировал и подтвердил ее точность в специальном примечании аббат Дриу — переводчик.

Именно так, — отмечает он, — ...ничто не исчезает; этот принцип уже стал для современной науки чем-то вроде аксиомы...

А коль скоро это так, то почему из этого универсального закона природы, признанного как нау­кой, так и теологией, для души животного, и только для нее, должно делаться исключение? Даже если животное лишено разума (в чем, впрочем, сильно усомнился бы любой непредвзято мыслящий человек).

Переходя от схоластической философии к естественным наукам, сформулируем теперь возражения натуралистов, также не признающих, что животное обладает интеллектом, а следовательно, — бессмертной душой.

Чем бы ни было то, что думает, воспринимает и действует, оно должно иметь божественную, небесную природу и на этом основании оставаться вечным и нетленным53, —

писал Цицерон почти две тысячи лет тому назад. Несложно понять, почему м-р Гексли не соглашался с распространенным мнением, будто Святой Фома Аквинский — «король метафизиков» — безоговорочно верил во все чудеса воскрешения, произведенные Святым Патриком54.

В самом деле, когда речь идет о таких невероятных вещах, как вышеописанные чудеса, преподносимые церковью своим последователям как бесспорная истина, церковным теологам следует проявлять бдительность, чтобы, по крайней мере, высшие авторитеты церкви не противоречили друг другу, демонстрируя тем самым полное невежество в вопросах, возводимых, несмотря ни на что, в ранг учения.

Животным, таким образом, было отказано в прогрессе и бессмертии, поскольку животное — «автомат». Согласно Декарту, у животных нет разума, и в этом с ним солидарна средневековая схоластика; у животных могут быть только инстинкты, которые представляют собой непроизвольные импульсы (таково утверждение материалистов, не признаваемое тем не менее церковью).

Об интеллекте и инстинкте у животных уже достаточно написали Фредерик и Жорж Кювье55. Их идеи на этот счет были собраны и опубликованы Флурансом56 — ученым секретарем Академии на­ук. Вот, что пишет Фредерик Кювье, тридцать лет руко­водивший зоологическим отделом Музея ес­тест­венной истории в парижском Ботаническом саду:

Заблуждение Декарта или, вернее, общее заблуждение вызвано отсутствием четкого разграничения между интеллектом и инстинктом. Сам Бюф­фон57 тоже попал в эту же западню, из-за чего вся его зоологическая теория оказалась крайне противоречивой. Признавая наличие у животных чувств, зачастую более ост­рых, чем человеческие, равно как и осознание ими факта собственного существования, он в то же время отрицает наличие у них мысли, рефлексов, памяти и так далее — шаг за шагом — всякую возможность мышления. (Buffon, Dis­cours sur la nature des animaux, Vol. VII, p. 57).

Разумеется, ограничиться только этим он не мог, и потому признал далее, что животные обладают своего рода памятью — активной, обширной и гораздо более цепкой, нежели наша (человеческая) память (Buffon, Discours sur la nature des animaux, Vol. VII, p. 77). Отвергнув возможность существования у животного интеллекта, он в то же время признает за ним способность

...советоваться со своим хозяином, спрашивать его и правильно истолковывать каждое проявление его воли. (Buffon, Discours sur la nature des animaux, Vol. X, p. 2).

Согласитесь, вряд ли можно было ожидать от великого ученого такого странного нагромождения противоречивых заявлений.

Поэтому прославленный Ф.Кювье был абсолютно прав, когда позволил себе следующее замечание:

...С этим новым механизмом Бюффона еще труднее разобраться, чем с «автоматом» Декарта. (Biographie Universelle, etc., 1847, p. 119. Статья Ф.Кювье о жизни Бюффона).

Как уже было отмечено, необходимо провести разграничительную линию между инстинктом и интеллектом. Сооружение пчелами ульев, возведение плотин бобрами (на реке или даже на сухой поверхности, по воле натуралиста) суть деяния и следствия инстинкта — навеки неизменного и непреложного; в то время как действие интеллекта явно прослеживается в осмысленных действиях животного, когда активизируется уже не инстинкт, но разум, благодаря которому животное можно обучать и тренировать. Уже одна эта возможность обуче­ния животного указывает на его способность к совершенствованию и развитию. Человек на­делен разумом, но у ребенка пока есть только инстинк­ты; а молодое животное демонстрирует и то, и другое в гораздо большем объеме, нежели человече­ский младенец.

Уверена, что все участники дискуссии о душах животных знают обо всем этом не хуже, чем мы с вами. И если материалисты не сознаются в этом, то лишь потому, что им мешает гордость. Не признавая наличия души ни у человека, ни у животного, они упрямо не желают соглашаться с тем, что по­следние наделены интеллектом — так же, как и они сами, пусть даже в несравнимо меньшей степе­ни. В свою очередь церковники, натуралисты религиозного склада и современные метафизики тоже не отваживаются признать, что человек и животное оди­наково наделены душой и одними и теми же способностями — хотя и различающимися по степени своего развития и совершенства, но, по крайней мере, тождественными по своей сути и проис­хождению. Каждый из них знает (во всяком случае, должен знать), что инстинкт и интеллект — две обособлен­ные противоположности в природе, два соперника, находящиеся друг с другом в постоянном конфликте; и если они не готовы принять версию существования двух душ, или принципов, им придется признать, по крайней мере, наличие у души двух потенциальных возможностей, каждая из которых имеет свою определенную локализацию в клетках мозга, что хорошо известно нашим физиологам, вследствие чего они вполне могут отделять или даже временно уничтожать каку­ю-либо из этих двух способностей, воздействуя на тот или иной орган или часть органа во время своих ужасных вивисекционных пыток. И что же, как не обычная человеческая гордость, побудило самого папу сказать следующее:

Спросишь: для кого все звезды? твердь дана кому?

И услышишь — скажет гордость: «Мне лишь одному.

Для меня природа будит жизнь и красоту.

Для меня была и будет вся земля в цвету.

Для меня лоза и роза расцветают в срок,

Чтоб дарить хмельные росы и медвяный сок.

Мне богатства открывают сотни рудников,

Мне здоровье обещают сотни родников.

Дарит солнце светлый день мне; море даст улов.

Вся земля — мои владенья; небо — мой покров».58

Та же самая неосознанная гордость подтолкнула Бюффона к тем парадоксальным высказываниям об отличии животного от человека, которые мы находим в его сочинении. Это отличие состоит в «отсутствии у животного мышления, ибо оно, — по словам Бюффона, — не чувствует того, что чувствует». Любопытно, откуда Бюффон это знает? «Оно не думает о том, что думает», — добавляет он, предварительно сообщив читателю о том, что животное способно запоминать (зачастую намеренно), сравнивать и выбирать!59

Кто станет утверждать, что корова или собака могут быть идеологами? Но все же животное может думать и знать, что оно думает; причем его чувства должны быть тем более обостренными, что животное не может говорить и, следовательно, не может выразить свои мысли вслух. Откуда такая уверенность у Бюффона и у всех остальных? Все-таки благодаря точным исследованиям натуралистов удалось кое-что установить, а именно — то, что животные действительно обладают интеллектом; и коль скоро этот вопрос уже не оставляет сомнений, то, повторив данное Фомой Аквинским определение интеллекта как свойства исключительно бессмертной человеческой души, мы можем заключить, что такая же душа должна быть и у животного.

Воздавая должное истинной христианской философии, мы можем лишь добавить, что раннее хрис­тианство никогда не придерживалось столь жестоких доктрин, ставших впоследствии подлинной причиной отхода многих достойных людей и блестящих умов от учения Христа и его учеников.



III

О Философия, ты — светоч жизни, искатель добродетели!

Цицерон

Философия — скромная профессия, которая имеет дело лишь с реальными и понятными вещами; мне претят напыщенность и претенциозность, за которыми нет ничего, кроме гордыни.

Плиний

Судьба человека — от самого примитивного и скотоподобного до самого святого — бессмертие — так учит нас теология; но какова же будущая судьба бесчисленных представителей животного царства? Разные римско-католические авторы — кардинал де Вентура, граф де Местр60 и многие другие — говорят нам, что «животная душа есть сила».

Общеизвестно, что душа животного, эхом вторит им де Мирвиль, —

...создана из земли, ибо так говорит Библия. Всякая живая и активная душа (нефеш, или жизненный принцип) исходит из земли; но, как бы это точнее сказать, не из того праха, из которого состоят тела животных, равно как и наши тела, а из силы земли — из нематериальной ее силы (ибо все силы нематериальны)... соединенной с силами моря, воздуха и т.д., то есть с силами тех царств элементариев (principautes elementaires), о которых уже говорилось выше (а именно — в «Des Esprits», etc., 2nd Memoire, chap. XII, Cosmolatrie).

Под этим термином маркиз Эд де Мирвиль понимает то, что каждый «элемент» (или стихия) в природе является самостоятельным царством, населенным и управляемым присущими ему невидимыми духами. Западные каббалисты и розенкрейцеры называют их сильфами, ундинами, саламанд­рами и гномами; христианские мистики, такие как де Мирвиль, дают им еврейские имена и классифици­руют как различные категории демонов, находящихся под началом у Сатаны (с Божьего позволения, разу­меется).

Де Мирвиль тоже восстает против Святого Фомы, который учит, что душа животного умирает вместе с его телом. «Та сила, которую нам предлагают уничтожить, — рассуждает он, — есть самая существенная сила на Земле, именуемая животной душой»; она же является согласно преподобному отцу Вентуре «самой значительной душой после челове­ческой». Только что он называл ее нематериальной силой, а теперь, как видите, говорит о ней как о «самой существенной силе на Земле». (Vol. VI, p. 158).

Но что это за cила? Жорж Кювье и академик Флуранс раскрывают нам ее секрет.

Форма, или сила, тела [не следует забывать, что под формой в данном случае подразумевается душа], — пишет первый, — гораздо более важна для них, нежели мате­рия, поскольку последняя (даже не будучи разрушаемой) постоянно меняется, тогда как форма остается». На это Флуранс, которого мы цитировали выше, замечает: «Во всем, что живет, форма проявляет большую устойчивость, нежели материя... так как то, что составляет существо живого тела, его индивидуальность и «самость», есть его форма. (De la Longevite humaine et de la Quantite de Vie sur le Globe, pp. 50, 49, 53).

«Учитывая, — отмечает в свою очередь де Мирвиль, — что это — доминирующий принцип и философский залог нашего бессмертия»61, мы можем предположить, что под этим обманчивым термином на самом деле подразумевается душа — и человече­ская, и животная. По моему мнению, это скорее то, что мы называем единой жизнью.

Как бы то ни было, но философия — и мирская, и религиозная — подтверждает вывод, что обе «души» идентичны в человеке и в животном. Похоже, что Лейбниц — философ, которого обожает Боссюэ, — тоже верил в какой-то мере в «животное воскресение». Смерть была для него «всего лишь временным затемнением личности»; он уподобляет ее сохранению мыслей во сне или же бабочке, пребывающей в состо­янии гусеницы. Для него, сообщает де Мирвиль, —

...воскресение62 является всеобщим законом в природе; и в чудо оно превращается лишь тогда, когда производится кудесником, в силу своей преждевременности, нетипичности обстоятельств и способа своего осуществления63.

В данном случае Лейбниц, сам того не подозревая, рассуждает как настоящий оккультист. Рост и цветение растений в пятиминутный срок вместо поло­женных дней и недель, ускоренный рост и развитие растений, животных и людей суть факты, письменно зафиксированные оккультистами. Они только кажутся чудесными; на самом же деле производительоные силы природы могут ускоряться и тысячекратно интенсифицироваться посвященными благодаря знанию ими оккультных законов. Аномально быстрый рост вызывается силами природы — либо слепыми, либо частично разумными, подвластными оккультному воздействию человека, — когда они собраны вместе и направлены на создание какой-либо вещи из ее пока еще хаотически разбросанных элементов. Но для чего же называть этот феномен божественным чудом, как это делают одни, или сатанинскими происками и богохульным мошенничеством, как это делают другие?

Будучи настоящим философом, Лейбниц никак не мог пренебречь даже таким опасным вопросом, как воскресение из мертвых, и в результате включил в него огромное животное царство во всей его совокупности.

Я считаю, — пишет он, — что души животных тоже вечны... и невозможно найти лучшего свидетельства в пользу нашего собственного бессмертия. (Leibnitz, «Opera philos»).

В 1748 г. миддлтонский приходской священник Дин опубликовал в поддержку Лейбница две небольшие книги. О высказываемых им идеях лучше всего судить по следующему фрагменту:

...В святом Писании неоднократно встречаются указания на то, что для животных тоже существует будущая жизнь. Это учение разделяли некоторые отцы церкви. Здравый смысл, подсказывающий нам, что у животных тоже есть душа, убеждает нас в том, что и будущая жизнь для них также возможна. Тогда как позиция тех, кто верит, будто Бог уничтожает душу животного, ничем не подкреплена и не имеет под собою достаточных оснований» и т.д., и т.п. (Biblio­theque des sciences, Vol. XXIX, 1768).

Многие ученые прошлого столетия встали на защиту гипотезы Дина, объявив ее в высшей степени правдоподобной. Особенно преуспел в этом один протестантстский теолог — Шарль Бонне64 из Женевы. Этот теолог написал весьма курьезную книгу, названную им «Палингенез»65 или «Новое рождение» (которое, как он пытался доказать, имеет место благодаря некоему невидимому зародышу, заключенному в каждом человеке, и не только чело­веке, поскольку он, так же как и Лейбниц, никак не мог взять в толк, почему из этой системы надо было исключить животных, ибо в этом случае она теряла свою целостность, ведь сам термин «система» обозначает «собрание законов»).66

Животные [пишет он] — все равно что увлекательные книги, в которых творец описал наиболее любопытные грани своего безграничного разума. Анатом должен изучать их с должным уважением; и если у него есть хотя бы крупица той интуитивной деликатности, которая отличает человека морального, он не станет воображать, листая эти страницы, будто перебирает в руках бесчувственные камни. Он никогда не забудет о том, что всё, что живет и чувствует, имеет право на его сострадание и милосердие. Человек рискует поставить под сомнение свою этическую состоятельность, если его имя будет слишком часто связываться со страданиями и кровью животных. Эта истина настолько очевидна, что власть предержащим никогда не следует упускать ее из своего поля зрения... Что же ка­сается гипотезы автоматизма, то я склонен считать ее философской ересью, очень опасной для общества, так как она слишком сильно извращает здравый смысл и естественные чувства человека, чтобы ее можно было считать безвредной. Но как раз поэтому она никогда не полу­чит всеобщего признания.

Что же до дальнейшей судьбы животных, то, если моя гипотеза верна, провидение должно даровать им огромное воздаяние в будущих состояниях67... Я считаю, что их воскресение возможно благодаря душе или форме, наличие которой мы необходимо должны у них признать, ибо душа, будучи простой субстанцией, не может быть ни разделена, ни растворена, ни тем более уничтожена. Не признать это заключение — значит неизбежно скатиться к Декартову автоматизму; а затем от автоматизма животного очень скоро и неизбежно приходишь к такому же автоматизму человека...

Современные биологические школы признали тео­рию «человека-автомата», но это не значит, что их ученики не могут выработать собственных взглядов на сей счет. Я же в данный момент намерена привести окончательное и неоспоримое доказательство того, что ни Библия, ни даже самые философичные ее толкователи — как бы, возможно, ни подводила их интуиция в иных вопросах — никогда не отрицали бессмертную природу души животного; более того, основываясь на тексте Ветхого Завета, они именно в ней видели самое надежное свидетельство наличия аналогичной души у человека. Достаточно только прочесть некоторые стихи из «Книги Иова» и «Екклезиаста» (III, 17-22), чтобы прийти к вышеуказанному заключению. Правда состоит в том, что там не сказано ни единого слова о будущих состояниях ни того, ни другого. Но если в Ветхом Завете нет никаких определенных указаний на бессмертие души животного, то, напротив, в Новом Завете об этом сказано так же ясно, как и о самом человеке; и теперь я намерена окончательно и бесповоротно доказать это во имя блага всех тех, кто высмеивает индусский филозоизм и кто настаивает на своем праве убивать животных по своему желанию и ради собственного удовольствия.

В конце 1-ой части Святой Павел был упомянут как поборник бессмертия для всех животных. По счастью, это не то заявление, от которого христиане могут с легкостью отмахнуться как от «бого­хульной и еретической трактовки святого Писания группой атеистов и вольнодумцев». Если бы все исполненные высшей мудрости слова апостола Павла (который был прежде всего Посвященным, а уж потом — «всем остальным») были столь же оче­видны и понятны, как те его строки, которые посвящены животным! Ибо, как будет показано ниже, и закон сохранения материи, провозглашаемый материали­стической наукой; и закон вечной эволюции, столь решительно отвергаемый церковью; и вездесущность единой жизни или объединяющее присутствие во всей природе единого элемента, постулируемое эзотерической философией; и тайный смысл «Послания к Римлянам» Святого Павла (VIII, 18-23) суть одно и то же, чему мы намерены привести несомненные и безупречные доказательства. В самом деле, что еще мог иметь в виду этот великий исторический деятель, бесспорно знакомый с философией александрийских неоплатоников68, говоря то, что я цитирую ниже, комментируя его слова в свете оккультизма, дабы сделать более понятной свою мысль?

Апостол начинает со слов о том (Рим., VIII, 16-17), что «сей самый Дух» (Параматман) «свидетельствует духу нашему» (Атман) «что мы — дети Божии», и «если дети, то и наследники», — то есть наследники вечности и неразрушимости заключенной в нас бессмертной или божественной сущности. Далее он говорит нам, что: «...нынешние временные страдания ничего не стоят в сравнении с тою славою, которая откроется в нас». (VIII, 18).

Думается, что «слава», о которой идет речь, не «Новый Иерусалим» — символическое изображение будущего в каббалистических «Откровениях Иоанна Богослова», — но периоды пребывания в дэва­кхане, а также цепь рождений в последовательно сменяющих друг друга Расах, когда с каждым воплоще­нием мы становимся все выше и совершеннее как физически, так и духовно, чтобы в конечном счете стать настоящими «сыновьями» и «детьми Божьими» в час «последнего Воскресения», как бы ни называли его люди — христианским, нирваниче­ским или парабрахмическим, поскольку все это на самом деле — одно и то же. Воистину, «...тварь с надеждою ожидает откровения сынов Божиих...» (VIII, 19).

Под словом «тварь» здесь подразумеваются животные, что будет убедительно продемонстрировано ниже со ссылками на авторитет Иоанна Злато­уста. Но кто такие эти «сыны Божии», откровения которых с нетерпением ожидают все твари? Может, это те «сыны Божии», с которыми «пришел и сатана» (Иов., I, 6; II, 1); или же «семь ангелов» из «Откровения...»? Присущи ли они только христианству, или же это — «сыны Бога», сущие во всем мире? (См.: Разоблаченная Изида, Т. I).

Упомянутое «откровение» обещают в конце каждой манвантары69 или мирового периода святые Писания всех великих религий; причем с наибольшей ясностью (если не считать эзотерических комментариев) это обещание изложено в Ведах, где говорится, что в конце каждой манвантары наступает пралайя или разрушение мира (только одно из них известно и ожидается христианами), после чего остаются только Шишты, или остатки — семь Риши и один воин, а также все «семена», из которых должна развиться новая человеческая «волна следующего Круга»70.

Однако главное для нас не выяснить, кто же из них более прав — христиане или индусы, — но показать, что брамины, свидетельствуя о том, что «семена» всех творений не исчезают в процессе перио­дических временных разрушений всего видимого мира, так же как не исчезают «сыны Божьи», или Риши, коим предстоит передать откровение будущему человечеству, — говорят не больше и не меньше, чем тот же Святой Павел; так как послед­ний недвусмысленно заявляет:

И сама (ipsa) тварь освобождена будет от рабства тлению,

что может означать только одно: «семя», или неразрушимая душа, хотя и не может достичь дэва­кхана будучи в элементарном или животном состоянии, все-таки может усовершенствовать свою форму, прогрессируя в одном направлении с человеком к общей для них обоих цели — «в свободу славы детей Божиих» (VIII, 21).

Но этой «свободы славы» можно достичь только в процессе эволюции или кармического прогресса всех творений. Бессловесная тварь, эволюционировав из получувствительного растения, должна постепенно превратиться в человека, духа, Бога и так далее до бесконечности! Как говорит сам Св. Павел:

Мы знаем («мы» значит посвященные), что вся тварь (в «Вульгате» так и сказано — omnis creatura, или тварь) совокупно стенает и мучится доныне (в муках рождения). (VIII, 22)71.

Как видите, перед нами самое очевидное указание на то, что человек и животное пребывают на земле в равных условиях в том, что касается страданий, вызванных нелегким эволюционным про­движением к цели и неотвратимым кармическим зако­ном. А слово «доныне» следует понимать так: до пятой Расы. Чтобы сделать свою мысль еще более понятной, этот великий христианский посвященный дополняет ее следующим высказыванием:

И не только они (животные), но и мы сами, имея начаток духа, и мы в себе стенаем, ожидая усыновления, искупления тела нашего. (VIII, 23).

Да, это мы, люди, имеем в себе «начаток духа» или непосредственный парабрахмический свет — нашу атму, или седьмой принцип, благодаря до­ста­точно высокому уровню развития нашего пятого принципа (манаса), гораздо менее развитого у животных. Правда, в порядке компенсации за это их карма не так тяжела, как человеческая. Но это отнюдь не значит, что в один прекрасный день они не до­стигнут той степени совершенства, которая позволяет полностью развившемуся человеку обрести форму Дхиан Когана.

Что может быть понятнее (даже непосвященному и неподготовленному критику), чем эти слова великого апостола, все равно — трактовать ли их в свете эзотерической философии или с позиций средневековой схоластики! Надежду на спасение или вечную жизнь духовной сущности, освобожденной «от рабства тлению» (периодических возвращений в различные материальные формы), разделяют все живые твари, а не только человек.

Однако «образец» для животного, печально из­вестный до крайности несправедливым отношением даже к своим собственным собратьям, вряд ли с легкостью согласится признать, что самые высокие его устремления разделяет вместе с ним его домашний скот и даже куры. Известный комментатор библейских текстов Корнелий Лапид был первым, кто прямо обвинил своих предшественников в сознательном и преднамеренном стремлении всеми правдами и неправдами избежать применения слова тварь к нижестоящим созданиям мира сего. От него мы узнаем, что Святой Григорий Назианзин72, Ориген73 и Святой Кирилл74 (возможно, тот самый, который отказался признать за человече­ское существо Гипатию75 и обошелся с нею как с диким зверем) настаивали на том, что под словом тварь в процитированном выше стихе апостол подразумевает ангелов! Но, как отмечает Корнелий, призывая на помощь все того же Святого Фому:

...Это мнение слишком искажено и несправедливо (distorta et violenta) и, кроме того, сводится на нет тем фактом, что ангелы уже давно свободны от рабства тлению.

Столь же неубедительным выглядит и предположение Святого Августина76, выдвигающего странную гипотезу, согласно которой «твари», упомянутые Святым Павлом, суть «безбожники и еретики» всех времен! Корнелий возражает преподобному отцу так же хладнокровно, как и его предшественникам — святым братьям.

Поскольку, — говорит он, — ...твари, которых апостол упоминает в цитируемом тексте, явно отличны от людей — «не только они, но и мы сами»; к тому же речь идет об освобождении не от греха, но от предстоящей смерти. (Cornelius, edit. Pelagaud, Vol. IX, p. 114).

Но даже храбрый Корнелий в конечном счете не решился один идти против всех и потому согласился с тем, что под словом твари (как это утверждали Святой Амвросий77, и другие, Святой Павел имел в виду стихии (!!!) — то есть солнце, луну, землю и т.д., и т.п.

К несчастью для святых мыслителей и схоластов и к счастью для животных (если им, конечно, есть какая-то польза от нашей полемики), последние находятся под опекой куда более авторитетной, нежели та, которую готовы предоставить им первые. Я имею в виду уже упоминавшегося ранее Святого Иоанна Златоуста, к которому римско-католическая церковь — полагаясь на свидетельство епископа Прокла, бывшего одно время его секретарем, относится с величайшим почтением. Этот Иоанн Златоуст служил апостолу язычников78, по сути дела, медиу­мом (да будет мне позволено использовать этот богохульный — в наше время — термин). Касаемо его комментариев к посланиям Святого Павла принято считать, что Святого Иоанна вдохновлял во время их написания сам апостол; иными словами, эти комментарии были написаны под диктовку Святого Павла. В комментариях к VIII главе «Послания к Римлянам» читаем:

Мы можем стенать только по поводу нашего нескорого переселения (смерти); ибо если, по словам апостола, даже тварь, лишенная разума (mente, но не anima, душа) и речи (nam si hoc creatura mente et verbo carens) стенает, но надеется, то тем более стыдно нам терять надежду. (Homelie, XIV, 6).

Но, к сожалению, мы это делаем самым бесславным образом, отказываясь желать себе скорейшего «переселения» в неведомые нам страны. Если бы люди должным образом изучили святые Писания всех народов и истолковали для себя их значение в свете эзотерической философии, то каждый из них если и не возжелал бы смерти, то, по крайней мере, стал бы к ней равнодушен и предпочел бы использовать отпущенное ему на земле время для спокойной подготовки к следующему рождению, накапливая положительную карму. Но человек по природе софист. И потому мы боимся, что даже этот комментарий Святого Иоанна Златоуста и сделанный им вывод, который решает (или, по крайней мере, должен решить) вопрос о бессмертии души животного для каждого христианина раз и навсегда, вряд ли смогут принести несчастным бессловесным тварям какую-то реальную пользу. В самом деле, хитрый казуист, коего обвиняют его собственные уста, может сказать нам, что, невзирая на природу души животного и даже вследствие ее бессмертия, он все равно делает благое и достохвальное дело, убивая несчастную тварь, ибо тем самым он превращает ее «стенания по поводу нескорого переселения» в вечную славу.

Автор этих строк не настолько наивен, чтобы вообразить, будто, заполнив весь Британский Музей сочинениями о вреде мясоедения, можно побудить цивилизованные народы закрыть все свои скотобойни или же отказаться от своего привычного бифштекса и рождественского гуся. Но если эта скромная статья поможет хотя бы нескольким читателям понять подлинную ценность возвышенных речений Святого Павла и тем самым заставит их задуматься об ужасах вивисекции, для автора этого будет вполне достаточно. В самом деле, когда мир убедится — а это обязательно случится рано или поздно — в том, что животные — такие же вечные создания, как и мы сами, вивисекция и другие бесконечные пытки, коим ежедневно подвергаются несчастные твари, непременно вызовет всеобщий взрыв возмущения и проклятий, после чего сама общественность заставит власть предержащих положить конец этой варвар­ской и позорной практике.

Статья впервые опубликована в журнале «Theo­so­phist», Vol. VII, № 76, January, 1886, pp. 243-249; Vol. VII, № 77, February, 1886, pp. 295-302; Vol. VII, № 78, March, 1886, pp. 348-354.

«РАЗОБЛАЧЕННАЯ ИЗИДА» И ВИШИШТА-АДВАЙТА



[Редактору «The Theosophist»]

Сэр,


«Р.Р.» пытается доказать в октябрьском номере нашего журнала, что в своей «Разоблаченной Изиде» я, по сути дела, излагаю учение вишишта-адвайты79; однако я категорически возражаю против подобного утверждения. Я вполне согласна с тем, что «Разоблаченная Изида» далека от совершенства и что более ученый автор мог бы составить на основании того же самого материала гораздо более целост­ное изложение; я знаю, что моей книге недостает соразмерности, а кое-где, возможно, и точности формулировок. Но тому есть свои оправдания. Ведь это была моя первая книга; и написана она была на иностранном для меня языке, литературную форму которого я тогда еще должным образом не освоила; к тому же те азиатские философы, которые помогали мне в работе, владеют этим языком еще хуже меня. И, наконец, полковник Г.Олькотт, работавший вместе со мной и редактировавший мои рукописи, почти ничего не знал в то время (а было это в 1875-1876 гг.) об арийской философии и потому не мог ни заметить, ни исправить тех ошибок, которые я часто допускала по причине неумения как следует излагать свои мысли на английском языке.

И все-таки, несмотря на это, я не могу признать критику «Р.Р.» справедливой. Если даже я и не провела четкой грани между безличным Богом (или Парабрахмом) и Богом персонифицированным, то уж, по крайней мере, ни разу не позволила себе их отождествить. А на тех страницах, которые он приводит в качестве примера (V. II, p. 116-117 и 153; Preface, p. 2), изложено не мое собственное учение, но точка зрения других лиц. Две первые заключают в себе цитаты из Ману80 и демонстрируют то, что сказал бы ученый брахман или буддист в ответ на утверждение Макса Мюллера81, будто мокша и нирвана подразумевают самоуничтожение. Тогда как следующий пример (V. II, p. 153) являет собою утверждение скрытого, внутреннего значения Библии, как его себе представляет христианский мистик. Разумеется, здесь есть определенное сходство с вишишта-адвайтой, которая, подобно христианству, приписывает Универсальному Принципу персональные качества.

Что же касается введения, то даже из самой его буквы (не говоря уже о духе) следует, что указанный абзац отражает только мою собственную точку зрения, но никак не эзотерическую доктрину. Будучи в молодости непримиримым скептиком, я пыталась до всего докопаться сама и при помощи Учителей приобрела для себя неопровержимые доказательства существования принципа (но не персонифицированного Бога) — «бездонного и безбрежного океана», в котором моя собственная «душа» подобна капле. Как и адвайтисты, я не делала различий между моим седьмым принципом и Универсальным Духом, или Парабрахмом, и никогда не верила (как не верю и сейчас) в якобы живущий во мне индивидуальный, самостоятельный дух, отдельный от целого. В качестве подтверждения своих слов могу привести собственное же заявление о «всемогуществе бессмертного человеческого духа», что звучало бы совершенным абсурдом на фоне теории эгоистической разделенности, если бы я придерживалась по­след­ней. Моя ошибка состояла в том, что на протяжении всей книги я обозначала терминами «Бог» и «Парабрахм» одну и ту же идею: вполне простительная оплошность, если учесть, насколько беден в этом плане английский язык; ведь даже сейчас я вынуждена использовать санскритское слово для выражения одной идеи и английское — для другой!

Не знаю, насколько это совпадает с ортодоксальным адвайтистским учением, но как оккультист я утверждаю, опираясь на авторитет Тайной Доктрины, что, хотя человеческий дух и растворен в Парабрахме и потому не является индивидуальным per se, он все-таки сохраняет свою несомненную индивидуальность даже в Паранирване, благодаря образующимся в нем скоплениям высших свойств манаса скандхам, продолжающим жить после каждой смерти. Самые духовные — то есть наиболее возвышенные, божественные — устремления каждого человека переходят вместе с Буддхи и седьмым принципом в дэвакхан (Сваргу) после каждой смерти, превращаясь в неотъемлемую часть монады, и продолжая вместе с нею цепь перерождений. Прежняя личность растворяется, полностью исчезая еще до того, как начнется эволюция новой личности (перерождение), ее выход из дэвакхана; но индивидуальность духовной души (Боже, Боже, на какие чудеса приходится пускаться при переводе терминов!) сохраняется до конца великого цикла (Махаманвантары), когда Эго входит наконец в Паранирвану или сливается с Парабрахмом. Нашему подслеповатому восприятию кажется при этом, что человеческий дух теряется в Едином Духе, как капля воды, которая упала в море и уже не может быть заново отслежена и восстановлена.

Но в мире нематериальной мысли de facto все происходит не так; поскольку эта нематериальная мысль соотносится с активным мышлением человека примерно так же, как оптическая сила самого мощного из существующих ныне микроскопов соотносится со зрением человека, страдающего крайней степенью близорукости. Но даже это сравнение, пожалуй, «хромает»; так как рассматриваемое различие «невозможно описать через нашу систему мер». То, что эти парабрахманические и паранирванические «духи» или элементы необходимо должны сохранять свои божественные (не человеческие) индивидуальности, подтверждается уже хотя бы тем фактом, что по окончании «ночи Брахмы» или даже вселенской пралайи (но не локальной пралайи, охватывающей лишь ограниченную группу миров), какими бы долгими они ни были, все та же самая божественная монада продолжает свой величественный путь эволюции; и хотя это великое путешествие продолжается уже в более высокой и в тысячу раз более совершенной и чистой, нежели раньше, цепи планет, монада в полной мере сохраняет в себе квинтэссенцию всех сложных духовных образований, накопленных за время бесчисленных предыдущих перерождений. Не следует забывать, что спиральное эволюционное движение напоминает по форме штопор и потому носит двойственный характер и что путь духовности в силу этого сменяется со временем физической, полуфизиче­ской и сверхфизической эволюцией. Однако я, кажется, чересчур увлеклась деталями, которые было бы целесообразнее рассмотреть, учитывая их важность, в моей следующей книге, которая будет называться «Тайная Доктрина».

Статья впервые опубликована в журнале «The Theo­sophist», Vol. VII, № 76, January, 1886, pp. 279-280.

В письме, датированном 3 июня 1886 г. (первоначально опубликованном в «Theosophist», Vol. LII, № 11, August, 1931, pp. 673-675), Е.П.Блаватская сообщает полковнику Г.С.Олькотту из Эльберфельда (Германия) о перемене настроения Боваджи (известного также как Дарбхаджири Натх, М.Кришнамачари и С.Кришнасвами Айенгар). Она пишет: «Как только он здесь появился, сразу же бросил мне прямо в лицо в присутствии всей семьи Гебхардов, что я ничего не смыслю в эзотерическом учении; что моя “Разоблаченная Изида” полна нелепейших ошибок; и мой “Theosophist” в этом отношении ничуть не лучше». К этому замечанию Е.П.Блаватская прилагает следующую сноску: «То письмо в январском “Theosophist”, которое вы подписали моим именем, действительно содержит в себе несколько нелепостей, что дало ему прекрасный повод для нападок».

Из этого можно заключить, что данная статья на самом деле не принадлежит перу самой Е.П.Блаватской. Но стилистические особенности и характер изложения все же убедительно указывают на ее авторство.





      1. Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   16


©netref.ru 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет