Сидорина Т. Ю. Философия кризиса: Учебное пособие / Т. Ю. Сидорина



жүктеу 5.41 Mb.
бет16/32
Дата28.04.2016
өлшемі5.41 Mb.
түріКнига
1   ...   12   13   14   15   16   17   18   19   ...   32
Радикальный индивидуализм и политический либерализм Поппера и Хайека в первые послевоенные десятилетия вызывали иронию и неприязнь у западных интеллектуалов, исповедовавших в те годы обычно левые взгляды. Однако все меняется, и долголетие этих двух людей, родившихся в великой империи, переживших в родной Австрии всплеск социалистической активности, бежавших затем от тоталитарного режима в Англию и ставших там главными защитниками свободы, позволило
189
им дожить до тех времен, когда их идеи стали едва ли не общепринятыми и само собой разумеющимися и воплотились в политической практике многих западных стран.

4.3. Идеи консервативной революции в западноевропейской философии


В поисках выхода из социально-экономического и культурного хаоса, последовавшего за Первой мировой войной и волной революционных событий, некоторые немецкие философы и социологи стали отстаивать идеалы "нового консерватизма". Они подчеркивали ценности порядка, дисциплины и иерархи, выступая против анархии и эгалитаризма, связанных, по их мнению, с насаждением демократических и либеральных форм жизни, которые оказались непригодными для преодоления глубокого кризиса, охватившего общество.
Эти новые формы радикального консерватизма стали широко распространяться с середины 1920-х гг. в Германии. Само это парадоксальное название - "консервативная революция", - по утверждению А. Молера, впервые было введено в статье Т. Манна "Русская антология" (1921) [227].
227 См.: Mohler A. La revolution conservatrice en Allemagne (1918-1932). Puiseaux. 1993. P. 32.

В концепции "консервативной революции" отразилось немецкое прочтение германских и европейских реальностей, сложившихся после Первой мировой войны, которые воспринимались как свидетельство полного краха унаследованной от Французской революции идеи социального прогресса и доказательство того, что надежной опорой обществу могут служить только "вечные", не знающие никакого прогресса начала.


При переходе к практике эта философия означала реабилитацию средневековых холистских институтов и всего духа средневековья, против которых вел борьбу век Просвещения. Речь, однако, шла не о полном возврате к XVIII в., а лишь, согласно

190
формуле О. Шпенглера, о приспособлении социального организма, проникнутого духом XVIII в., к духу XX в. [228] И хотя "в мировоззрении "консервативных революционеров" многое определялось естественной ностальгией по прошлому, интерес, проявленный к нему политиками, говорит о том, что дело было не только в ностальгии, а предлагавшаяся ими стратегия инструментальной модернизации не была лишена прагматического смысла. Какие-то важные устои средневековья все еще не исчезли даже и в центре Европы, сохраняя жизнеспособность, и могли служить опорой людям политического действия, порой в большей мере, чем относительно слабые институты гражданского общества. Выход из европейского кризиса виделся им в возвращении отбившегося от стада индивидуального человека к его прежнему холистскому бытию и наступлении нового средневековья. Это ощущение было особенно сильным в тех случаях, когда оно подкреплялось новейшим опытом стран более позднего капитализма, таких, как Германия, Италия..." [229].


228 Шпенглер О. Прусская идея и социализм. Берлин, б.д. С. 27.

229 Вишневский А.Г. Консервативная революция в СССР // Мир России. 1996 №4. С. 13.

Таким образом, понятие "консервативная революция" вошло в оборот и стало обозначать движения, направленные, по сути, против основного хода современной истории. Несмотря на некоторое сходство с романтизмом старого политического консерватизма и национализма, новые "консервативные революционеры" воодушевлялись уже не ценностями традиционных форм жизни и культуры. Их основной интенцией было аналогичное ницшеанскому отрицание тех феноменов, которые обычно связываются с западноевропейской модернизацией. Они отстаивали органические целостности против индивидуализма и социального атомизма, веру против скептицизма, метафизику против науки, жизнь против механизма, героизм против буржуазной расчетливости, реальное материальное производство против коммерции и спекуляции, духовную иерархию людей против стереотипности мещанства. Они были настроены антибуржуазно и антилиберально, но вместе с тем считали устарелыми идеи

153


классовой борьбы и преодоления буржуазного общества через установление диктатуры пролетариата. Среди многочисленных мифопорождающих работ, написанных в духе консервативной революции, выделяются по влиянию на современников книги О. Шпенглера "Пруссачество и социализм" (1920, рус. пер. 1922) и Э. Юнгера "Рабочий. Его господство и гештальт" (Der Arbeiter. Herrschaft und Gestalt, 1932; рус. пер. 2000).
Шпенглер верил, что выход из кризиса может быть найден в слиянии двух ранее разделенных традиций: издавна культивировавшихся в качестве прусских ценностей чувств обязанности, дисциплины, самоотречения и - социалистической идеологии. Они должны объединиться в общем стремлении к преодолению пагубного распространения индивидуализма и либерализма. В правоконсервативных пророчествах Юнгера не шпенглеровский юнкер-социалист, но рабочий должен стать архитектором нового государства. Однако его "героический рабочий" имел, конечно, мало сходства с обычным работником индустриального производства. Скорее в нем угадывается перерожденный сверхчеловек Ницше, пронизанный духом экстатического коллективизма. Эта новая историческая фигура должна стать универсальным типом человека в современном государстве. В последнем (не только в условиях войны, но и в мирное время) должна осуществляться ситуация "тотальной мобилизации", в которой не должно быть места либеральным свободам и гражданским структурам, основанным на формально-правовых нормах. Их место займет перспективный "рабочий план", который выражает абсолютную волю нового государства и который реализуется этим героическим рабочим. Особую роль в этом Юнгер отводил технике, именно через нее реализуется воля к власти, для рабочего техника становится мировоззрением и этикой, определяющими его образ жизни. Государство, которое превращается в огромную и всесильную человеко-техническую тотальность, в состоянии вывести общество из того уныния и хаоса, в котором оно оказалось после Первой мировой войны.
Совокупность идей, объединяемых понятием "консервативная революция", активно разрабатывалась после Первой миро-
192
вой войны группой немецких интеллектуалов, и, по словам французского историка Л. Дюпе, в 1920-е гг. именно "консервативные революционеры", а не нацисты "формировали доминирующую контридеологию эпохи" [230]. Их взгляды во многом сформировали идейные основания для подступающего немецкого национал-социализма [231].
230 Dupeux L Histoire cultural de l'Allemagne 1919-1960. Pans, 1989. P. 45.

231 См.: Вишневский A.Г. Указ. соч. С. 12.

Ю.Н. Солонин характеризует становление германского национал-социализма и его связь с идеологией "консервативной революции" следующим образом: "Германский национал-социализм вышел из очень сложного политико-идеологического месива начала 1920-х годов, которое несло на себе совершенно иную, часто меняющуюся терминологическую маркировку. Оно именовалось одними иногда как "национал-социализм", другими как "новый национализм", а его поступательное развитие нередко мыслилось как эпоха "консервативной революции"...
Платформу для этого весьма неоднородного в идейном отношении течения составили мечтания о национальном возрождении могучей Германии в силе и славе, сплоченной и гармонически устроенной в социальном отношении. Восстановление монархии не рассматривалось как желательный политический шаг: вильгельмовский режим был отягощен виной за поражение, за потакание буржуазности, за разложение нации и пр. Но главными противниками в национальном масштабе пока считалась Веймарская республика как олицетворение буржуазной демократии и либерализма и левые движения. Истоки нового национализма можно найти в традициях консервативного романтизма 1820-1830-х годов (А. Мюллер), развившего органическую теорию общества и государства в воспринятую и развитую, между прочим, в социальной философии австро-немецкого философа и государствоведа Отмара Шпанна уже в XX столетии. Но главную стимулирующую роль сыграло переживание войны и ее последствий для нации во всех выражениях. Оно было выражено не только в трудах политических теоретиков или в политической публицистике, наполненной прорица-

193


ниями, предчувствованиями и ожиданиями. Его трансформировали соответственно специфике языка и технике выражения идей литераторы, художники, музыканты, философы, религиозные деятели. Помимо О. Шпанна можно было бы указать также на Э. Шпрангера, Л. Клагеса, Г. Дриша, не уклонившихся в свое время от искуса внести лепту в развитие националистических настроений. О том, что наступило "время решений", писал О. Шпенглер, однако его соответствующая книга, вышедшая после прихода к власти нацистов, уже не казалась достаточно радикальной, ясной и прочно связывающей национальные надежды с руководящей ролью Гитлера" [232].
Вместе с тем исследователи этого идейного течения подчеркивают его неопределенность и политическую разнородность представителей. Одним из тех, кто внес серьезный вклад в формирование доктрины консервативного национализма, был, как уже упоминалось, немецкий мыслитель Эрнст Юнгер.

232 Солонин Ю.Н. Эрнст Юнгер: образ жизни и духа // Юнгер Э. Рабочий. Господство и гештальт. СПб., 2000. С. 44.

4.4. Эрнст Юнгер: тотальная мобилизация
В споре приверженцев буржуазной демократии и либерализма с представителями консервативного направления значительную роль играет немецкий мыслитель Эрнст Юнгер.
Интересно проанализировать одну из его известных статей "Тотальная мобилизация" (Die Total Mobilimachung, 1930), которая вошла в сборник "Война и воин" (Krieg und Krieger). Статья эта была создана на основе размышлений о сущности современного общества, характере тех сил, которые определяют его структуру, трансформационные процессы и место человека относительно их [233]. Примечательно, что, при всей критической настроенности по отношению к буржуазному либерализму, Юнгер в данной статье предлагает неоднозначную трактовку тота-

194


литарной экспансии. Исследователи творчества Юнгера неоднократно замечали, что воздействие его работ на духовную культуру Германии и европейского общества в целом скорее скрытое, чем явное. Идеи Юнгера далеко не всегда поддаются однозначной трактовке и пониманию. В значительной мере это касается произведения "Рабочий", а в статье "Тотальная мобилизация" пафос автора относительно масштабов описываемого процесса воспринимается скорее как предостережение.
233 Там же. С. 49.

Известно, что статья "Тотальная мобилизация" претерпела множество редакций. В течение многих лет Юнгер пересматривал содержание статьи, корректируя его согласно веяниям времени. Поэтому (или по иным причинам) статья, написанная 70 лет назад, воспринимается необычайно современно. По времени написания и основным содержательным планам она, безусловно, отражает особенности того этапа социального кризиса, который был обозначен нами как антропологический. И вместе с тем она резко вырывается из общей массы работ, посвященных этой проблематике. Введя понятие "тотальной мобилизации", Юнгер обозначил наступление эпохи "всемирного объединения" или, как сегодня принято говорить, эпохи глобализации.


Отметим, что статья Юнгера написана не столько о социальном кризисе и кризисном мировосприятии, сопровождающем последний, сколько о социальных трансформациях, кардинальным образом повлиявших на состояние общественного сознания в современном мире и создавших почву для последующей эволюции кризисного сознания.
Как большинство философов, обращавшихся к осмыслению причин, природы, характера кризисных явлений в обществе, Юнгер ставит безжалостный диагноз своему времени. Отправная точка рассуждений - Первая мировая война.
Задумываясь о роли Первой мировой войны в истории и судьбе современного человечества, квалифицируя ее как великую катастрофу, Юнгер приходит к заключению, что своеобразие войны лучше всего выразить, сказав, что гений войны был пронизан в ней духом прогресса: "Это относится не только к борь-
195
бе стран между собой; это справедливо также и для гражданской войны, во многих из этих стран собравшей второй, не менее богатый урожай. Оба эти явления - мировая война и мировая революция - сплетены друг с другом более тесно, чем кажется на первый взгляд; это две стороны одного и того же космического события, они во многом зависимы друг от друга - и в том, как они подготавливались, и в том, как они разразились" [234].
Юнгер придает особое значение теме прогресса. Само это понятие он определяет как туманное и переливающееся многими красками. Существует множество теорий и трактовок прогресса. Юнгер вкладывает в это понятие несколько нетрадиционный, в чем-то потусторонний, мистический смысл. По мнению философа, сегодня можно с полным основанием утверждать, что прогресс не стал прогрессом, что типично прогрессивные движения обычно приводят к результатам, противоречащим их собственным тенденциям. Это все, как, впрочем, и многое другое, наводит на размышления, что определяющее значение в истории имеют скорее не очевидные, рациональные, прогрессивные линии, а некие скрытые импульсы.
Так или иначе, XIX в. прошел под знаком прогресса. Юнгер с неизбежностью констатирует, что идея прогресса стала великой народной церковью XIX столетия, - единственной, которая пользовалась действительным авторитетом и не допускала критики верой [235]. Согласно Юнгеру, решающую роль в войне должно было сыграть отношение ее участников к прогрессу. Здесь следует искать собственный моральный стимул этого времени, тонкое, неуловимое воздействие которого превосходило мощь даже наиболее сильных армий, оснащенных новейшими средствами уничтожения эпохи машин, и который, кроме того, мог набирать себе войска даже в военных лагерях противника.
234 Юнгер Э. Тотальная мобилизация // Юнгер Э. Рабочий. Господство и гештальт. М., 2000. С. 444.

235 Там же. С. 446.

Чтобы представить этот процесс наглядно, Юнгер вводит понятие тотальной мобилизации. "Давно уже минули те времена, когда достаточно было под надежным руководством послать на поле битвы сотню тысяч завербованных вояк, - пишет философ. - Однако еще во второй половине XIX столетия консервативные кабинеты были способны подготовить, вести и выиграть войну, к которой народные представители относились с равнодушием и даже с неприязнью. Разумеется, это предполагало тесные отношения между армией и короной, отношения, которые претерпели лишь поверхностные изменения после введения всеобщей воинской повинности и по сути своей еще принадлежали патриархальному миру. Это предполагало также известную возможность вести учет вооружениям и затратам, вследствие чего вызванный войной расход наличных сил и средств представлялся хотя и чрезвычайным, однако никоим образом не безмерным. В этом смысле мобилизации был присущ характер частичного мероприятия" [236].
Таким образом, по мысли Юнгера, частичная мобилизация вытекает из сущности монархии. Монарх обладает природным инстинктом и потому остерегается выходить за пределы власти над своими домочадцами: "Он скорее согласится пустить не переплавку свои сокровища, чем станет испрашивать кредит у народного представительства, и в решающий момент битвы с большей охотой сохранит для себя гвардию, нежели добровольческий контингент" [237].
236 Там же. С. 447.

237 Там же. С. 448.

Далее Юнгер прослеживает пути наступления тотальной мобилизации. Он выделяет следующие причины, прежде всего обусловленные характером и масштабами мировой войны:
- одновременно со стиранием сословных различий и урезанием привилегий в обществе исчезает и понятие касты воинов; защищать свою страну с оружием в руках уже не составляет обязанность и преимущество одних только профессиональных солдат, а становится задачей каждого, кто вообще способен носить оружие;

197


- непомерное увеличение расходов делает невозможным оплачивать ведение войны из стабильной военной казны; скорее, чтобы не дать остановиться этой машине, здесь необходимо использовать все кредиты;
- картина войны как некоего вооруженного действа тоже все полнее вливается в более обширную картину грандиозного процесса работы. Наряду с армиями, бьющимися на полях сражений, возникают новые армии в сфере транспорта, продовольственного снабжения, индустрии вооружений - в сфере работы как таковой.
Итак, "на последней, к концу этой войны уже наметившейся стадии этого процесса нет уже ни одного движения, - указывает Юнгер, - будь то движение домработницы за швейной машиной, - которое, по крайней мере, косвенно не имело бы отношения к военным действиям. В этом абсолютном использовании потенциальной энергии, превращающем воюющие индустриальные державы в некие вулканические кузни, быть может, всего очевиднее угадывается наступление эпохи работы, - оно делает мировую войну историческим событием, по значению превосходящим французскую революцию" [238].
Тотальная мобилизация осуществилась не мгновенно, потребовалось определенное время, и определенные условия для ее подготовки. Еще в начале века трудно было предположить наступление столь масштабных социальных трансформаций и столь быстрого их развертывания. Однако, считает Юнгер, "тотальная мобилизация проявляла себя уже в самые первые дни войны - например, в повсеместном призыве добровольцев и резервистов, в запретах на экспорт, в цензурных предписаниях, в изменениях золотого содержания валют. В ходе войны этот процесс усилился. В качестве примеров можно назвать плановое распределение сырьевых запасов и продовольствия, переход от рабочего режима к военному, обязательную гражданскую повинность, оснащение оружием торговых судов, небывалое расширение полномочий генеральных штабов" [239].
238 Юнгер Э. Указ. соч. С. 450.

239 Там же.


198

Захватывая самые разнообразные стороны политики, управления, экономики, тотальная мобилизация распространяла свое влияние и на содержание внутреннего мира человека, структуру его мировосприятия, стандарты поведения. Так, Юнгер отмечает, что утверждающаяся тотальная мобилизация сопровождалась такими явлениями, как, например, урезание индивидуальной свободы и другими посягательствами на автономность человеческой личности: "Это вмешательство, смысл которого состоит в уничтожении всего, что не может быть понято как функция государства, мы встречаем сначала в России и в Италии, а затем и у нас дома (в Германии. - Т.С.), и можно предвидеть, что все страны, в которых живы еще притязания мирового масштаба, должны предпринять его, с тем чтобы соответствовать новым, вырвавшимся на свободу силам" [240].


240 Там же. С. 451.

Юнгер описывает масштабы тотальной мобилизации, отмечая, что процесс мобилизации захватил всю жизнь общества. Во всей ее раскованности и безжалостной дисциплине, с ее дымящимися и пылающими районами, с физикой и метафизикой ее движения, с ее моторами, самолетами и миллионными городами нет ни одного атома, который бы не находился в работе, да и сами люди отданы во власть процессу тотальной мобилизации.


В своем рассуждении философ приходит к мысли о некоем самостоятельном существовании этого нового социального процесса, охватившего современное общество и с невероятной быстротой распространяющегося от страны к стране, от континента к континенту. "Тотальную мобилизацию не осуществляют люди, - пишет философ, - скорее, она осуществляется сама; в военное и мирное время она является выражением скрытого и повелительного требования, которому подчиняет нас эта жизнь в эпоху масс и машин. Поэтому каждая отдельная жизнь все однозначнее становится жизнью рабочего и за войнами рыцарей, королей и бюргеров следуют войны рабочих, - войны, отличающиеся рациональной структурой и беспощадностью, представление о которых мы получили уже в первом большом столкновении XX века" [241].
199
Конечно, самостоятельность процесса тотальной мобилизации - это всего лишь образ. Однако этот образ характерен именно для XX в. Тенденции тоталитарного захвата общества, становящегося массовым, общества цивилизации, но не культуры, со всей очевидностью проявились уже в 1920-1930-е гг. [242]
Статью "Тотальная мобилизация" Юнгер пишет в 1930 г., "в канун" тотальной технологической экспансии - с перспективами всесилия техники и тревогой перед ее всемогуществом.
Все это Юнгер называет технической стороной тотальной мобилизации. Для философа эта сторона не является решающей, она лишь фиксирует готовность к мобилизации. Очевидно, эта "готовность имелась во всех странах, мировая война была одной из самых народных войн, которые знала история. Таковой она уже была потому, что пришлась на время, заставившее с самого начала исключить все прочие войны из разряда народных. Кроме того, народы довольно долго наслаждались мирным периодом, если отвлечься, конечно, от мелких захватнических и колониальных войн" [243].
241 Юнгер Э. Указ. соч. С. 453.

242 Интересно сопоставление Юнгером этих двух центральных для понимания эволюции кризисного сознания понятий: культура и цивилизация. Юнгер пишет, что именно на Западе сложились оптимальные условия для проведения тотальной мобилизации: "Кто захочет оспаривать тот факт, что "цивилизация" намного больше обязана прогрессу, чем "культура", что в больших городах она способна говорить на своем родном языке, оперируя средствами и понятиями, безразличными или враждебными для культуры. Культуру не удается использовать в пропагандистских целях. Даже та позиция, которая стремиться извлечь из нее такого рода выгоду, оказывается ей чуждой, - как мы становимся равнодушны или, более того, печальны, когда с почтовых марок или банкнот, растиражированных миллионами экземпляров, на нас смотрят лица великих немецких умов" (Там же. С 460).

243 Там же. С. 454.

200


Понять природу тотальной мобилизации нельзя, ограничившись уяснением экономических причин. Простых четких рационалистических усилий и объяснений явно недостаточно, согласно Юнгеру. Мы уже отмечали его предположение о мистическом, культовом содержании феномена тотальной мобилизации, и не только в современном ее воплощении. Та же рационалистическая необъяснимость, например, имеет место при попытке понять строителей гигантских пирамид и соборов.

Процесс тотальной мобилизации, в объяснении философа, в какой-то степени связан с верой, неким моральным призывом. В той мере, в какой прогресс можно рассматривать как народную церковь XIX в., в понимании Юнгера, тотальная мобилизация как непреодолимый гигантский действенный призыв обрушилась на европейские массы, которые необходимо было привлечь к участию в последней войне. "Возможность уклониться от него, - пишет Юнгер, - представлялась этим массам тем менее реальной, чем больше речь заходила об их убежденности, то есть чем более явным становилось прогрессивное содержание громких лозунгов, благодаря которым они и приводились в движение" [244].


Юнгер рассматривает тотальную мобилизацию шире, нежели систему организации общества, меру организаторской мысли, технологию управления, даже новый культовый механизм. Юнгер ощущает наступление иной, высшей мобилизации, которую, по его словам, проводит с нами время и на которую лишь указывает тотальная мобилизация: "Этой высшей мобилизации присуща собственная закономерность, и человеческий закон, если только он хочет иметь силу, должен соответствовать ей" [245].
244 Там же. С. 455.

245 Там же. С 462

В завершение работы Юнгер подводит итоги, предлагая посмотреть, каким стал мир, вышедший из великой катастрофы, каковой философ называет Первую мировую войну. Юнгер с иронией смотрит на новый мир, построенный на обломках старой европейской культуры. "Посмотрите, какое единство воздействия, сколько строгой исторической последовательности!" - восклицает он. Мир стремится к унификации, тотальной и мобилизующей: "Старый звон колоколов Кремля перестроился на

201


мелодию Интернационала. В Константинополе вместо старых арабесок Корана дети выводят латинские буквы. В Неаполе и Палермо фашистские полицейские организуют оживленную южную жизнь по правилам современной дисциплины движения. В отдаленнейших и почти все еще сказочных землях торжественно открываются здания парламента. Абстрактность, так же как и жестокость человеческих отношений, возрастает день за днем. На смену патриотизму приходит новый, проникнутый сильными сознательными элементами национализм. В фашизме, в большевизме, в американизме, в сионизме, в движениях цветных народов прогресс переходит в прежде немыслимое наступление" [246].

: book -> philosophy
philosophy -> Петр Алексеевич Кропоткин Взаимопомощь как фактор эволюции
philosophy -> Нет, речь идет о тех новых смыслах, которые старые понятия обретают здесь и сейчас. В книге даны все современные понятия, отражены все значимые для судьбы мира и России личности и события
philosophy -> Пьер Абеляр Диалог между философом, иудеем и христианином Предисловие к публикации
philosophy -> Е. В. Золотухина-Аболина Повседневность: философские загадки Москва 2005
philosophy -> Славой Жижек Хрупкий абсолют, или Почему стоит бороться за христианское наследие
philosophy -> Е. С. Решетняк Давидович В. Е. Д34 в зеркале философии. Ростов-на-Дону: изд-во "Феникс", 1997. 448 с. Эта книга
philosophy -> Эллинистически-римская эстетика I-II веков
philosophy -> Книга небес и ада ocr busya «Хорхе Луис Борхес, Адольфо Биой Касарес «Книга небес и ада»
philosophy -> Роберт л. Хаилбронер


1   ...   12   13   14   15   16   17   18   19   ...   32


©netref.ru 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет