Сказка о двух городах a tale of Two Cities New York London



бет10/21
Дата17.05.2020
өлшемі8.49 Mb.
түріСказка
1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   ...   21

МЕДОВЫЙ МЕСЯЦ С ГЕРОИНОМ

 

Задолго до того как Джон и Йоко обрели свободу, они стали рабами героина. Йоко рассказала Марни Хеа, что Джон пристрастился к наркотикам задолго до того, как впервые дал попробовать их ей, при этом она добавила, что, в отличие от нее, он мог свободно отказаться от наркотиков. Тем не менее для прессы она припасла совсем другую историю: "Джон... спросил меня, пробовала ли я его когда-нибудь (героин. -А. Г.). Я ответила, что когда он был в Индии, на одной из вечеринок мне представилась возможность его попробовать. Я не знала, что это такое. Вероятно, в тот раз доза была невелика, так как потом мне не было плохо (читай: не тошнило. – А. Г.). Поэтому, думаю, Джон скорее всего начал принимать их как раз потому, что я ему сказала, что мне понравилось". Какая разница, кто из них кого втянул, гораздо серьезнее то, что случилось дальше. "Тони-Испанец" Санчес, приятель Роберта Фрэзера, популярного среди поп-звезд торговца искусством (который был арестован вместе с "Роллинг Стоунз" в мае 1967 года и посажен в тюрьму за хранение героина), частенько составлял тем летом компанию Джону Леннону и наблюдал, как тот накачивался наркотой в обществе известных наркоманов Брайена Джонса и Кейта Ричарда. "Мне казалось, что Джон, – писал он, – последует за Брайеном в тот мир, где безраздельно властвуют наркотики. (Леннон принимал героин, кокаин и гашиш, равно как ЛСД, марихуану и таблетки амфетаминов. – А. Г.) Он звонил мне чуть ли не каждый день и просил раздобыть очередную дозу... Однажды он повел себя очень агрессивно, потребовав, чтобы я достал героина. Он даже прислал ко мне своего шофера. Джон настолько замучил меня своим постоянным давлением, что я взял у шофера двести фунтов и вручил ему пакетик с двумя раздавленными таблетками аспирина. Я надеялся, что после этого он отстанет от меня раз и навсегда. Но на следующий день Джон снова позвонил и потребовал еще. "Так тебе понравилось?" – спросил я. "Да я как-то об этом не думал, – ответил Джон, – но заторчал слабовато". Квартира Ринго на Монтегю-сквер повидала немало наркотических безумств еще до того, как сюда переехали Джон и Йоко. Задолго до них здесь какое-то время жил Джимми Хендрикс, который в наркотическом угаре развлекался тем, что швырял в стены и в шторы из синего шелка баночки с красками. После этого Ринго все перекрасил в белый цвет. И вот он опять приютил наркоманов. "Почти весь июль они провели в подвале на Монтегю-сквер, валяясь в состоянии полного добровольного отупения, – вспоминает Питер Браун. – Очень скоро квартира стала напоминать свинарник, настоящий притон, где никогда не застилались постели, а пол был завален грязным бельем и газетами". Они повесили на стену коллаж Ричарда Чемберлена, составленный из газетных вырезок, посвященных аресту "Роллинг Стоунз", и любовались им сквозь дым ароматических палочек так, будто наблюдали за собственным падением в пропасть. Позднее Йоко вспоминала, что в то лето они с Джоном соблюдали диету, состоявшую из шампанского, икры и героина. Для Джона это был "необычный коктейль из любви, секса и полного забытья". Вероятно, никогда больше они не были так близки друг к другу и так счастливы, как тогда. Несмотря на видимую запущенность и отупение, они испытывали блаженство, сравнимое разве что с тем чувством, которое испытали те, кому довелось отведать настоящего любовного эликсира. Лежа в кровати и взирая на мир через телевизионное окно, или занимаясь любовью, или шатаясь, точно зомби, по квартире, они плавились и сливались воедино. Подобный симбиоз стал еще одним героиновым чудом, заставившим обоих в высшей степени эгоистичных любовников праздновать свою любовь так, словно они были единым существом, поселившимся в двух человеческих телах. Кроме всего прочего, героин обладал свойством возвращать Джона в детство. "Я ощущал себя ребенком, завернутым в пеленку и плывущим по теплой воде", – говорил он. Когда Джон возвращался в детство, он неизбежно встречал в конце пути свою мать, в результате чего и появилась песня "Джулия". Записанная тем летом песня лучше любых слов выражает суть того чувства, которое Джон испытывал к Йоко. В этой песне слушателя сразу поражает теплая, расслабленная, почти воркующая интонация голоса Леннона, когда в приступе любви и радости он начинает повторять имя матери, точно ребенок, который тянет свои ручонки для объятий. В этой песне Джон снова превратился в того нежного ребенка, каким был до того, как его бросили. Используемый здесь замечательный музыкальный язык, полный реминисценций покоя и чувственности океанского побережья, очень схож по стилистике с творчеством одного из талантливейших современников "Битлз" Антонио Карлоса Жобина. Джон Леннон никогда не отличался особой любовью к бразильскому композитору, но на этот раз именно стилистика Жобина вдохновила его, когда, называя мать "дитя Океана", он напрямую ассоциирует ее с Йоко. Заставив воскреснуть душу нежного ребенка, которая в течение стольких лет скрывалась под маской школьного хулигана, затем подростка-тедди-боя, рокера из Мерсисайда и, наконец, прославленной, но глубоко несчастной поп-звезды, Джон Леннон повернул ход своего духовного развития. Несмотря на презрительное доселе отношение к женщинам, он внезапно отказался от своих мачистских претензий и ударился в противоположную крайность: он то изображал ребенка, то идентифицировал себя с противоположным полом, в частности, с Йоко, всегда ненавидевшей мужчин. Начало столь революционного преображения было обозначено на выставке Леннона в галерее Роберта Фрэзера, открывшейся 1 июля 1968 года. Темой выставки стала общеизвестная маниакальная страсть Джона к калекам и уродам. Но гораздо большее значение имела стилистика разработки этой темы, заимствованная у Йоко. Когда вечером на открытие выставки собрались критики, журналисты и другие приглашенные, они оказались в совершенно пустом выставочном зале. В самом дальнем конце галереи на стене висел большой круг, вырезанный из куска белой материи, на котором мелким шрифтом было написано: "Вы находитесь здесь". Это и было названием выставки, посвященной Йоко. А фраза и белый круг были позаимствованы у планов метрополитена: автор применил тот же метод, чтобы объяснить посетителям, как добраться до собственно выставки, которая была расположена в подвальном помещении. Здесь посетителя ожидали выполненные в натуральную величину манекены искалеченных или парализованных детей с ногами в ортопедических скобах или сидящих в инвалидных колясках, которые держали в руках баночки для сбора подаяния. Вокруг них располагались фигуры разных животных, собиравших пожертвования для бездомных собак или умственно отсталых людей. Эта тема была хорошо знакома Леннону, но куда же подевался столь характерный для него истерический юмор, полный отвращения и гнева одновременно? Пытаясь подражать холодному артистизму Йоко, Джон кастрировал самого себя. В следующий раз Джон появился на публике 26 июля на приеме, устроенном в честь двадцатипятилетия Мика Джаггера, который проходил в новом клубе "Везувио", открытом в этот вечер Тони Санчесом при участии Джаггера и Кейта Ричарда. "Мик эффектно появился в самую последнюю минуту, – рассказал Санчес, – держа в руках пробный оттиск пластинки "Beggars' Banquet"*(* "Пир нищих" (англ.).). Весь мир с нетерпением ожидал выхода этой пластинки, поскольку от нее зависело будущее группы. "Если сейчас им не удастся записать хорошую пластинку, – утверждали музыкальные дельцы, – значит, им не сделать этого уже никогда". Праздник удался на славу. Столы были уставлены огромными серебряными сосудами с пуншем, разбавленным метедрином, блюдами пирожков с гашишем, ставшими в то лето хитом сезона, и маленькими тарелками с гашишем для курильщиков". Санчес волновался, так как отделение полиции на Тоттенхем-Корт-роуд располагалось всего в трехстах ярдах от клуба. Если бы полицейским пришла в голову мысль заявиться на вечеринку, они должны были бы арестовать всех британских поп-звезд. Но по мере того как празднество продолжалось, Санчес позабыл о своих тревогах. "Когда приехал Пол Маккартни, – рассказывает дальше Тони-Испанец, – все танцевали под "Beggars' Banquet", который, благодаря таким вещам, как "Sympathy for the Devil"**(** "Симпатия к дьяволу" (англ.). ) и "Street Fighting Man"***(*** "Уличный боец" (англ.).), был, безусловно, лучшим альбомом за всю карьеру "Роллингов". Пол незаметно протянул мне пластинку и сказал: "Интересно, что ты скажешь об этом, Тони? Это наша последняя запись". Я поставил ее на проигрыватель, и медленное крещендо "Hey, Jude"**** буквально потрясло весь клуб. Затем я перевернул ее на другую сторону, и все услышали отдающий в нос голос Джона, который пел "Revolution"*****. Когда музыка закончилась, я посмотрел на Мика и понял, что он в бешенстве. "Битлз" опять побили его". Очень скоро день рождения превратился во всеобщую наркотическую вакханалию. Пирожки с гашишем сделали свое дело, и даже прислуга еле держалась на ногах. Поздно вечером Леннон, "у которого глаза, казалось, готовы вылезти из орбит", шатаясь, подошел к Санчесу и попросил вызвать ему такси. Санчес послал на улицу портье – тот не вернулся, другого – тот тоже исчез. Леннон начал нервничать. "Что это за портье, которым нужно полчаса, чтобы найти такси на Тоттенхем-Корт-роуд?" – бушевал он. Когда не вернулся и третий посыльный, Санчесу стало не по себе. Ему внезапно пришла в голову мысль, что снаружи стоят полицейские и хватают одного за другим всех, кто выходит. На самом же деле портье дошли до такого состояния, что, оказавшись на улице, просто забывали, зачем их послали, и отправлялись погулять. Один из них к утру очнулся на клумбе с розами в парке Сент-Джеймс. Леннон уже рвал и метал, когда к нему подошел Мик Джаггер и, осведомившись, в чем дело, протянул ключи от своего темно-синего "астон-мартина DB6" с затемненными стеклами. Санчес попросил своего кузена довезти Джона и Йоко до дома. Молодой человек – большой поклонник "Битлз" – очень обрадовался выпавшей на его долю чести. Но, оказавшись за рулем такого сложного автомобиля, бедняга обнаружил, что не может найти даже замка зажигания. Леннон уже задымился от ярости, когда вдруг кто-то постучал в окошко с его стороны. Это был полисмен. А у Джона в кармане как раз лежал пузырек с кокаином. До смерти перепугавшись, он бросил его на пол. Оказалось, что полисмен всего лишь хотел помочь. Он показал водителю, как включается зажигание, и, сорвавшись с места, компания умчалась в ночь. Джон шарил руками по полу, пытаясь найти свой кокаин. "Это машина Мика Джаггера, – пробормотал он, – и я не могу оставить кокаин у него на полу, так не поступают!" В этот момент водитель нажал на газ, и Леннон свалился на пол. Джон зашелся в новом приступе ярости: "Останови машину! Мы вылезаем! Лучше я пойду домой пешком. А ты найди кокаин и оставь его себе". "Revolution" обозначила для Джона Леннона очередную точку отсчета: это была его первая политическая песня. Изначально вещь называлась "Revolution 1", и она была написана под влиянием демонстрации, прошедшей тем летом у здания американского посольства, которую Джон наблюдал по телевизору. Первым музыкальным ответом Джона революционерам стало осуждение, сделанное голосом циничного дядюшки, который говорит: "Ну что, малыш, тебе захотелось стать мужчиной?", затем он какое-то время ведет парнишку за собой, но вдруг поворачивается и буквально уничтожает его словами о том, что не хочет иметь ничего общего ни с ним, ни с его идеалами. И тем не менее мгновение спустя после того, как он предупреждает революционеров о том, что их демонстрации повлекут за собой насилие, и заявляет, что ему с ними не по пути ("count me out"), он вдруг резко меняет свое отношение, и ключевое слово "out" превращается в его устах в "in"! Так на чьей же он стороне? Джон и сам не в силах ответить на этот вопрос, поскольку его отношение ко всякой радикальной идее всегда было амбивалентным, что наглядно продемонстрировала дальнейшая история песни "Revolution". Разобравшись с политикой, Джон ударился в другую крайность и написал свою самую авангардистскую композицию "Revolution 9". Она начинается с медленного затухания коды "Revolution 1", на которую Леннон наложил самые различные звуки и звуковые эффекты, хранившиеся в фонотеке "И-Эм-Ай", прерываемые странным голосом, напоминающим голос звукоинженера, который, проверяя микрофон, многократно повторяет одно и то же: "Номер девять! Номер девять!" Получившийся в результате монтаж сильно напоминал работы Джона Кейджа начала пятидесятых. Следующим делом Джона было объединить оба интересных, но совершенно разных эксперимента на одной пластинке и вынести их на суд "Битлз". Ребята, находившиеся под сильным влиянием Пола, отвергли предложение Джона, заявив, что пластинка недостаточно хороша, чтобы выйти как сингл группы "Битлз". Такой приговор обидел и разозлил Джона, который считал, что ряд последних творений Пола, таких, например, как "Леди Мадонна", были просто барахлом. Однако, вместо того чтобы хвататься за пистолеты, Джон подчинился. Он не только отдал Маккартни сторону "А", но и вернулся в студию, где превратил "Революцию 1" в "Революцию 2", ускорив ее темп и включив несколько зажигательных фортепианных проходов в исполнении Ники Хопкинса. В результате получился тривиальный поп-шлягер, как нельзя лучше подходящий для оборотной стороны сорокапятки "Hey, Jude". Позднее "Revolution 1" заняла свое законное место в "Белом альбоме" – удивительной компиляции произведений, написанных всеми четырьмя членами группы, – который Джон Леннон считал величайшим достижением "Битлз". Если брать по отдельности каждую из песен, вошедших в "Белый альбом", все они значительно превосходили по качеству композиции с "Сержанта". Несмотря на то, что "Белый альбом" стал свидетельством того, какого высочайшего уровня достигли "Битлз" во всех разновидностях поп-музыки конца шестидесятых годов – будь то арт-рок-пародия ("Back in the USSR"*, "Why Don't We Do It in the Road"**)', детская пастораль ("Dear Prudence", "Blackbird"***)', фантасмагория в стиле поп-арт ("Helter Skelter", "Bungalow Bill"****)', поп-сюрреализм ("Glass Onion"*****, "Happiness is a Warm Gun"), – калейдоскопическое нагромождение прекрасных вещей оказалось чрезмерным для восприятия любого слушателя. В отличие от "Сержанта", где Полу удалось создать единое и красноречивое произведение из ряда разнородных и зачастую посредственных композиций, "Белый альбом" стал образцом бессмысленного набора богатейшей коллекции лучших битловских песен и демонстрацией того, насколько часть может быть лучше целого, а стремление к большему успеху обернуться неожиданным поражением. В то время как "Битлз" расфасовывали новый двойной альбом в абсолютно белые конверты, Джон и Йоко сражались за выход своего первого гиганта – "Two Virgins". Эта пластинка, настолько же лишенная художественности и содержания, насколько битловский альбом в избытке был насыщен и тем и другим, скорее всего так и осталась бы незамеченной, если бы не ее поразительный конверт. Джон утверждал, что идея позировать обнаженным вместе с Йоко принадлежала ему, но в действительности эти снимки лишь повторяли фото обнаженных Тони и Йоко, сделанные в Нокке-ле-Зут (если не принимать во внимание тот факт, что на новых снимках присутствовал еще и третий "девственник" – бородатый юноша маленького роста). Когда запись вместе с фотографиями была доставлена в офис "Эппл" для утверждения руководством "И-Эм-Ай", Питер Браун решил, что это шутка, и запер материалы в ящик стола. Но через несколько дней Джон позвонил и поинтересовался, как обстоят дела с этой пластинкой, и тогда Браун попытался уговорить его отказаться от проекта. Джон сразу отмел любые возражения, так как, по его собственному признанию, он ставил себе целью именно шокировать публику. "Пол отнесся к этому конверту с неописуемым отвращением, – рассказывает Браун. – Он воспринял его как личное оскорбление, а Джон, вероятнее всего, именно этого и добивался". Когда директор "И-Эм-Ай" сэр Джозеф Локвуд увидел фотографии, он тоже отказался поверить в то, что Джон серьезно собирался их обнародовать. Во время встречи, на которой присутствовали также Пол и Йоко, Джон спросил у сэра Джозефа: "Ну как, вас это шокирует?" "Нет, я видел вещи и похуже", – ответил патрон "И-Эм-Ай". "Так, значит, все в порядке?" – не дал ему опомниться Джон. "Нет, не все! – рявкнул сэр Джо. – Мне нет дела до богачей, всяких герцогинь и остальных твоих последователей. Но что касается остальных фанатов – мамочек, папочек и их дочек, то совершенно очевидно, что они этого не поймут. Ты только причинишь вред себе самому, а что выиграешь? Чего ты этим добиваешься?" "Это искусство", – ответила Йоко. "В таком случае лучше поискать для вашего конверта кого-нибудь попривлекательнее, – резко возразил сэр Джо, – а то ваши тела никуда не годятся. Пол Маккартни смотрелся бы гораздо лучше". В конце концов был найден компромисс: альбом был выпущен на лэйбле "И-Эм-Ай", а генеральным дистрибьютором стала компания "Битлз" "Эппл". Эффект, который пластинка произвела на британскую публику, был обескураживающим. Разве могли поклонники четверки симпатичных парней смириться с видом этих отталкивающих тел на обложке? После того как общество вынесло свой отнюдь не лестный приговор, Леннон горько посетовал: "Похоже, весь мир считает, что мы очень некрасивая пара". В следующий раз Джон и Йоко оскорбили британское общественное мнение в октябре, когда Леннон объявил, что Йоко беременна. Теперь уже все без исключения сошлись во мнении, что Джон окончательно слетел с катушек, потому что сначала он бросил свою нежную английскую жену, променяв ее на подозрительную японку, а теперь сделал своей новой подруге ребенка еще до того, как оба они успели развестись. Что же будет? Ответ не заставил себя долго ждать. Не прошло и двух недель, как Джона и Йоко арестовали. В отличие от всех остальных представителей продвинутого лондонского общества, "Битлз" всегда находились над законом. Как-то в "Спикизи" ребята из бригады по борьбе с наркотиками, которые постоянно околачиваются по ночным заведениям переодетыми в хиппи и в длинных париках, захватили целую компанию, среди которых был и Джон Леннон. "Я с ними! Почему вы не арестуете меня вместе с ними!" – закричал Леннон, когда полицейские начали вытаскивать его приятелей на улицу. Теперь ситуация изменилась. Даже наиболее привилегированные поп-звезды не могли считать себя защищенными: сержант Норман Пилчер, объявивший беспощадную войну наркотикам (позднее он получил два года тюрьмы за то, что подбрасывал вещественные доказательства), наметил своей следующей жертвой Джона Леннона. К счастью для Джона, в бригаде по борьбе с наркотиками нашелся человек, который вел двойную игру. Рано утром 18 октября 1968 года этому человеку удалось предупредить Леннона о готовившемся налете полиции. Пит Шоттон, приехавший в то утро на Монтегю-сквер, был крайне удивлен, когда застал Джона, ползавшего по коврам с пылесосом в руках. Леннон объяснил Питу, что с минуты на минуту ожидает прихода полиции и что у нее неплохие шансы что-нибудь здесь обнаружить, поскольку до него в этой квартире жил Джимми Хендрикс. Шоттон, служивший в свое время в полиции, умело пробежался по карманам, ящикам и осмотрел домашнюю аптечку. Занятый этим делом, он услышал, как между Джоном и Йоко начал разгораться спор. Йоко требовала, чтобы Пит немедленно ушел. Шоттон откланялся, не забыв тем не менее прихватить с собой пакет с мусором из пылесоса. Без пяти двенадцать раздался звонок. Йоко спустилась и открыла дверь, ведущую в прихожую. Стоявшая снаружи женщина сообщила, что она принесла заказное письмо. Приоткрыв входную дверь, Йоко сразу поняла, что эта женщина – не почтальон. Она захлопнула дверь и бросилась наверх предупредить Джона, который как раз спускал в унитаз остатки героина. "Вызывай адвоката!" – закричал он. В это время другой полицейский, назвавшийся Найджелом, прокричал через подвальное окно, чтобы его впустили. "Что вам надо?" – спросил Леннон. "Это полиция!" – закричал фараон. "Вы не можете просто так врываться ко мне в дом", – ответил Леннон, стараясь выиграть время. "Откройте, или я буду ломать дверь! – опять закричал офицер полиции. – У нас есть ордер!" "Я хочу его увидеть", – потребовал Джон, который кое-чему научился у своих друзей-наркоманов. Женщина-офицер любезно развернула документ и прислонила его к окну спальни. Джон сделал вид что внимательно изучает его содержание. Тем временем Йоко удалось связаться с адвокатом, который пообещал немедленно прибыть на место действия. Тогда Джон попросил, чтобы им дали время одеться. Но трое полисменов уже принялись ломать дверь, а Найджел сумел открыть окно и протиснулся внутрь дома. Мгновение спустя в комнату ворвался сержант Пилчер с криком: "Отлично! Вы арестованы за сопротивление правосудию!" Когда Николас Кауан, адвокат Леннона, прибыл на Монтегю-сквер, он застал в доме полицию, которая проводила тщательный обыск с помощью двух собак, специально натасканных на наркотики. В результате обыска были обнаружены следующие улики: 1. 27,3 грана* (* 1 гран = 0,0648 грамма.) гашиша в незапечатанном коричневом конверте, лежавшем в синем чемодане в спальне. 2. Портсигар со следами гашиша – на полу у окна в спальне. 3. Машинка для скручивания сигарет со следами конопли на зеркале в спальне. 4. 191,8 грана гашиша в футляре от бинокля в гостиной. 5. Два флакона с таблетками амфетаминов.. 6. Полграмма морфина. Когда Питер Браун, разбуженный звонком из "Эппл", прибыл на Монтегю-сквер, он застал Леннона "посеревшим от страха и судорожно курящим одну сигарету за другой". Браун увидел, как полицейские вывели Джона и Йоко, проталкиваясь сквозь толпу журналистов. В тот же самый момент Пол Маккартни уже разговаривал по телефону с сэром Джозефом Локвудом, который согласился позвонить в полицейский участок на Пэддингтон Грин и объяснить Джону, как ему следует себя вести. Когда сэру Джо удалось наконец пробиться к Джону, тот уже успел прийти в себя. "Алло! – ответил он. – У аппарата сержант Леннон. Чем могу быть полезен?" Джона и Йоко освободили под залог и проводили к машине сквозь собравшуюся на улице толпу зевак. На следующее утро Джон и Йоко предстали перед мировым судьей Мэрилбона. Когда они появились в зале суда, их уже ожидала толпа зрителей, разделившаяся на два противоборствующих лагеря: хиппи и домохозяйки. "Удачи вам! И да благословит вас обоих Господь!" – закричал кто-то из хиппи, на что хриплый женский голос тут же ответил: "Лучше пойди постригись!" Стоя у скамьи обвиняемых, Джон и Йоко являли собой удивительную картину. Леннон был одет в черную униформу военного образца: узкие черные брюки и черную куртку, застегнутую на все пуговицы. Длинные каштановые волосы раскинулись по плечам. На Йоко были брюки, меховое манто и теннисные туфли. Заседание длилось не более пяти минут. Оба обвиняемых были отпущены под залог до 28 ноября. Когда они вышли из здания суда, то обнаружили, что их машину отогнали от подъезда, возле которого они ее оставили. Пока "бобби" пытались подогнать ее назад, растерянная парочка подверглась нападению толпы. Йоко прижалась к Джону. Позже она заявила, что кто-то ударил ее камнем по голове. 7 ноября Йоко была помещена в больницу Королевы Шарлотты. У врачей возникло опасение, что она может потерять ребенка. Джон устроился в той же палате на надувном матрасе и в течение двух недель практически не покидал здания больницы. Когда стало очевидно, что ребенка спасти не удастся, Джон раздобыл стетоскоп с вмонтированным микрофоном и записал последние удары сердца своего нерожденного ребенка, которого он нарек Джоном Оно Ленноном II. (Эта запись вошла в "Жизнь со Львами".) Глубокое беспокойство Джона о Йоко и горе от потери ребенка были усугублены еще и чувством вины. Много лет спустя Йоко рассказала своей помощнице Арлин Рексон, что этот выкидыш случился у нее в результате побоев, которые она получила от Джона. Через пять дней после вынужденного аборта Йоко и Джон вновь предстали перед судом в Мэрилбон. Джон решил признать себя виновным в хранении гашиша, так как опасался, что, если они с Йоко станут отвергать все предъявленные обвинения и проиграют, ее могут депортировать из страны. Решение это оказалось в высшей степени ошибочным, поскольку, учитывая его огромные финансовые возможности и уникальную социальную позицию, у Леннона были огромные шансы на оправдательный приговор, что помогло бы ему избежать бесконечной войны, развернувшейся позднее между ним и американскими иммиграционными властями. Защитив своими признаниями Йоко, Джон рисковал быть приговоренным как к уплате относительно небольшого штрафа, так и к девяти месяцам тюрьмы, как это было в случае с основателем "Интернэшнл тайме" Джоном Хопкинсом или с группой "Пинк Флойд". Защитник Мартин Полден обратился к суду с просьбой о снисхождении, аргументируя свое заявление тем, что Леннон окончательно отказался от наркотиков после того, как стал адептом трансцендентальной медитации. Конопля, обнаруженная у него дома, заявил он, валялась в этих футлярах уже больше года. В конце своего выступления адвокат напомнил о том, что его клиент "доставил удовольствие миллионам людей". Судья отклонил обвинение в сопротивлении правосудию и приговорил обвиняемого к уплате штрафа в размере 150 фунтов плюс 21 фунт судебных издержек. Затем он предупредил Леннона, что в следующий раз, когда его признают виновным по аналогичному обвинению, ему будет грозить год тюремного заключения. Не успели Джон и Йоко разобраться с правосудием, как их выгнали из квартиры на Монтегю-сквер. Домовладелец добился решения, в соответствии с которым Ринго запрещалось уступать свою квартиру "некоему Джону Леннону и/или некоей Йоко Оно Кокс". Джон и Йоко решили вернуться в Кенвуд, где уже давно никто не жил. Синтия заявила, что ей тяжело жить в доме, полном воспоминаний о семейной жизни, и уехала, но прежде они с матерью вывезли все, что могло представлять какую-либо ценность: столовое серебро, посуду, мебель и даже сильно перепачканный многочисленными кошками Джона ковер, который был постелен в гостиной. Сюда вернулись Джон и Йоко, свалив в одной из комнат все ее творения. "Они поселились в спальне, – рассказывает Лес Энтони, – а наверху оборудовали маленькую кухоньку. Нельзя сказать, чтобы Йоко когда-нибудь занималась готовкой. Она даже ни разу не вымыла за собой чашку. Вначале они ели много риса, но даже он у нее подгорал. Когда я заезжал за ними, они всегда просили помыть посуду, а учитывая кучу пригоревших кастрюль, это оказывалось не таким простым делом". Подобно большинству наркоманов, Джон и Йоко предпочитали вести постельный образ жизни. Они забирались в огромную кровать Джона, а вокруг плескалось Саргассово море книг, журналов, газет, пленок и пластинок, грязного нижнего белья и других предметов одежды. В комнате был цветной телевизор и кинопроектор, а на стене в качестве украшения висели их собственные фотографии в обнаженном виде, обрамленные парой презервативов, наполненных мочой. В таких условиях они зимовали вплоть до Рождества. За день до Рождества в штаб-квартире компании "Эппл" как всегда проходила вечеринка с участием "Битлз", технических служащих и их детей. Учитывая то, что в течение двух последних месяцев никто не видел Джона и Йоко, их появление в костюмах Санта-Клауса и его подруги произвело сенсацию. Несмотря на бледность и истощенный вид, Джон спокойно руководил раздачей подарков, тихо посмеиваясь в искусственную бороду. В новогоднюю ночь "Битлз" по традиции собирались дома у Силлы Блэк на Портланд-плэйс. В том году праздник получился грустным, поскольку на нем не было Брайена Эпстайна, Синтии Леннон и Джейн Эшер, которая разорвала свою помолвку с Полом после того, как однажды, внезапно вернувшись домой, застукала его с американкой Френси Шварц. Джона и Йоко тоже не было среди гостей. Они предпочли отмечать торжество в компании новых друзей. В преддверии Нового года у Джона Леннона было немало причин для грусти. У него появилась зависимость от героина. Его доброе имя было опорочено. Его сын получил тяжелейшую моральную травму. Его отношения с остальными членами "Битлз" и компанией "И-Эм-Ай" были поставлены под угрозу. В течение долгих лет, когда Джон Леннон находился на вершине славы, он мечтал о настоящей любви и о том, чтобы испытать те чувства, о которых пел в своих песнях. И вот теперь он воспылал страстью к Йоко и пожертвовал ради этой любви всем, что имел. "Я действительно верил в то, – признался он позднее, – что все, что мне нужно – это любовь". И тем не менее стоило ему начать поступать в соответствии с этим убеждением, как его стали преследовать одна беда за другой.

 

"GET BACK!"



 

2 января 1969 года около полудня "Битлз" по очереди начали подъезжать к зданию студии Твикенхем, расположенной за пределами Лондона, где в свое время было отснято немалое количество сцен из фильмов "A Hard Day's Night" и "Help!". Однако те четверо молодых людей, которые собрались здесь сегодня, мало чем походили на себя прежних. Согласно последним требованиям моды, все отрастили волосы до плеч. Ринго обзавелся длинными усами торговца из фруктовой лавки, а Пол – густой черной бородой жителя гор. Однако необычность внешнего вида была несравнима с теми изменениями, которые произошли за последнее время у них в голове. Джон, появившийся вместе с Йоко, которая так вцепилась в его руку, словно только что его арестовала, был по уши накачан наркотиками и, казалось, всем своим видом говорил: "А плевать мне на все!" Джордж был напряжен и зол, так как предчувствовал, что группа на пороге того, чтобы совершить гигантский шаг назад. Ринго, в свою очередь, пребывал в полной депрессии: Пол настолько замучил его во время последних сеансов в студии, что он чуть было вообще не ушел из группы. Единственным из всех, кто не претерпел особых изменений, был Пол, который явился с получасовым опозданием, поскольку добирался до студии городским транспортом, во-первых, из экономии, а во-вторых, чтобы лишний раз продемонстрировать свою принадлежность к простому народу. Причиной, по которой все музыканты собрались в столь необычном месте в столь неурочный час, стало решение Пола предпринять последнее усилие, чтобы вновь собрать "Битлз" вместе после того, как каждый из них пошел своим путем во время записи "Белого альбома". Первой мыслью Пола было попытаться убедить партнеров отправиться в турне, так как он считал, что это поможет группе сплотиться. Но поскольку никто не был готов к возобновлению гастролей, Полу пришла другая идея: дать один-единственный концерт, который можно было бы превратить в телевизионное шоу. Однако время шло, а благоприятного случая для такого концерта все не представлялось. Тогда Пол и его режиссер Майкл Линдсей-Хогт предложили на выбор целый ряд экзотических мест, таких, как оазис в Сахаре или римский амфитеатр в Триполи. "Мне было бы приятнее сыграть в сумасшедшем доме", – не удержался от сарказма Джон. Тем временем музыканты договорились о начале записи музыкального материала для нового весеннего альбома, основной темой которого должна была стать идея возрождения рок-н-ролла. Предполагалось, что в этом альбоме "Битлз" вернутся к своим корням в Ливерпуле и Гамбурге, вспомнят старые хиты и некоторые ранние песни, которые так и не были записаны. Пол убедил ребят приступить к работе в Твикенхеме, с тем чтобы съемки рабочих моментов могли позднее войти в фильм-концерт или стать материалом для документального фильма о группе. Тем не менее общеизвестно, что никакая рок-группа – и меньше всех "Битлз" – не может допустить того, чтобы публика стала свидетелем работы в студии. Сомнительные шуточки, постоянные наркотики, язвительные комментарии в адрес общих знакомых, взаимные подкалывания могли вконец испортить ревностно охраняемый имидж группы. Кроме того, их безумно раздражал предложенный график работы: если раньше никто из музыкантов не заявлялся в студию раньше семи – десяти вечера, где затем все работали до рассвета, то теперь они были вынуждены начинать работу в полдень, при этом постоянное присутствие съемочной группы выбивало музыкантов из колеи. Однако эти проблемы оказались цветочками по сравнению с тем, что произошло, когда в дело включилась Йоко. С самого начала она ясно дала всем понять, что не собирается сидеть вместе с другими из окружения "Битлз" у стенки. Если этот фильм будет показан по телевидению, она будет принимать в нем участие. Она ни на минуту не отпускала от себя Джона, дойдя до того, что садилась с ним на один табурет перед фортепьяно, постоянно вмешиваясь в обсуждение, словно была членом группы, особенно когда дело доходило до того, чтобы давать указания обслуживающему персоналу. У нее хватило нахальства даже на то, чтобы давать музыкантам советы относительно исполнения музыки. Несколько лет спустя Джон и Йоко рассказали журналистам о свинском отношении членов "Битлз" к бедной Йоко – те якобы были не в состоянии смириться с тем, что женщина может вести себя с ними на равных. На самом же деле "Битлз" не прибили Йоко на месте только потому, что не хотели провоцировать Джона. Они порхали вокруг нее, как беспомощные маленькие птички, старающиеся защитить свое гнездо от хищной кошки. Джон жаловался: "Пол то и дело подходил к Йоко и говорил: "Слушай, не могла бы ты отойти в сторонку?" Совершенно очевидно, что это было неспроста. Для того чтобы закрепить свою власть над Джоном, Йоко прежде всего надо было удалить Пола. Соперничество, с самого начала существовавшее между Ленноном и Маккартни, всегда было слабым местом "Битлз", теперь оно непосредственно угрожало существованию группы, и Йоко не собиралась упускать такую возможность. Однако Пол также отдавал себе отчет о деликатности создавшейся ситуации: съемки фильма показывают, что все это время он вел себя чрезвычайно осторожно. Но, подобно Йоко, Пол Маккартни также был рожден, чтобы быть лидером. Более того, в отличие от Йоко он обладал талантом и опытом, которые давали ему право командовать. Пол был автором тех песен "Битлз", которые пользовались наибольшим коммерческим успехом и приносили львиную долю дохода от радиотрансляций и отчислений за использование авторских прав. У него в голове рождались чудесные мелодии, и он обладал всем необходимым, чтобы превращать их в законченный продукт. Кстати, Джон как-то признался, что, когда дело доходило до записи, ему каждый раз приходилось заново учить расположение клавиш на клавиатуре. Поэтому неудивительно, что Пол все чаще срывался на Ринго (который с годами стал играть только хуже) или терял терпение с Джорджем, который так и остался довольно средним гитаристом. Что же касалось Джона, то он вообще превратился в апатичного наркомана, на которого Пол уже не мог полагаться, как прежде. В конце концов несколько лет группа держалась на плаву только благодаря Полу, а теперь он наблюдал, как она медленно, но верно идет ко дну. Естественно, порой наступали моменты, когда он набирал в легкие побольше воздуха и очень вежливо, но с едва заметным оттенком угрозы в голосе, говорил Йоко: "Назад!" К сожалению, в отношении Джорджа Пол явно переборщил. Но опять-таки поведение Пола было вполне объяснимо: в эпоху, когда на рок-сцене появилось много виртуозных гитаристов, Джордж Харрисон явно оказался не на высоте. Тем не менее однажды Джордж взбрыкнул и, хлопнув дверью, уехал домой в Эшер. Переступив порог, он громко объявил: "Я ушел из группы. "Битлз" больше не существуют!" Несмотря на то, что Джордж довольно скоро вернулся, его уход послужил сигналом для Джона и Ринго, которые наложили вето на планы Пола относительно телевизионного шоу. Когда, вернувшись, Джордж привел с собой Билли Престона, молодого негритянского пианиста из оркестра Литтл Ричарда, группа решила ограничиться выпуском альбома и документального фильма. В этот самый момент Джон отважился предпринять плохо подготовленную контратаку. Он предложил, чтобы Пол взял на себя работу над фильмом и оставил запись пластинки ему. Он задумал пойти путем, обратным тому, который избрал Пол, когда выпускал такие диски, как "Сержант Пеппер", решив вернуться к тому, что он называл рок аи nature!*. "Джон решил исключить любые звуковые эффекты, такие, как эхо, постсинхронизацию, все мои маленькие хитрости, – рассказывал Джордж Мартин. – Это должен был быть "честный альбом", и если первая запись оказывалась неудачной, то они записывали еще и еще, до тех пор, пока у них не получалось то, что они хотели. Это было ужасно. Мы делали одну пробу за другой, а Джон периодически интересовался, какая запись была лучше – номер шестьдесят семь или номер тридцать девять". Такой подход был заранее обречен на неудачу, поскольку группа слишком давно отказалась от живой записи в пользу всяких студийных премудростей. Проведя в Твикенхеме десять ужасных дней, "Битлз" решили продолжить свою работу в таком месте, которое они считали лучшей студией в мире: речь шла о великолепном семидесятивосьмидорожечном микшерском пульте, который вот уже несколько месяцев монтировал в подвальном помещении штаб-квартиры "Битлз" в доме 3 по Сэвил-роу Мэджик Алекс. Каково же было их удивление, когда они обнаружили, что работа по монтажу студии только началась! Дорогостоящее оборудование, доставленное из Германии, не было еще даже распаковано. Такое потрясение, по идее, должно было бы навсегда вычеркнуть Мэджик Алекса из жизни "Битлз", но Леннон упорно продолжал верить в то, что этот "волшебник" и впрямь был гением. Грустная эпопея, продолжавшаяся в течение шести недель, завершилась 30 января 1969 года. В полдень все члены группы забрались на крышу здания на Сэвил-роу, чтобы сыграть свой последний концерт. Пол настаивал на том, чтобы в фильм вошли кадры хотя бы символического концерта. Так что "Битлз" придумали, каким образом можно было выступить на публике, одновременно оставаясь от нее на почтительном расстоянии. Музыканты, окруженные членами своей команды и ближайшими друзьями, заняли свои места среди труб и начали отсчет, предшествующий вступлению к "Get Back". Стоило первым звукам вырваться из динамиков и разнестись по всему кварталу, как разверзлись врата ада. Местные клерки и секретарши в мини-юбках повыскакивали из офисов и наводнили крыши соседних домов. Высыпавшая на улицу толпа перекрыла движение перед домом 3, все задирали головы вверх и озирались, пытаясь увидеть музыкантов. Закройщики и портные многочисленных ателье, расположенных по соседству, бросились названивать в местное отделение полиции. В своем последнем бесстыдном и издевательском приступе самоутверждения "Битлз" нарушили повседневный покой обывателей. Вдобавок ко всему они по-настоящему загорелись своей игрой. Джон выкладывался, словно какой-нибудь рок-Паганини: порывы ветра растрепали длинные волосы, а длинное худое тело, облаченное в коричневый меховой жакет, извивалось, точно змея, когда музыкант боролся со своей гитарой, выкрикивая в микрофон слова очередной песни. Подпрыгивая и счастливо улыбаясь, он, казалось, вновь на какое-то мгновение обрел на этой крыше свою прежнюю энергию, стремясь даже больше, чем Пол, завершить фильм взрывом былого неистовства. Когда умолкли последние отголоски музыки, Джон обернулся и сказал, обращаясь ко всем присутствовавшим: "Я хотел бы поблагодарить вас всех от имени группы – и я надеюсь, что прослушивание было удачным!" Неплохо. Но и не грандиозно. Чуть-чуть иронии, но в целом довольно грустная эпитафия тому, что было самой сказочной карьерой за всю историю шоу-бизнеса.

 

"БИТЛЗ" РАЗОРЕНЫ



 

"У нас нет и половины тех денег, что нам приписывают... Мы теряем деньги. Если так пойдет и дальше, через полгода мы разоримся". Такое заявление Джон Леннон сделал 18 января 1969 года. Но подобно тому, как три года назад никто не откликнулся на его крик о помощи, прозвучавший в песне "Help!", финансовое SOS Леннона также не было воспринято всерьез. И это неудивительно. В течение стольких лет пресса уделяла так много внимания финансовым успехам "Битлз", что все считали "великолепную четверку" самыми богатыми молодыми людьми на свете. Что, кстати, было чистой правдой, если говорить о валовом доходе. К декабрю 1968 года "Битлз" заработали в общей сложности (согласно аудиторскому заключению компании "Артур Янг") 154 миллиона долларов. И в то же время Леннон ничуть не преувеличивал: у "Битлз" практически не оставалось ни гроша. Единственным человеком, который правильно отреагировал на сигнал бедствия Джона Леннона, оказался Аллен Кляйн, менеджер "Роллинг Стоунз", "Кинкс" и Донована. Будучи бухгалтером по образованию, Кляйн по собственному опыту знал, что даже самые великие звезды шоу-бизнеса нередко сталкивались с серьезными финансовыми трудностями, связанными с собственными экстравагантными поступками, плохим менеджментом или жульничеством. Начиная разбираться в бухгалтерии некоторых знаменитостей, он обнаружил, что зачастую те, кто купается в роскоши так, будто им позволено все на свете, на самом деле находятся на грани банкротства. Так случилось с Элвисом, который, проживи он еще хотя бы год, полностью бы разорился. Помимо всего прочего, Кляйн откликнулся на призыв Леннона еще и потому, что менеджер "Роллинг Стоунз" давно мечтал стать менеджером "Битлз". "Все, они у меня в кармане!" – воскликнул он, когда услышал сообщение о смерти Брайена Эпстайна. Но он жестоко ошибался. Прошло еще восемнадцать месяцев, а он ни на шаг не приблизился к "Битлз". Подругой Пола стала Линда Истман, дочь нью-йоркского адвоката Ли Истмана (не имевшего никакого отношения к компании "Истман-Кодак"), который имел тесные связи с музыкальными издательствами и миром искусства. По настоянию Пола "Битлз" пригласили сына и партнера Истмана – Джона представлять их интересы в вопросах, связанных с бизнесом. Однако стоило Полу заикнуться о возможной женитьбе на Линде, как Джон сразу начал подыскивать менеджера, который не был бы родственником одного из его партнеров. Эти поиски вскоре привели его к Кляйну, который вспоминает о том, как был поражен, когда впервые набрал номер Джона и услышал, как знакомый голос напевает на мотив песенки "Три слепых мышонка" следующие слова: "Нас нет дома! Нас нет дома! Оставьте свое имя! И может быть, мы вам перезвоним!" Вечером 27 января Кляйн встречал Джона Леннона и Йоко Оно на пороге своего роскошного номера в отеле "Дорчестер". Аллен Кляйн был одним из тех, к кому окружающие относятся с опаской. Недаром кто-то из журналистов окрестил его "самым крутым заправилой поп-джунглей", а британская пресса не раз обвиняла в махинациях на бирже, нарушении налогового законодательства, а также в том, что он ведет нечестную игру с "Роллинг Стоунз". В Англии Кляйна всегда воспринимали как коварного и безжалостного нью-йоркского еврея, поставившего себе целью растащить национальное достояние Великобритании. Но в действительности все эти обвинения почти не имели под собой оснований. Джон Леннон, вероятно, был немало изумлен, когда впервые встретился с человеком, окруженным такой зловещей аурой; по правде говоря, и менее чувствительные, чем Леннон, люди приходили в замешательство, когда знакомились с Алленом Кляйном, поскольку вместо саблезубого тигра с телефонными трубками в каждой лапе и убийственным взором перед ними оказывался невысокий, небрежно одетый коренастый мужичок, отдаленно напоминавший Бадди Хэкетта, который всем своим видом давал понять, что ему не терпится выбежать из дома и погонять мяч на аллее в саду. По сравнению со стилем Джона Истмана, стремившегося во всем походить на блестящего Джека Кеннеди, Аллен Кляйн был, скорее, олицетворением отважного защитника рабочего класса. "Я вовсе не так умен, как говорят, – говаривал Аллен, отрицая самое очевидное из своих достоинств. – Я просто умею хорошо подготовиться". И как же он подготовился к этому историческому событию? Чтобы разрядить обстановку, он предложил гостям вместе поужинать. Ведь очевидно, что за столом беседовать гораздо приятнее. Как оказалось, на ужин была предложена вегетарианская пища, как нельзя лучше отвечавшая требованиям привередливого Джона Леннона. Но еще лучше удалась Кляйну застольная беседа. "Первое, чем поразил меня Аллен, – рассказывал Лен-нон, – и это, безусловно, было лестным, так это тем, что он прекрасно знал все наши старые песни. Он даже мог отличить песни Пола от моих. Он говорил: "Вот эту фразу написал не Маккартни, верно?" И я отвечал: "Точно!" Именно это меня заинтересовало – он понимал, каков вклад каждого из нас в успех группы. А то все считали, что делом занимались только Пол и Джордж Мартин. Он знал мои тексты и понимал их – не то чтобы там было много чего понимать, – но ему они нравились. И тогда я подумал: "Если этот человек сумел узнать меня так хорошо, ограничившись тем, что послушал мои пластинки, он, наверное, вообще неплохо соображает". В общении с Йоко Оно Кляйн оказался таким же ловким, как и в беседе с непредсказуемым Джоном. В его речах ни разу не промелькнуло и намека на ту снисходительность, с которой к Йоко относились мужчины из окружения "Битлз" и которая буквально сводила ее с ума. Кляйн обращался к ней так же уважительно, как и к Джону, подчеркивая, что принимает их за равных, и за это Джон был ему очень признателен. А вознаграждение не заставило себя долго ждать. Прошло не больше двух часов, как Джон сказал: "Слушай, Аллен, а ты не хотел бы стать нашим с Йоко менеджером?" В ту пору Леннон уже не мог говорить от лица остальных членов группы. "Ты не сможешь быть менеджером "Битлз", – предупредил он Кляйна, – потому что они уже подписали договор с Истманом". Это известие не испугало Кляйна. "Адвоката всегда можно уволить", – ответил он, не давая вместе с тем немедленного согласия, несмотря на то, что его финансовое положение было немногим лучше, чем у Джона. Кляйн был прирожденным транжирой – и прирожденным оптимистом. Подобно игроку в покер, он умел пасовать и знал, когда поднимать ставку. Он решил не торопиться и ответил, что будет счастлив работать с Леннонами. "Хорошо, так что же нам теперь делать?" – сразу взял быка за рога Джон. "Я думаю, вам лучше отправиться спать", – ответил Кляйн. "В чем дело? – возмутился Леннон. – Ты отказываешься?" "Вовсе нет", – улыбнулся Кляйн. "Тогда скажи, что я должен делать", – повторил Джон. "Я считаю, – решился, наконец, Кляйн, – что вам надо написать своим партнерам и поставить их в известность о том, что вы предложили мне вести ваши дела. Но прежде чем сделать это, вам следует позвонить им – это будет более по-дружески". С этими словами Кляйн вышел в соседнюю комнату и вернулся с пишущей машинкой, которую поставил на пол, заправив в нее чистый лист бумаги. К трем утра Йоко отпечатала уведомления, которые были адресованы сэру Джозефу Локвуду из "И-Эм-Ай", Дику Джеймсу из "Норзерн Сонгз", Клайву Эпстайну из "НЕМС Ентерпрайзис" и Харри Пинскеру из "Брайс энд Ханмер". Текст послания гласил: "Я обратился к Аллену Кляйну с просьбой взять на себя ведение моих дел. Прошу Вас предоставить ему любую необходимую информацию и полное сотрудничество. С любовью, Джон Леннон". Выталкивая Аллена Кляйна на ринг против Джона Истмана, Джон на самом деле готовил атаку против Пола. 3 февраля "Битлз" провели совещание, на котором тремя голосами против одного решили нанять Аллена Кляйна в качестве менеджера группы, преодолев таким образом протест Пола. Затем ребята встретились с Кляйном и Истманом. Истман предложил Аллену сопровождать его во время встречи с сэром Джо, на что Кляйн ответил резким отказом, мотивировав его тем, что хочет чувствовать себя свободным в плане ведения дел "Битлз", точно так же как Истман должен иметь свободу, как их адвокат. На следующую встречу с Кляйном Истман пригласил своего отца. Но и в этот раз Аллен Кляйн хорошо подготовился. Не успел Ли Истман усесться рядом с сыном и будущим зятем, как у него буквально выбили почву из-под ног. Аллен Кляйн с дразнящей улыбкой на устах начал совещание с того, что огласил результаты небольшого расследования, в ходе которого выяснилось, что настоящее имя Ли Истмана Леопольд Эпстайн! Джон Леннон разразился жестоким смехом, и до конца совещания они с Кляйном обращались к Истману не иначе, как "Эпстайн": "Да, мистер Эпстайн" или "Нет, мистер Эпстайн", или "Если бы меня звали Эпстайн..." – так продолжалось до тех пор, пока обычно вежливый адвокат не взорвался. "Он обзывал меня самыми последними словами, – вспоминал Кляйн. – А я просто сидел и слушал, как он отводил душу. И всем стало ясно, каким он был на самом деле: вспыльчивым, педантичным, высокомерным". В конце концов Истман вылетел, хлопнув дверью, вместе со своим сыном и все тем же будущим зятем. Но гнев Истмана был ничем по сравнению с яростью Джона Леннона. "Да он просто свинья! Глупая, поганая буржуйская свинья! – бушевал Леннон. – Он решил, что может навешать мне хреновой лапши своими разговорами о сраном Кафке, Пикассо и Кунинге, черт их всех дери! Да плевать мне на них!" Так началась затяжная война, которая привела к распаду "Битлз". Несмотря на то, что Пол ненавидел Кляйна столь же страстно, насколько Джон ненавидел Истманов, ему пришлось в конце концов согласиться на то, чтобы уполномочить нового менеджера разобраться с финансовыми делами группы. На целых два месяца Аллен погрузился в работу, проводя все свое время в офисе "Эппл", окруженный горой документации. Когда работа была завершена, у него в голове ярким неоновым огнем горело только одно слово: ИДИОТ! Брайену Эпстайну, этому маленькому лорду Фонтлеруа, удалось невозможное. Он заполучил в свои руки величайшее дело в истории шоу-бизнеса и умудрился провалить его, заключая одну неудачную сделку за другой. Вся эта история представляла собой сплошной кошмар. Ни одного нормального контракта, ни одного случая, когда оговоренные процентные отчисления реально соответствовали уровню и отвечали интересам музыкантов. Но самым катастрофичным было то, что "Битлз" действительно были разорены, мало того, у них не было никаких шансов вернуть хотя бы часть того, что они потеряли. О чем бы ни шла речь – об авторских отчислениях, которые они получали от продажи пластинок, правах на издание песен, концертных турне, фильмах – Брайен Эпстайн неизменно соглашался на оскорбительно ничтожные условия для своих клиентов. Когда Аллен Кляйн взглянул на нижнюю строчку аудиторского заключения, он сразу обратил внимание на две цифры, стоявшие там, как надгробные памятники. Одна из них показывала чистую прибыль "Битлз" за 1968 год – жалкие 78 тысяч фунтов. Вторая отражала задолженность "Битлз" перед компанией "Эппл", у которой они были вынуждены занимать деньги для оплаты своих счетов: Джон был должен 64 тысячи, Пол – 66 и по 35 тысяч Джордж и Ринго. Требовалось немедленно что-то предпринять, пока ребятам не пришлось распродавать имущество. Свою первую атаку Кляйн обрушил на "НЕМС", которая находилась теперь в руках Куини и которой руководил брат Брайена Клайв. Несмотря на то что компания перестала выполнять какие-либо полезные для группы функции, она продолжала получать двадцать пять процентов от всех ее доходов. Джон Истман попросил у Локвуда заем в размере 1 250 тысяч фунтов для того, чтобы группа могла выкупить "НЕМС" у нынешних владельцев, но Аллен отговорил "Битлз" от этой сделки, предупредив их, что возвращать им придется два миллиона. Кроме того, он считал, что у него неплохие шансы заполучить "НЕМС" вообще задаром, поскольку, по его мнению, Клайв не был готов к тому, чтобы ввязаться в процесс, который могли затеять против него "Битлз", обвинив компанию не только в несоблюдении их интересов, но и в жульничестве, присвоении денежных средств и плохом управлении. Аллен Кляйн оказался прав. Как только Клайв получил от Джона Истмана уведомление о том, что Кляйн затеял аудиторскую проверку состояния дел между "Битлз" и "НЕМС", а также "Немперор Холдинг Лтд" (правопреемником "НЕМС"), он сразу сообразил, что ему нельзя терять ни минуты. Ему надо было немедленно и во что бы то ни стало выбраться из этой неприятной истории. Он связался с Леонардом Риченбергом из "Трайомф Траста" и продал ему "НЕМС" за 750 тысяч фунтов. Аллен Кляйн отреагировал на этот неожиданный поворот со свойственной ему быстротой и смелостью. Появившись в офисе Риченберга, он поздравил соперника с удачным приобретением, после чего поведал ему, что аудиторская проверка выявила огромную сумму долгов, которые наделал Эпстайн еще в те времена, когда группа выступала с гастролями. Кроме того, против "НЕМС" было подано столько судебных исков, что, начав защищаться, "Трайомф" мог поставить себя на грань банкротства. Риченберг выставил Кляйна за дверь. Ничуть не смутившись, Кляйн написал фирме "Генри Энсбачер энд Компани", ответственной за получение авторских гонораров "Битлз", письмо с распоряжением с этого момента переводить все денежные средства на счета "Эппл Корпс". В ответ на это "Трайомф Траст" подал в суд на "И-Эм-Ай". Тем временем столь необходимая каждой из сторон сумма авторских отчислений, превышавшая 1 миллион фунтов, была помещена на депозитный счет в Ллойде-банке в ожидании разрешения разногласий. Риченберг усилил свою позицию, обнародовав в прессе немало компрометирующих материалов на Аллена Кляйна, это заставило последнего изменить свою тактику и пойти на переговоры. Однако в этот момент разразился новый, гораздо более серьезный кризис. Однажды мартовским утром Джону Леннону на глаза попалось газетное сообщение о том, что Дик Джеймс и Чарльз Силвер, владельцы компании "Норзерн Сонгз", только что продали принадлежавшие им 32 процента акций компании сэру Лью Грейду из "Ассошиэйтед Телевижн Корпорейшн" (АТВ), которая и без того уже владела тремя процентами. Теперь доля сэра Лью во владении битловской песенной копилкой превышала 30-процентную, которая была в руках самих "Битлз". В последнем отчаянном усилии удержать контроль над компанией разъяренный Джон немедленно вызвал Пола и Аллена. На этот предательский поступок Джеймса подвигла боязнь распада "Битлз" (он не был уверен, что каждый из них в отдельности что-то из себя представляет), а последней каплей явился выход Джона и Пола из состава административного совета "Норзерн Сонгз" и передача их полномочий своим представителям, адвокатам и бухгалтерам, которые работали на Дика Джеймса. Между "Битлз" и Лью Грейдом началась борьба, которая растянулась на пять месяцев. В июле 1969 года Кляйн вплотную приблизился к своему обещанию заполучить "НЕМС" за гроши. За 90 процентов акций не принадлежащей им компании "Битлз" выложили 750 тысяч фунтов наличными и 300 тысяч в виде замороженных авторских отчислений плюс 50 тысяч долларов за долю "НЕМС" в принадлежавшей "Битлз" кинокомпании "Субафилмз Лтд" и 5 процентов от общего дохода "Битлз" по авторским отчислениям за период с 1972 по 1976 год. Что касается битвы за "Норзерн Сонгз", то здесь Кляйну было суждено признать свое поражение. 9 сентября АТВ приобрела дополнительный пакет акций этой компании и получила в результате 54 процента акций издательства, которое распоряжалось музыкальным наследием "Битлз". Аллен Кляйн не оставлял попыток получить преимущество на американском издательском рынке и в какой-то момент уже почти праздновал победу, но Пол Маккартни в очередной раз уперся (дело и здесь не обошлось без рекомендаций Истманов), и "Битлз" были вынуждены срочно распродать все имевшиеся у них на руках активы, в результате чего они потеряли право на продажу (сохранив при этом права на получение авторских отчислений) 160 собственных песен. Сила эмоционального потрясения, которое испытали Джон и Пол от потери контроля над плодами своего творчества, не поддается определению. А финансовая стоимость утраты была четко определена в 1986 году, когда Майкл Джексон приобрел издательский каталог АТВ, основу которого составили 200 песен "Битлз", за 47,5 миллионов долларов. В мае Аллен Кляйн подписал с "Битлз" трехгодичный контракт по менеджменту группы, после того как контрпредложение Пола было отклонено тремя голосами против одного. Потребовав для себя 20 процентов от всех доходов по контрактам, которые будут подписаны при его участии, Кляйн обеспечил себе поддержку музыкантов в решении первой намеченной задачи: добиться пересмотра условий контракта между "Битлз" и "И-Эм-Ай", который должен был оставаться в силе еще в течение восьми лет. Свои переговоры он основывал на той статье контракта, в соответствии с которой "Битлз" должны были в течение этого периода записать девяносто вещей. Учитывая интенсивность работы в период записи "Белого альбома", группа была близка к тому, чтобы выполнить установленную квоту. Если "И-Эм-Ай" хотела, чтобы ребята продолжали записывать новые песни, для этого требовалась новая финансовая мотивация. Даже злейшие враги всегда считали Аллена Кляйна одним из лучших специалистов в музыкальном бизнесе по ведению переговоров. Когда же была достигнута договоренность с сэром Джозефом Локвудом, он удостоился похвалы даже из уст Истманов. Согласно договору, подписанному 1 сентября 1969 года, авторские отчисления в пользу "Битлз" в Америке на период трех последующих лет увеличивались с 40 до 57 центов, причем не только на новые пластинки, но и "на всю существующую продукцию". (Тем самым была подготовлена почва для прибыльных повторных тиражей, осуществленных компанией "Кэпитол" в семидесятые годы.) Через три года отчисления увеличивались до 72 центов за альбом, что было почти вдвое больше того, что "Битлз" получали в тот момент. Для этого "Битлз" должны были выполнить единственное условие: объем продаж двух последних альбомов группы должен был превысить полмиллиона копий каждый. Тем не менее самой важной чертой нового договора было не увеличение суммы процентных отчислений, а совершенно новый подход к ведению собственных дел со стороны "Битлз". С этого момента "Эппл" становилась владельцем всех пластинок "Битлз" в Соединенных Штатах, где "Кэпитол" получала лицензию на производство и распространение продукции. Подобный контракт Кляйн уже подписал в свое время для "Роллинг Стоунз", и вскоре такая форма была признана идеальной для всех наиболее известных ансамблей. Она предоставляла музыкантам абсолютное право самим распоряжаться своей продукцией со всеми вытекающими отсюда последствиями, касающимися политики продаж. Кроме того, они получали определенные преимущества в плане налогообложения, поскольку теперь не были обязаны переводить в Великобританию все свои доходы и платить налоги на сверхприбыль, доходившие порой до 110 процентов. Добившись радикального пересмотра важнейшего контракта, касавшегося звукозаписывающей деятельности группы, Аллен Кляйн наконец-то усадил "Битлз" в водительское кресло. Теперь, при условии, что они будут продолжать выпускать по два альбома, три сингла и одному сборнику в год, сохраняя при этом обычный уровень продаж, у них очень скоро должно было появиться именно столько денег, сколько им было принято приписывать.

 

"ПОСТЕЛЬНЫЕ ИНТЕРВЬЮ"



 

14 марта 1969 года, когда Джон и Йоко покинули Лондон в своем белом "роллс-ройсе", они приняли решение пожениться. "В интеллектуальном плане мы, конечно, не верили в брак, – объяснял Джон, – но любовь не бывает интеллектуальной". Как всегда в момент принятия важнейших решений, Джон поддался внезапному порыву и совершил один из самых решительных поступков в своей жизни. Их автомобиль направлялся в сторону Саутгемптона, и он спросил у Леса Энтони, можно ли сочетаться браком на пароме. Лес ответил, что понятия не имеет, и Джон послал его все разузнать. Сами Джон и Йоко ожидали его в Пуле, в расположенном на берегу бунгало, которое Джон купил в 1965 году для Мими. Тот факт, что мысль жениться на Йоко возникла у Джона именно когда он ехал к Мими, – очень красноречив, так как трудно было бы найти человека, который противился бы этому браку больше, чем его тетка. Когда Леннон представил ей свою азиатскую принцессу, она чуть не лопнула от злости при виде этой коротконогой лохматой японки. Едва Йоко вышла во внутренний двор, чтобы полюбоваться видом на залив, Мими повернулась к Джону и резко спросила: "Это что за уродливый карлик, Джон?" Подобное оскорбление не могло не вывести Джона из себя, но ему не хотелось ругаться с Мими теперь. Он лишь вздохнул: "О Мими!", словно желая сказать: "Ну как ты можешь говорить такие ужасные вещи?" Однако Мими была серьезна, как никогда. Она заявила Джону, что, закрутив роман с этой "Йо-Йо", он совершил большую глупость. Что он в ней нашел? Неужели ему не известно, что за люди эти японцы? Если к Синтии Мими всегда относилась с некоторой долей презрения, то ее чувство к Йоко больше походило на ненависть. Именно поэтому Джон не сообщил ей о принятом в пути решении. Мими узнала о свадьбе Джона точно так же, как в свое время о свадьбе Джулии, – когда было уже невозможно что-либо изменить. Тем временем Джон буквально приплясывал от нетерпения в ожидании звонка от Леса. Наконец телефон зазвонил, и раздосадованный Джон узнал, что единственным судном, на котором можно было сочетаться браком, был большой океанский лайнер, который отправлялся уже через два часа. "Почему ты сразу не купил билеты?" – налетел Джон на растерявшегося шофера. Через несколько минут Лес перезвонил и сообщил, что с билетами они опоздали. Джон приказал Лесу везти их прямо в Париж – идеальное место для медового месяца. Верный, но ворчливый шофер довез хозяина до ворот морского порта, и только тут выяснилось, что пассажиры не захватили с собой паспорта. Вне себя от разочарования Джон позвонил в офис и заявил Питеру Брауну, что желает обвенчаться в течение получаса! Браун лихорадочно шевелил мозгами: единственным местом, где эту проблему можно было решить без промедления, был Гибралтар. Но Джон не хотел в Гибралтар, он хотел в Париж. Тогда, арендовав частный реактивный самолет, он отправился в Ле Бурже. Вероятнее всего, внезапное желание Джона Леннона жениться на Йоко можно объяснить бракосочетанием Пола Маккартни и Линды Истман, о котором пресса сообщила за два дня до этого. Событие оказалось неожиданным даже для самых близких друзей, но, учитывая тот факт, что Линда была уже на четвертом месяце беременности, они отнеслись к решению Пола с пониманием. И хотя Пол стал уже третьим Битлом, совершившим "правильный поступок", никто из группы не присутствовал на церемонии, состоявшейся в Мерилбоуне. Газеты не преминули бы сообщить об этом на первых полосах, однако в тот день разразился скандал: Джордж и Патти Харрисон были арестованы за хранение сигарет с марихуаной. Джон объявил бракосочетание Пола "пробным камнем" к его собственной свадьбе. Как это часто бывало и раньше, оба одновременно совершили одинаковые поступки, потому что давно уже плыли в одной лодке. (Когда Пол исполнил "Hey, Jude", Джон воскликнул: "Кллласс! Это мое!" Пол от удивления широко раскрыл глаза и запротестовал: "Да нет же! Мое!") Как и прежде, симметрия была идеальная. Линда Истман, как и Йоко Оно, происходила из среды крупной буржуазии. Она жила в Скарсдэйле и посещала колледж Сары Лоуренс. Как и Йоко, она была разведена и имела шестилетнюю дочь от первого брака. Как и у Йоко, в ее жизни было много известных молодых мужчин, в свое время она была рок-фотографом и даже просто групи. Ей, как и Йоко, пришлось немало попотеть, чтобы заполучить себе Битла. (Когда осенью 1968 года она переехала к Полу в Сент-Джонс-Вуд, тот говорил Майлзу: "Надеюсь, теперь проблем не будет, а то когда она приезжала сюда в прошлый раз, мне пришлось выкинуть ее чемодан через ограду".) Ирония судьбы заключалась в том, что с самого начала Линде больше нравился Джон, тогда как Йоко позднее утверждала, что могла бы запросто отхватить себе Пола. Джон и Йоко тайно пробыли в Париже четыре дня, а затем позвонили Элистеру Тейлору в "Эппл" и сообщили, что им нужны деньги и транспорт до Гибралтара. Тейлор встретился с ними в Ле Бурже, у трапа зафрахтованного самолета. Когда Питер Браун и его друг Дэвид Наттер – будущие свидетели на церемонии бракосочетания – прибыли в бюро регистраций, они застали Джона и Йоко облаченных в девственно белые наряды: на Джоне был белый свитер, брюки, длинный белый пиджак из рубчатого вельвета и теннисные туфли, а на Иоко – ослепительно белый трикотажный костюм с мини-юбкой и огромная шляпа с мягкими полями. Во время церемонии, продолжавшейся ровно три минуты, Джон стоял с сигаретой во рту, засунув одну руку в карман, в то время как Йоко смущенно поеживалась. Наттер беспрерывно щелкал фотоаппаратом. Через семьдесят пять минут после прибытия в Гибралтар мистер и миссис Джон Леннон уже летели обратно в Париж. Французская пресса пронюхала об этом событии, и поэтому по прибытии в аэропорт Джона и Йоко обступила многочисленная толпа. "Мы оба – страшные романтики, – провозгласил Джон. – Мы очень желали, чтобы нас обвенчал архиепископ Кентерберийский, но это невозможно, поскольку он не венчает разведенных". – "Я только что пережила удивительные ощущения, – подхватила Йоко, – когда Джона спросили: "Согласен ли ты взять эту женщину себе в жены?" Брачная церемония – это так старомодно. Это все равно, что надеть старинное платье". Вскоре после этого, когда парочка, отобедав с Сальвадором Дали, возвращалась в отель, на Леннонов налетела стайка визжащих девиц, которые так и норовили потрогать и поцеловать Джона. Йоко в ужасе выскочила из машины и закричала. Она пыталась объяснить им, что они уже не могут так себя вести, ибо отныне Джон Леннон принадлежит только ей. Через несколько дней Ленноны внезапно объявились в Амстердаме, где в номере отеля "Хилтон" состоялось их первое "постельное интервью". Идея использовать рекламную волну, вызванную собственной свадьбой, в целях пропаганды мира оказалась разумной – после того как Джон несколько раз объяснил это в прессе. Сам по себе замысел явился остроумным примером отношения Леннонов к жизни как к искусству и к искусству как к жизни. "Эти ребята расталкивали друг друга, пытаясь проникнуть к нам в спальню первыми, – вспоминал Джон о первых "постельных интервью", – они думали, что мы будем заниматься любовью прямо у них на глазах: голые, в постели, Джон и Йоко, секс!" Но когда журналисты приближались к постели, их взорам открывались лишь два неподвижных тела, одетых в белое, словно пациенты на больничной койке. "На самом деле, – говорил Джон, – мы обращаемся с посланием ко всему миру, в основном к молодежи, ко всем, кто готов к протесту против любой формы насилия". В конце Джон резюмировал свою мысль одной, ставшей позднее крылатой фразой: "Дайте миру шанс!" Джон всегда считал, что массовое сознание легко поддается воздействию зрительных образов и лозунгов. Он был убежден, что за годы существования "Битлз" он в совершенстве овладел техникой манипулирования средствами массовой информации, а кроме того, приобрел очень способного партнера в лице Йоко Оно, которая всю жизнь только и занималась тем, что рекламировала себя. Собственные усилия во имя дела мира Ленноны организовали по образцу ежедневной сетки программ какой-нибудь теле– или радиостанции. Каждое утро после завтрака – чашки чая с тостами – они выходили в эфир с десяти утра до десяти вечера с десятью одночасовыми программами, которые прерывались только тогда, когда горничная-португалка приходила менять в номере белье, причем эта операция была неоднократно запечатлена фотографами и нередко транслировалась по телевидению. Каждый час в "студию постельного мира" допускалась новая группа журналистов, которые рассаживались на полу или выстраивались у стены и записывали радиовыступления. Джон и Йоко брали слово по очереди, оставаясь при этом совершенно бесстрастными, так как чаще всего находились под действием наркотиков. Даже при ближайшем рассмотрении они больше походили на персонажей из черно-белого фильма, нежели на живых людей из плоти и крови. И хотя они провели не одну сотню часов за рассуждениями о мире, ни Джону, ни Йоко так и не удалось сказать по этому поводу чего-нибудь заслуживающего внимания. "Когда нацизм обрушился с преследованиями на еврейский народ, – вещала Йоко, – это было не просто преступление Гитлера или Германии, это отображало стремление каждого отдельного человека, который сочувствовал преследованию евреев, – вы понимаете?.. Если где-то внезапно вспыхивает война, мы все виноваты в этом". Должно быть, голландцы извлекли из этих речей немало поучительного! Хотя было бы странно ожидать от Джона или Йоко какого-то реального вклада в дискуссию на тему мира. Джон не имел ни малейшего понятия о политических процессах и не испытывал к ним ни капли доверия. Когда "Битлз" задумали однажды приобрести греческий остров, журналисты предостерегли их, объяснив, что этим поступком они сыграют на руку фашистскому режиму черных полковников. На это Джон ответил: "Мне наплевать, какое там правительство – фашистское или коммунистическое... Все они одинаковы". Что касается Йоко, то она разбиралась в политике еще меньше, чем Джон, и до того времени вообще не высказывалась на подобные темы. Однако было ясно, что инициатором "постельных интервью" стала именно она, вдохновившись скорее всего выступлениями японского артиста Яйои Кусама, проповедовавшего великую силу наготы. Если бы Йоко была замужем не за таким изначально сдержанным человеком, как Джон Леннон, не исключено, что "постельные интервью" могли приобрести значительно более эпатажные формы. Кроме всего прочего, "постельные интервью" оказались очень эффективным средством преодолеть нелестное общественное мнение в отношении Леннонов. Вместо свихнувшихся на наркотиках и погрязших в адюльтере Джона и Йоко (а именно так представляла их пресса с тех пор, как они были вместе) перед публикой предстали гуру, наставлявшие прямо на брачном ложе. В тех же самых средствах массовой информации, которые прежде писали о них бог весть что, "постельные интервью" пошли на ура. Джон и Йоко становились героями нового течения – всемирного антивоенного движения, которое, как и любое другое политическое движение, искало союзников и лидеров везде, где это было возможно. И поскольку Джону и Йоко было угодно проводить медовый месяц, лежа по двенадцать часов в день в постели и выступая за мир, они быстро стали символами этого движения, что им, безусловно, льстило. В своих самых первых интервью в Амстердаме Леннон ясно дал понять, что выступление в защиту мира для него равнозначно борьбе против насилия. "Во мне столько же насилия, сколько в любом другом человеке, – заявил Джон в одном из обращений к голландской прессе, – и я уверен, что и в Йоко тоже. Мы жестокие люди, но я больше люблю себя, когда я не жесток". Однако его слова были лишь отчасти правдивыми, так как на самом деле в Ленноне было больше жестокости, чем в обычном человеке, и он это прекрасно знал. Объявляя крестовый поход против насилия, он стремился избавиться от своего прошлого, о чем сам говорил так: "Любовь и мир защищают обычно самые жестокие люди... Я – жестокий человек, который научился не быть жестоким и который сожалеет о насилии, которое совершал". После недели, проведенной в постели, Джон и Йоко отправились в Вену, куда были приглашены на телевизионную премьеру своего фильма "Изнасилование". Остановившись в "Захере", элегантном отеле, расположенном за Оперным театром, Ленноны занялись подготовкой следующего рекламного трюка. Они начали с того, что развесили по малиновым стенам гостиной таблички с надписями КРОВАТЬ, МИР, ПОЛНАЯ КОММУНИКАЦИЯ, ОСТАВАЙСЯ В ПОСТЕЛИ, ОТРАСТИ ВОЛОСЫ, ЭТО ВЕСНА, Я ЛЮБЛЮ ДЖОНА, Я ЛЮБЛЮ ЙОКО. Затем, когда в холле гостиницы собрались представители прессы, Джон и Йоко поднялись к себе в номер и сделали из белого постельного покрывала подобие большого мешка. "Мы залезли в этот мешок и спустились на лифте, – делился воспоминаниями Джон, – затем устроились поудобнее в центре гостиной, а после этого туда впустили и всех остальных". Венские журналисты были озадачены, когда увидели на журнальном столике большой белый мешок. А когда они сообразили, что внутри мешка, то пришли в замешательство. "Это была очень странная сцена, – продолжал Джон, – потому что они никогда раньше нас не видели и не слышали. Некоторые из них стали просить: "Ну давайте, вылезайте". А мы так и не дали им увидеть себя. Они просто стояли и спрашивали: "А вы правда Джон и Йоко?" или "А что на вас надето и зачем вы это делаете?" А мы отвечали: "Это полная коммуникация без малейшего вреда". Было просто классно! Они попросили нас спеть, и мы исполнили несколько песенок. Йоко спела очень милую японскую народную песню. В результате они так нас и не увидели". "Постельные интервью" позволили Джону и Иоко утвердиться в абсолютно новом образе. Отныне они становились не просто звездами или знаменитостями. Они попадали в ряды нового класса поп-величеств, наилучшими представителями которого были "папа" Энди Уорхолл и "раввин" Аллен Гинсберг, художники, ставшие лидерами целого поколения благодаря присущему обоим величайшему таланту саморекламы. Джон и Йоко, будучи вообще мифическими фигурами, подходили к этой роли еще лучше. Их миф получил свое название после выхода наскоро написанной песенки – "The Ballad of John and Yoko"*. В балладе говорится о том, как идеальные любовники подвергались нападкам со стороны прессы, арестам со стороны полиции, преследованиям со стороны остальных Битлов и были вынуждены уехать и спрятаться ото всех. Паранойя Джона достигла к этому моменту такого уровня, что малейшее происшествие принимало для него вселенские масштабы. И стоило представителям иммиграционной службы не разрешить им подняться на паром из-за отсутствия паспортов, как он поднимал несусветный скандал. Каждый день Джон Леннон тщательно анализировал многочисленные высказывания прессы о нем и о его жене. Обнаружив критику, предпринимал контрмеры: от телефонных звонков до оскорбительных писем в редакцию или резких замечаний по радио или телевидению в адрес тех, кого считал своими обидчиками. Джон был абсолютно убежден в том, что множество людей сгорают от желания разделаться с ним, – и это придавало ему столько же решимости в стремлении разделаться с ними. По завершении медового месяца Джон и Йоко решили изменить тактику. Теперь, вместо того чтобы прятаться дома, они будут постоянно находиться на людях и станут лидерами движения борцов за мир. Для осуществления столь честолюбивых планов им был необходим большой, хорошо оборудованный офис и многочисленные сотрудники. Все это они нашли в доме 3 по Сэвил-роу, где располагалась штаб-квартира "Эппл Корпс". С момента своего образования "Эппл" была призвана удовлетворить требования бухгалтеров компании о создании сети коммерческих предприятий. Первым шагом по реализации этого замысла стало открытие модного бутика "Фул", торговавшего великолепной одеждой от самых лучших модельеров, которые создавали одежду в стиле "хиппи". Затем, в мае 1968 года компания обратилась с призывом к молодым артистам представить свои работы с целью их возможного дальнейшего финансирования. Сотни кассет, рукописей, разработок и дизайнерских проектов посыпались на "Битлз", как из рога изобилия. Пол и Джордж подписали контракты с молодыми талантливыми музыкантами, такими, как Джеймс Тейлор, Мэри Хопкинс и Бэдфингер. Джон провел пару недель за прослушиванием молодых конкурсантов, не скрывая при этом своего к ним презрения, а затем вообще умыл руки. Тем временем бутик, который принес за первые восемь месяцев немало убытков, неожиданно пошел в гору благодаря умелому менеджменту Джона Линдона; однако Йоко Оно, прочитав какую-то статью, в которой "Битлз" с издевкой называли барахольщиками, обратилась к членам группы, умоляя их закрыть "Фул". "Джон, эта лавка – просто посмешище, мы должны отделаться от нее, – убеждала она. – Мы должны все раздать даром, абсолютно все!" Как рассказывал Линдон, "Йоко налетела на "Битлз" как вихрь, и в течение двадцати минут ей удалось убедить их закрыть магазин". С финансовой точки зрения это решение обернулось катастрофой, так как в дополнение к потере находившегося на складе товара на сумму в 112 тысяч фунтов плюс расходы на ремонт помещения и т. п. компании пришлось оплатить стоимость уже заказанной осенней коллекции. Когда 31 июля магазин распахнул свои двери для всех желающих поживиться задаром, Джон и Йоко были в первых рядах. Они загрузили в свой белый "роллс" несметное количество пакетов с одеждой. Джон веселился от души, восклицая: "Это смахивало на ограбление!" С тех пор Джон надолго оставил попытки заняться бизнесом. И вот весной 1969 года Леннон неожиданно вновь появился в "Эппл", точно король, вернувшийся из изгнания со своей королевой, и сразу взял бразды правления в свои руки. Он то посылал тридцать человек из служащего персонала собирать желуди, решив разослать их главам государств в качестве символа мира, то заставлял сотрудников отвечать на бесчисленные письма, которые потоком стекались к Леннонам в ответ на их призывы. "Домашний хиппи" Ричард Делелла считал, что "целью Леннона было максимальное насыщение средств массовой информации. На все лады, по любому поводу было необходимо все время повторять одно и то же: "Мир! Мир! Мир!" Однако колесить по Европе, призывая к миру, было занятием немного странным, так как войну против вьетнамцев вели не голландцы, не французы и не жители Вены. Поэтому однажды в конце мая Джон и Йоко в сопровождении Киоко, Кокса, Дерека Тейлора, Тони Фосетта (своего нового помощника), двух кинооператоров, заняв двадцать шесть мест багажа, прибыли к причалу, у которого стояла готовая к отплытию "Королева Елизавета II". Когда они предъявили паспорта представителям иммиграционных властей, то к своему ужасу узнали, что их заявление на выдачу визы в Соединенные Штаты отклонено, поскольку в свое время Джон Леннон был признан виновным в хранении гашиша. Ничуть не растерявшись, Ленноны отправились в Хитроу и сели на рейс до Ямайки. Затем они снова изменили курс и полетели в Торонто, где после двухчасового ожидания в аэропорту их наконец-то впустили в страну. 26 мая Ленноны улеглись в постель в номере, расположенном на девятнадцатом этаже отеля "Королева Елизавета" в Монреале, и приготовились насыщать средства массовой информации. Дерек Тейлор подсчитал, что в течение недели, проведенной Леннонами в постели в Монреале, они принимали примерно по 150 журналистов в день, разослав свои послания мира не менее чем в 350 радиостанций Соединенных Штатов. Во время одной из таких бесед радиокомментатор из Беркли поинтересовался их мнением по поводу разворачивавшейся в тот момент схватки между студентами и полицией за так называемый Народный парк. Леннон разволновался и призвал протестующих избежать побоища. Но самым важным событием стали сочинение и запись песни "Give Peace a Chance"*. Леннон сочинил песню во время одного из "постельных интервью" и сразу же решил ее записать. В номер доставили портативный четырехдорожечный магнитофон, а среди поклонников, толпившихся на улице перед гостиницей, выбрали пятьдесят человек для хора. Как только прошел слух о звукозаписи, к Леннону присоединилась целая группа знаменитостей: Тимоти и Розмэри Лири, Томми Смозерс, Петыола Кларк, Мюррей К., Док Грегори, а также католический священник, раввин и глава канадского храма Радха Кришна. Развесив текст песни на стенах спальни, Джон энергично дирижировал пением прямо из кровати, в то время как комната была залита светом прожекторов съемочной группы. В этот момент Леннон ощущал себя живым воплощением традиций американского движения за гражданские права. "В глубине души, – признался он, – я мечтал написать что-нибудь такое, что могло бы стать заменой "We Shall Overcome". "Give Peace a Chance" была мгновенно подхвачена миллионами голосов, поскольку выражала именно то, что было у всех на уме.

 




Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   ...   21


©netref.ru 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет