Сказка о двух городах a tale of Two Cities New York London



бет18/21
Дата17.05.2020
өлшемі8.49 Mb.
түріСказка
1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   21

РОДЫ

 

"Мы беременны!" – проворковала Йоко, проскользнув однажды мартовским днем в "черную комнату", где Джон в это время обсуждал запись своего будущего альбома с Бобом Мерсером из компании "И-Эм-Ай". Йоко только что вернулась от гинеколога и не могла не сообщить Джону важную новость. Лицо Леннона озарилось. Приняв поздравления Мерсера, он огорошил его следующим заявлением: "Значит так, Боб, сам видишь, работа на какое-то время откладывается. Следующие девять месяцев я должен посвятить тому, чтобы Йоко смогла родить этого ребенка". Если разобраться, его решение не было неожиданным. Джон прекрасно понимал, насколько опасной была эта беременность. В прошлом у Йоко было много выкидышей, и Джон вовсе не был уверен, что, после того как уляжется первый всплеск энтузиазма, она согласится пожертвовать девятью месяцами своей жизни и провести их в больничной палате. "Когда я была беременна Шоном, я хотела сделать аборт, – призналась она много лет спустя. – Но Джон сказал: "Мы не будем этого делать". И тогда я ответила: "Хорошо, я рожу ребенка, но после этого всю ответственность за него возьмешь на себя ты". Джон знал также, что она ни за что не позволила бы ему купаться в славе, будучи сама отягченной ролью матери. Таким образом, его решение было вполне разумным: отложить на время мысли об успехе и сосредоточиться на ребенке. Может быть, Леннон и не отказался бы с такой легкостью от музыкальной деятельности, если бы в тот момент не переживал период спада творческой активности. Полтора месяца назад, когда он оставил Мэй Пэн, он ощущал себя на гребне рок-н-ролла, как в молодые годы: буквально за неделю до того, как покинуть Саттон-плейс, он сочинил две новые песни – "Попкорн" и "Теннесси" (эта вещь была посвящена не американскому штату, а знаменитому драматургу; названия его произведений были умело вплетены в текст песни). Однако стоило Джону перебраться в Дакоту, как он потерял способность сочинять. По многу раз в день он подскакивал к пианино и начинал перебирать аккорды, но муза явно покинула его. К апрелю музицирование свелось к тому, что он целыми днями сидел на кухне у окна и наигрывал на акустической гитаре старые песни "Битлз". Йоко находила это занятие "жалким" и беспокоилась о том, что подумают соседи. Так что эта беременность была очень кстати: она обозначила новую цель в жизни Джона именно в тот момент, когда профессиональные цели казались недостижимыми. В отличие от Джулиана, которого Джон всегда считал результатом субботней ночи, проведенной в компании с бутылкой виски, второй ребенок был для отца плодом любви, зачатым в момент примирения, которому богатые, мудрые и многоопытные родители прочили великое будущее. Йоко назвала сына Таро – в японских семьях такое имя обычно давали перворожденному ребенку. Шон означает по-ирландски Джон. Было ясно, что в Шоне Оно Таро Джон Леннон усматривал последнюю возможность исполнить свою заветную мечту – все начать сначала. Он собирался предоставить сыну все то, чего так не хватало в детстве ему самому, – удобства, удовольствия, защиту и те возможности, в которых было когда-то отказано ему самому. Первым делом Джон решил вдохнуть новую жизнь в собственный брак, женившись на Йоко во второй раз. Глядя на жену, которая постоянно хвастала тем, что принадлежит к древнему роду, существовавшему на земле более девятисот лет, Джон захотел построить собственное генеалогическое древо, которое уходило бы корнями в старину. Поэтому он пожелал устроить брачную церемонию друидов, которая символизировала бы его древнекельтское происхождение. Джон Грин, который нередко посещал с компанией своих учеников разные экзотические фестивали, устраиваемые по поводу религиозных праздников самых разных культов, немедленно взялся организовать настоящую друидскую свадьбу. Он возвел в "белой комнате" алтарь и послал Джона в бакалейную лавку купить свечей, чашу и статую святой Маргарет. В торжественный день Джон и Йоко обменялись кольцами из зеленого нефрита, которые предстояло позже освятить, погрузив в морскую воду. Но очень скоро Джон стал жаловаться на то, что кольцо ему мало. Во время церемонии Джон и Йоко снова стали похожи на детей, играющих во взрослых, которые создали фильм "Imagine", полный торжественно-скучных ритуалов. Однако радость Джона отнюдь не ограничивалась возвращением любимой подружки по играм. Он испытывал огромное облегчение от того, что мог наконец спрятаться за стенами Дакоты. Мэй Пэн, радовавшаяся шумным компаниям знаменитых рокеров, не подозревала, каким тяжелым испытанием оказывались эти вечера для Джона, который воспринимал гостей не только как вторжение в свою частную жизнь, но и как искушение, побуждающее скатиться к саморазрушительному образу жизни, от которого ему только что удалось спастись путем бегства из Калифорнии. Сопротивление этому искушению давалось Джону с таким трудом, что ему было необходимо, чтобы кто-нибудь встал между ним и этим миром, кто-нибудь сказал за него "нет" и взял на себя вину за то, что послал к чертям всех этих милых приятелей. Мэй Пэн в каком-то смысле была таким экраном, но рядом с гранитной монолитностью Йоко Оно она, пожалуй, напоминала лист рисовой бумаги. Основная причина того, что Джон Леннон покинул рок-сцену, заключалась в его страхе перед жизнью вообще. Он любил работать и развлекаться, умел любить и получал удовольствие от секса, но главным для него всегда была безопасность. Он никогда не оставался в одиночестве и не стремился к тому, чтобы быть себе хозяином. Он постоянно искал защиту за спинами других людей – Мими или Йоко, Эпстайна или Кляйна, кого-нибудь, кто мог бы подсказать ему, что делать. Он мог взбунтоваться против своих ангелов-хранителей и даже бросить их, но та дверь, через которую он уходил, неизменно вела его к аналогичным отношениям с другими людьми. И только один-единственный раз Джон Леннон попытался ступить на пугающую terra incognita (Незнакомая земля (лат.).), где рядом с ним не оказалось никого, кто мог бы сыграть роль матери-защитницы, – это случилось во время "неудавшегося уик-энда". И именно ужас, который испытывал Джон Леннон перед свободой и независимостью – качествами, столь безрассудно воспетыми в рок-песнях, – вернул его обратно к Йоко, если, конечно, можно сказать, что он вообще ее когда-либо покидал. Позволив Джону вернуться домой, Йоко поставила ряд условий. Вместо того чтобы сразу проскользнуть в супружескую постель, он был отправлен на испытательный срок в "черную комнату". Здесь он проводил большую часть времени, валяясь на матрасе, брошенном на пол, читая книги по магии, сочиняя "Skywriting by Word of Mouth" ("Воздушная реклама на словах") (которая оказалась слабее предыдущих юмористических книг Джона, поскольку здесь за гладкими каламбурами не было серьезных тем), смотря телевизор и слушая пластинки. Время от времени он присаживался к своему отделанному черным деревом пианино, предпринимая тщетные попытки сочинить новую песню. Несмотря на то, что Джон давно стремился к покою и тишине монашеской жизни, зрелый мужчина не мог мириться с полным отсутствием сексуальных отношений, на которое добровольно обрекают себя монахи. В этой связи не вызывает удивления тот факт, что уже в мае, спустя всего три месяца после возвращения домой, Джон принял приглашение провести уик-энд в Филадельфии, где ему предложили выступить по радио. "Здорово! Нам с Йоко как раз необходимо побыть врозь!" – воскликнул он, поскольку к этому моменту Йоко отказалась от своего обещания разрешить Джону встречаться с Мэй Пэн. Вскоре после возвращения в Дакоту Джон вернулся на Сатгон-плейс с одним из ассистентов Йоко – Ионом Хендриксом – и вывез оттуда все вещи, за исключением кровати (на которой спала Мэй), дивана (на котором спал Джулиан) и зеркал, которые Джону просто не удалось снять со стены. Он дошел до того, что утащил все наряды Мэй, которые мог носить сам, оставив ей лишь несколько маек. Тем временем он продолжал ежедневно работать с Мэй в студии, а по вечерам возвращался в пустую квартиру и занимался с ней любовью. Однако как только утехи заканчивались, Джона обуревал страх быть застигнутым врасплох Йоко. Он выпрыгивал из кровати, принимал душ, чтобы смыть с себя постылый запах "другой женщины", и умащивал свое тело ароматическим маслом, которое заказала для него Йоко. Мэй, вспоминая об этом периоде жизни, говорила о "двух Джонах" рядом с ней. На самом деле это был один и тот же человек, разрывавшийся между чувством физического желания и чувством вины. Когда Леннон объявил Мэй, что она должна освободить квартиру, она пришла в бешенство, поскольку именно из-за него она оставила прежнюю квартиру, за которую была в состоянии платить. Где было ей взять денег теперь, чтобы позволить себе снять квартиру в Нью-Йорке? Когда она пожаловалась, что уже полтора года не получала зарплату, Леннон пообещал посмотреть, что можно сделать, но и пальцем не пошевелил до тех пор, пока Гарольд Сайдер, видя затруднительное положение Мэй, не встал на ее защиту перед Леннонами. Едва с его языка слетело слово "компенсация", Йоко высказалась так: "Я считаю, что она должна быть счастлива от того, что ей предоставилась возможность провести столько времени с Джоном. Это и будет ее компенсация!" Джон спросил у Сайдера, что надо сделать, чтобы все было по-честному. Адвокат объяснил, что по меньшей мере надо выплатить Мэй задолженность по зарплате, потому что она никогда не переставала работать на Джона и, кроме того, все это время заботилась о нем. Джону явно не хотелось расставаться с деньгами, но он согласился положить ей зарплату на будущий год в размере 15 тысяч долларов. Естественно, за это ей предстояло ежедневно являться на работу и вести себя по-прежнему, как это было до того, как она стала любовницей Джона. В апреле Мэй была отправлена в Лондон, поработать в офисе компании "Эппл". Месяц спустя, по возвращении в Нью-Йорк, она была уволена, хотя и продолжала получать зарплату в течение оговоренного периода. Она очень нуждалась, поскольку, когда эта высококвалифицированная специалистка, проработавшая много лет на Леннонов, стала искать работу в отрасли музыкальной грамзаписи, выяснилось, что она попала в черный список. Дело было в том, что контракт Леннона с "И-Эм-Ай" истекал 26 января 1976 года, и конкурирующие компании не теряли надежды заполучить его к себе. Все понимали, что Леннон вряд ли подпишет контракт с той компанией, в которой будет работать Мэй Пэн. Едва Джон потерял Мэй, его отношение к Йоко стало меняться. Вместо чувства любви, которое он должен был испытывать к женщине, которая защищает его от всех опасностей, Джон почувствовал ненависть, свойственную детям, обманутым в самых сокровенных желаниях. Отныне его жизнь в Дакоте стала напоминать детство, проведенное в доме у тети Мими. По мере того как проходили месяцы, связь Джона с внешним миром становилась все тоньше, он вновь возвращался к одиноким мечтаниям, к самонаблюдению, самоанализу, которые неизбежно пробуждали в его душе прежний протест и жестокость. Иногда Джон приглашал Йоко поужинать в ресторане, но стоило им устроиться за столиком, как он заказывал бренди "Александер". Дома выпивка была запрещена, но на людях Йоко была не в силах помешать Джону накачиваться спиртным. Чем больше он пил, тем более становился агрессивным. Стараясь избегать публичных сцен, Йоко молча сносила выходки Джона. Иногда он обрушивался на ее аристократическое происхождение, подвергая его вульгарным насмешкам. В другой раз он мог завести волынку о сексуальной неудовлетворенности, объясняя Йоко, что если она не хочет спать с ним сама, то должна по крайней мере позаботиться о том, чтобы подыскать себе подходящую замену в лице каких-нибудь симпатичных девчонок – или мальчишек! Йоко теряла терпение, выскакивала из-за стола и пулей вылетала из ресторана. А Джон был волен отправляться на поиски развлечений. Обычно он садился в такси и ехала "Эшли", модную дискотеку, где в то время собирались все, кто имел отношение к шоу-бизнесу. Когда Джон появлялся в дверях, перед ним раскатывали красную дорожку. Здесь с него не требовали денег за выпивку, со всех сторон угощали наркотой, здесь он мог танцевать в свое удовольствие с самыми красивыми девушками Нью-Йорка, а когда наступала глубокая ночь и на Джона находил кураж, он позволял себе отправиться в фойе и залезть под юбку к девчонке-гардеробщице. Однажды он позвонил Йоко в семь утра и сообщил: "Я наблюдаю, как три лесбиянки занимаются любовью. Надеюсь, что следующим они примут к себе меня!" А был случай, когда он заявился домой с двумя официантками, рассчитывая устроить оргию. Йоко, конечно, сообразила, сколько опасностей таило в себе такое поведение мужа. Подобно тому, как когда-то она решила проблему удовлетворения похоти Джона, подыскав для него скромную и вызывающую доверие любовницу, так и сейчас она договорилась с надежными людьми – с Эллиотом Минцем и Тони Кингом, чтобы они отвели ее мужа в бордель (отправлять туда его одного было опасно, к тому же Йоко хотела получить подробный отчет о его поведении). Одно из таких заведений, корейский бордель на 23-й стрит, с гордостью демонстрирует посетителям фотографию Леннона с его личным автографом. Здесь Джон мог рассчитывать на осуществление всех тайных желаний, не рискуя при этом, что какая-нибудь неграмотная заморская проститутка "настрочит" воспоминания, как говорила Йоко. Когда наступило лето и асфальт стал плавиться под ногами, Йоко отправила Джона с одним из своих слуг в Монтаук, где договорилась об аренде того самого дома, который Джон планировал купить для себя и Мэй Пэн. Йоко мечтала отослать Джона подальше из города, так как он сводил ее с ума стремлением всячески защитить еще не родившегося ребенка. Он настаивал на том, чтобы контролировать ее диету, возил ее по дому в кресле, а вскоре оказалось, что она даже в ванную не могла отправиться без него. Эффект от такого контроля оказался прямо противоположным тому, которого ожидал Джон. В то время как Джон в интересах ребенка впервые в жизни бросил курить, Йоко сделалась настолько нервной, что, напротив, увеличила потребление сигарет до четырех пачек в день. Если Джон серьезно перешел на диету и вскоре стал похожим на тень, то у Йоко прорезался зверский аппетит. Тайком от Джона она поедала тонны шоколада. Очень скоро Йоко растолстела, и Джон, не избавившийся от фобии "толстого Элвиса", буквально не давал ей прохода. В доме постоянно вспыхивали ссоры, одна из которых однажды переросла в грандиозный скандал, так что Джон сильно ударил Йоко в живот. С уверенностью можно сказать, что Йоко испытала явное облегчение, когда муж отбыл наконец на побережье. Джон называл беременность Йоко "чудом", и если принять во внимание предшествовавшую зачатию историю, то это слово отнюдь не кажется преувеличением. После трех выкидышей, случившихся в ноябре 1968, октябре 1969 и августе 1970-го, супруги неоднократно, но тщетно пытались зачать ребенка. В 1972 году Джон прошел специальное медицинское обследование, в ходе которого выяснилось, что он не мог оплодотворить супругу в связи с чрезвычайно низким уровнем активности сперматозоидов. И вот теперь, в начале 1975 года, без какого-либо специального лечения, не прибегая к искусственному оплодотворению, Йоко забеременела. Еще большим чудом может показаться то, что зачатие произошло после единственного полового акта, имевшего место между супругами в день, когда Джон вернулся в Дакоту для прохождения курса лечения. Оба – и муж, и жена утверждали, что знают в точности, когда был зачат Шон. В июне журнал "Роллинг Стоун" опубликовал интервью, над которым Пит Хэмилл начал работать через три дня после возвращения Джона в Дакоту, но которое закончил лишь спустя полтора месяца. Этого времени было достаточно для Леннонов, чтобы, усевшись рядком, написать последний куплет "Баллады о Джоне и Йоко". Новая сказка была построена вокруг якобы случившегося на концерте Элтона Джона безмолвного обмена взглядами. Джон утверждал, что не знал о присутствии Йоко на концерте, а также что если бы он это знал, то не смог бы выйти на сцену. (На самом деле Йоко в течение всей предыдущей недели обрывала телефон, бранясь, что ей досталось очень неудобное место.) Затем он рассказал Хэмиллу о том, что когда их глаза встретились, "это было как в кино, знаешь, в такие моменты время словно останавливается". Позднее Джон добавил, что кто-то, увидев их с Йоко за кулисами, понял, что "если и есть на свете двое истинно влюбленных друг в друга людей, ими могли быть только мы". Эти слова были впоследствии растиражированы многочисленными поклонниками Джона и Йоко. Заявив в интервью журналу "Ныосуик": "Наш разрыв стал причиной неудач", Джон с мазохистским удовольствием рассказал о своем отвратительном поведении во время "неудавшегося уик-энда", заявив, что причиной тому было безумие. Он не признал, что они были в это время на грани разрыва, ни разу не упомянул о присутствии рядом Мэй Пэн, словно напрочь позабыв о том, как за девять месяцев до возвращения к Йоко он наслаждался жизнью счастливого человека. "Он чувствовал себя обязанным увековечить миф, – заметил Гарольд Сайдер. – Учитывая то влияние, которое оказывала на него Йоко, он был не в состоянии признаться: "Ей хотелось погулять, мне хотелось погулять, да и вообще она хотела со мной развестись". Джон всю свою жизнь старался выставить ее жертвой. И он не мог сказать правду, поскольку не был готов порвать с Йоко. Он следовал правилам дипломатии, согласно которым ему приходилось признавать: "Я повел себя плохо, и она прогнала меня". Сайдер так объяснил поведение Джона в отношении средств массовой информации: "Лгать не составляло для него никакого труда: Джон презирал журналистов, потому что видел, как они глотают все, что он им подбрасывает... Он обожал манипулировать ими. Его это забавляло... По этой части он стал профессионалом. Мы не можем отрицать наличие у него этого качества, так же как не можем отрицать этого и у нее. Они использовали средства массовой информации в своих целях. Нельзя сказать, что они верили в это, но они хотели убедить в этом других". Тем не менее Джон признавался: "Я не хочу становиться взрослым, но вместе с тем я устал от того, что никак не могу повзрослеть. Я найду другой путь, чтобы не взрослеть, лучший путь... Я очень боюсь стать нормальным... пойти по тому пути, который ведет к компромиссу! Именно этого я стараюсь избежать. Но я устал делать это при помощи насилия". Через месяц после того, как Джон публично объявил, как он был счастлив, вернувшись к Йоко Оно, его связь с Мэй Пэн возобновилась. Однако на этот раз им приходилось держать свои отношения в тайне. Поскольку теперь девушка делила квартиру с подругой, которая целый день работала дома, основной заботой любовников было найти место для встреч. Если они выбирали отель, Джону, который никогда не носил с собой наличных денег, приходилось платить карточкой "Америкэн Экспресс", а это означало, что квитанция неизменно попадала в руки Йоко, которая не только вскрывала почту, но и прослушивала все входящие и исходящие телефонные звонки. В такой ситуации Джон не придумал ничего лучше, как назначить встречу с адвокатом Майклом Грэхэмом, который брал по 200 долларов в час, только затем, чтобы попросить изумленного юриста отвезти его и Мэй в Коннектикут для осмотра какого-то имения. Когда автомобиль припарковался в уединенном месте, Джон сказал Грэхэму: "Ладно, Майкл, теперь пойди погуляй!" Позднее, тем же летом, Ричард Росс, владелец заведения под названием "Хоум"*, излюбленного места встреч рок-музыкантов, располагавшегося на пересечении Второй авеню и 91-й стрит, попал в больницу. Будучи поклонником Джона и старым приятелем Мэй, Ричард решил помочь бездомным любовникам. Поболтав немного с посетителями, он сообразил: "Сдается мне, что вам, ребята, хочется побыть вдвоем". Вслед за этим он вылез из больничной койки и отправился в коридор, в то время как Джон и Мэй немедленно заняли его место. Выйдя из больницы, Ричард продолжал исполнять роль посредника. Два или три раза в неделю он звонил Мэй и сообщал, что ее желает видеть некий "друг". Это был условный сигнал, по которому Мэй мчалась к Россу, где ее поджидал Джон. Они продолжали встречаться до тех пор, пока рождение ребенка не прервало на какое-то время их отношения. В начале октября, на тридцать пятой неделе беременности (по подсчетам Джона) Йоко была помещена в больницу. В этот момент все планы, которые строили будущие родители относительно ребенка, неожиданно рухнули. В то время как они планировали провести естественные роды у себя дома по методике модного в то время Ламэйза, врачи заявили, что придется делать кесарево сечение. Это означало, что если Йоко продержится до 9 октября, Шон появится на свет в день рождения отца. 8 октября Джону позвонил Леон Уайлдс и сообщил, что судьи только что вынесли решение в его пользу в деле против правительства США, которое настаивало на его депортации. "Это значит, что я смогу остаться? – воскликнул Джон, все еще не в силах поверить в такую удачу. – Я бегу в больницу, – добавил он. – Сегодня ночью Йоко будут готовить к родам, ведь завтра – мой день рождения! Пожалуйста, будь у телефона, я позвоню тебе, и ты сам все ей объяснишь!" Вечером в тот же день Уайлдс с женой приехали навестить Йоко. Они застали ее в комфортабельной палате с видом на Ист Ривер, той самой, где лежала Джеки Кеннеди, когда у нее родилась дочь Каролина. После полуночи Йоко перевезли в родильное отделение. Ребенок появился на свет в два часа ночи. В шесть утра Леон Уайлдс был разбужен телефонным звонком. Плохо соображая, он снял трубку и услышал, как чей-то голос объявил: "Это Джон!" "Какой Джон?" – переспросил адвокат, пытаясь сосредоточиться. "Мальчик!" – гордо сообщил Леннон, не вдаваясь в объяснения. Однако радость родителей была преждевременной. Подробно о том, что их ожидало, Йоко рассказала профессору Иону Винеру, который включил ее рассказ в свою книгу о политических и социальных убеждениях Джона Леннона. Вот как эта история звучит в изложении Йоко: "Все почему-то считают, что мы запланировали кесарево сечение, чтобы рождение ребенка совпало с днем рождения Джона. Все было не так. Мы готовились к естественным родам по методу Ламэйза. Схватки начались рано утром 9 октября. Мы поехали в больницу. И тогда врач решил перестраховаться и сделать кесарево. Они сделали мне укол снотворного, а после этого выяснили, что в больнице не было крови моей группы. Тогда они стали обзванивать другие больницы. Когда кровь была доставлена, анестезия уже прошла, и им пришлось сделать еще один укол. После этого мне сделали кесарево. Это очень болезненная операция, после которой обычно делают еще один укол обезболивающего. Я умоляла их: "Сделайте хоть что-нибудь!" Но они сказали, что ничего не могут сделать, потому что я и так получила две сильные дозы. Ребенка перевезли в реанимационное отделение. Джон сказал мне: "Не волнуйся, с ним все в порядке". На самом деле у ребенка были судороги, но Джон не хотел меня волновать. Врачи решили сделать анализ моей мочи, а затем сказали мне и Джону, что обнаружили в моче следы наркотиков и что у ребенка от этого могут быть осложнения. Джон закричал: "Мы не принимали никаких наркотиков! Мы сидели на специальной диете из здоровой пищи!" Затем он сказал: "Давай заберем ребенка и уберемся отсюда к чертовой матери!" Но доктор ответил: "Если вы заберете ребенка, мы потребуем проведения обыска в вашей квартире и добьемся того, чтобы вас лишили родительских прав". Мы были жутко напуганы. Но мы знали, что не принимали наркотиков... Увидеть ребенка мне разрешили только через три дня. Когда я спустилась в реанимационное отделение и увидела несчастного малыша, утыканного трубками и обмотанного проводами, я заплакала. Тогда же мне сообщили, что я не смогу сама кормить его, поскольку он уже три дня был на искусственном питании, и теперь было слишком поздно... Джон сказал: "Я не хотел тебе говорить: они делали анализы ребенку и для этого брали жидкость из его спинного мозга". Это была очень сложная операция, и если бы игла хоть чуть-чуть съехала в сторону, малыш мог остаться парализованным. А они сделали это, как выяснилось, без особых причин. Но врач был в восторге и очень гордился тем, что ему удалось избежать нежелательных последствий. В конце концов они пришли к заключению, что у Шона нет аномалий, признав при этом, что в моче, возможно, проявились следы того препарата, который мне вводили в качестве анестезии. После этого мы с Джоном убежали из больницы и унесли ребенка. За мной погналась было медсестра со словами: "Нам нужно сделать еще один анализ, сделать надрез на пятке ребенка и взять у него кровь". "Никаких анализов! – заорал Джон. – Бедный малыш! Да есть ли у вас хоть капля жалости?!" Когда мы вернулись домой, у ребенка все еще продолжались судороги. Мы с Джоном по очереди дежурили по ночам и каждые два часа втирали ему в тело китайские мази на лечебных травах. Мы молились. Судороги прекратились через несколько месяцев. С тех пор Шон всегда отличался отменным здоровьем. Джон всю жизнь опасался рассказывать эту историю про больницу... Он боялся, что у нас могут отобрать сына". К сожалению, этот рассказ не соответствует действительности. Во-первых, Йоко поступила в больницу не 9 октября и не в родах. Перед тем как родить, она провела там несколько дней, а буквально за два часа до родов спокойно отдыхала у себя в палате. Во-вторых, когда на следующее утро после родов у ребенка начались судороги, сама Йоко забилась в "конвульсиях". Вот рассказ Джона, опубликованный в журнале "Плейбой" в ноябре 1980 года: "Когда Йоко делали переливание крови, ей влили кровь не той группы. Вот тогда-то все и началось. Она вытянулась в струну и началась трястись от боли. Я закричал медсестре: "Бегите за доктором!" Потом в палату вошел этот парень. Он прошел мимо Йоко, едва обратив на нее внимание, и направился прямо ко мне, стал улыбаться, жать мне руку и говорить: "Я всегда мечтал с вами познакомиться, мистер Леннон, я большой поклонник вашей музыки". И тогда я заорал: "Моя жена умирает, а вы болтаете о какой-то музыке!" Судороги и конвульсии – характерные симптомы ломки у наркоманов. Увидев Йоко в таком состоянии, врачи, вероятно, пришли к выводу, что она продолжала принимать наркотики. Тем не менее в интервью, которое 1 октября 1981 года Йоко дала журналу "Роллинг Стоун", она заявила: "Просто невероятно, сколько неприятностей свалилось на нашу голову из-за того, что нас считали наркоманами. Например, к тому времени, когда у нас родился Шон, мы уже давно перестали принимать наркотики, потому что действительно хотели ребенка. Когда в больнице решили делать кесарево сечение, мне сделали укол обезболивающего, и поэтому после рождения Шон немного дрожал. Все это, то сильнее, то тише, продолжалось около месяца. Но вместо того чтобы выяснить причины происшедшего, врачи в больнице обвинили Джона и меня в том, что во время моей беременности мы принимали наркотики. Больше того, они пригрозили, что оставят Шона в больнице, так как мы якобы не в состоянии за ним ухаживать. Это был самый ужасный момент в нашей жизни. Они были готовы лишить нас родительских прав!" Буквально спустя четыре месяца после рождения Шона Йоко столкнулась с Джесси Эдом Дэвисом, который был вызван в Нью-Йорк для дачи свидетельских показаний по делу Морриса Леви. Он вспоминает, как Йоко закатала рукав своей блузки, внимательно посмотрела на руку, а затем поинтересовалась: "Не знаешь, где бы мы могли достать немного?.." Как-то вечером, несколько лет спустя, Джон рассказал историю рождения Шона в присутствии Марни Хеа. Когда он дошел до того момента, когда врачи обвинили Джона и Йоко в употреблении наркотиков, он повысил голос и тоном оскорбленной невинности воскликнул: "Я был абсолютно чист!" Затем, выдержав эффектную паузу, неожиданно повернулся к жене и спросил: "Ты ведь тоже ничего не принимала, правда, Йоко?" Хотел ли он тем самым подчеркнуть, что не был в этом уверен? В 1979 году, на День благодарения Йоко отправила четырехлетнего Шона в детский санаторий, пребывание в котором стоило 10 тысяч долларов и который специализировался на лечении детей, рожденных от матерей-наркоманок. 

 

ПОСЛЕРОДОВАЯ ДЕПРЕССИЯ



 

Когда Йоко вернулась из больницы домой, Джон окружил ее юношеской заботой. Он сложил довольно высокую стопку из поздравительных писем и открыток, пришедших "мамочке" от поклонников, увенчав ее драгоценностями, приготовленными в подарок по случаю рождения сына. Однако Иоко не склонна была предаваться сантиментам; она бросила взгляд на подарки Джона, подхватила украшения, не обратив внимания на поздравления, и прошествовала в спальню, где улеглась в постель и принялась названивать по телефону. В качестве няни Йоко выбрала среднего возраста японку по имени Масако, крепкую как камень и очень преданную. Оказавшись в обществе двух женщин, которые вели хозяйство и разговаривали между собой на непонятном ему языке, Джон почувствовал себя бесполезным и брошенным. Вместо того чтобы испытывать подъем после рождения сына, Джон снова погрузился в глубокую депрессию. Когда раздражение доходило до точки кипения, он отыгрывался на Йоко, стараясь публично ее унизить. Однажды вечером в "Эшли", во время ужина с Тони Кингом, Эллиотом Минцем и Ричардом Россом Джон повернулся к Йоко и начал кричать: "Я хочу Мэй! Я хочу Мэй! Я хочу Мэй! Я не хочу тебя!" Друзья попытались его утихомирить, но он распалялся все сильнее: "Приведите Мэй! Приведите Мэй!" Затем он ткнул пальцем в Йоко и закричал, обращаясь к остальным: "Отвезите ее домой! Я не желаю ее видеть! Отвезите ее домой!" Тони повез Йоко, а Ричард Росс и Эллиот Минц отправились вместе с Джоном на поиски Мэй, которая, как оказалось, уехала на каникулы во Флориду. К январю 1976-го, когда ситуация накалилась до опасного предела, Джон неожиданно нашел лекарство от своего недуга. Однажды вечером, когда Леннон и Джесси Эд Дэвис околачивались в просторных апартаментах отеля "Плаза", которые занимали музыканты из группы "Лед Зеппелин", Джон внезапно услышал, как в ванной комнате кого-то рвало. Мгновенно сделав стойку, он воскликнул: "А вдруг у него что-нибудь осталось!" Секунду спустя приятели были уже в туалете, где их взору предстал коленопреклоненный цеппелиновский барабанщик Джон Бонэм. Когда Леннон поинтересовался, не осталось ли у него, чем отравиться, Бонэм достал из кармана пакетик кокаина и простонал: "Держи! Забирай все! Видеть больше не хочу эту гадость!" Джон и Джесси отсыпали себе по дорожке чистейшего "китайского снега". Не успел Джон хорошенько набить нос, как его скрутило пополам, и он, засунув голову в унитаз рядом с Бонэмом, принялся блевать с ним в унисон. Джесси Эд оказался покрепче, он присел на край ванны и с изумлением уставился на странный спектакль в исполнении двух знаменитых музыкантов. (В 1980 году, дома у лидера "Лед Зеппелин" Джимми Пэйджа, Джон Бонэм захлебнулся собственной рвотой.) Той же ночью Джесси Эд представил Леннону некоего Джеймса By по прозвищу Чайнамэн, который снабжал наркотиками всех знаменитых рок-музыкантов. Джесси Эд познакомился с By в Новом Орлеане, когда гастролировал с Родом Стюартом и его группой "Фэйсиз", в которой также хватало любителей оттянуться. "Наступил момент, когда наши запасы иссякли и требовалось свежее вливание, – вспоминает Джесси Эд. – Один из ребят уже торчал, как шпала. Он сказал: "Ладно, я сейчас позвоню Чайнамэну". Джеймс By вылетел к нам ближайшим рейсом. Мы послали за ним лимузин. Никогда в жизни я не видел такого количества наркотиков и наличных!.. На следующий день нам надо было выступать в Супердоуме вместе с"Логгинз", "Мессиной" и "Флитвуд Мак". Примерно в десять утра ко мне постучали. Это был Джеймс By. Выглядел он хреново. "Послушай, – выдавил он осипшим голосом, – ты не мог бы продать мне немного порошка?" Вот придурок! Он продал нам все, что у него было. Я ответил: "Ты чего, мужик, не стоит тебе тратиться. Я и так тебе дам". Он набрал в машинку приличную дозу и вкатил ее себе прямо у меня на глазах! Тогда я впервые увидел, как кто-то вкалывает героин, до этого мы его только нюхали. Ну а после этого все покатилось, сами понимаете куда". Джон Леннон и Джеймс By были созданы друг для друга. У By было "ширево", у Джона – "капуста". По оценке Джесси Эда, очень скоро Джон начал спускать на это дело по 600-700 долларов в день. By оставался поставщиком Джона в течение нескольких лет. В ноябре 1978 года он жил буквально в двух кварталах от Дакоты, совершая ежедневные поездки в Чайнатаун, чтобы пополнить свои запасы для двух лучших клиентов – парня, который переправлял наркотики за границу и жил вместе с By, и Джона Леннона. В январе 1976-го Джон возобновил связь с Мэй Пэн, но теперь они встречались гораздо реже, чем прежде – не более одного раза каждые два-три месяца. Йоко ужесточила контроль, а Ричард Росс был явно не в восторге от роли посредника. Однако скорее всего главной причиной был героин. И хотя Мэй так и не сумела понять, что случилось с ее возлюбленным, в течение нескольких последующих лет она с удивлением наблюдала за переменами, происходившими с человеком, которого так хорошо знала. "Тот Джон, с которым я встречалась в последние годы, был напрочь лишен честолюбия, – рассказывала она. – Он мог сосредоточиться только очень ненадолго. Иногда он просто сидел и смотрел на меня подернутыми пеленой глазами. Он растерял свои чувство юмора, мудрость, волю, казалось, что у него совсем не осталось сил". Когда Джон не занимался с Мэй любовью, он с удовольствием вспоминал о чудесном времени, когда они были вместе. Он редко что-либо рассказывал о жизни с Йоко и Шоном, но всегда говорил Мэй, как по ней скучает. То, что бедная девушка уже в течение многих месяцев не могла найти себе работу в шоу-бизнесе именно из-за связи с Джоном, ничуть его не смущало. Он гнал из головы мысли, которые могли нарушить его душевное спокойствие. Тем не менее скоро произошли события, которые даже он не мог проигнорировать. В течение первых шести месяцев 1976 года на его многочисленных родственников и друзей обрушились удары судьбы. Первый шок случился, когда Джон узнал о том, что в ночь на 4 января в Лос-Анджелесе был застрелен полицейскими Мэл Эванс. Охваченный внезапным безумием, он схватил карабин и выгнал свою подружку Фрэнсис Хьюз из дома, в котором они жили вместе с четырехлетней дочерью. Перепуганная Фрэнсис вызвала полицию. Вместо того чтобы сдаться, Мэл навел на полицейских карабин, и тогда они открыли огонь. Вскрытие показало, что он не был пьян и не перебрал наркотиков; вероятно, на то, чтобы спровоцировать офицеров полиции, его подтолкнул приступ самоубийственного отчаяния. В конце марта Джон узнал, что его отец умирает в доме для престарелых в Брайтоне. Он позвонил старику и поговорил с ним полчаса. Фредди было трудно говорить из-за сильнейших болей (он страдал от рака желудка), но ему было приятно в последний раз услышать голос сына. А двумя неделями раньше скончался отец Пола. Затем – уже в мае – Джон узнал, что умерла его любимая тетя Матер. Все эти печальные события подействовали угнетающе на человека, для которого смерть всегда была навязчивой идеей. Он и так потерял почти всех, кто был ему дорог в этой жизни: мать, отца, дядю Джорджа, отчима Джона Дайкинса, ближайшего друга Стью Сатклиффа, менеджера и любовника Брайена Эпстайна. Из "Книги Мертвых" Джон знал, что душа человека должна быть готова к смерти; если ее отрывают от тела внезапно, вместо того чтобы спокойно отправиться к лучшей карме, она будет обречена на вечные и бесцельные скитания. Гибель Мэла Эванса всколыхнула прежние страхи Джона, связанные с его уверенностью в том, что и его ожидает внезапная и жестокая смерть от руки убийцы. Именно поэтому, услышав рассказ о том, что прах Мэла исчез по дороге в Англию, Леннон истерически расхохотался. Ему почудилось, что "душа Мэла обрела пристанище в бюро находок". Где-то окажется его собственная душа? Чтобы успокоиться, Джон решил устроить сорокадневный пост, перейдя исключительно на фруктовые соки. В течение всего 1976 года Джону пришлось сталкиваться с серьезными юридическими проблемами. Устные заявления, показания под присягой и выступления в суде давили на него тяжелым ярмом. Бесконечно тянулся процесс Морриса Леви, стоивший ему уйму денег, но это не шло ни в какое сравнение с той битвой, которая разразилась между "Битлз" и Алленом Кляйном. Когда "великолепная четверка" уволила Кляйна, "Битлз" оставались ему должны 5 миллионов долларов гонорара и комиссионных и еще 1 миллион, который Кляйн одолжил Джону, Джорджу и Ринго из собственного кармана. Поняв, что "Битлз" и не думают ему ничего отдавать, Аллен бросился в массированное юридическое наступление, направленное как против группы в целом, так и против каждого должника в отдельности, включая все принадлежавшие им компании в Великобритании и Соединенных Штатах. В течение четырех лет, с 1973 по 1977 год, в общей сложности сорок юристов работали над этими делами по обе стороны Атлантического океана, расходы на которые только для "Битлз" составили порядка восьми миллионов долларов! Правда, эти деньги так или иначе были бы истребованы у них британским правительством в качестве налогов. Иск Кляйна против Леннона основывался на устном контракте, заключенном с Джоном и Иоко 27 января 1969 года. Теперь Кляйн добивался, чтобы ему уплатили более 900 тысяч долларов (20 процентов от доли Леннона в компании "АТВ"). В мае 1976-го иск был вынесен на обсуждение нью-йоркского суда, и сразу стало ясно, что стратегия "Битлз", затягивавших процессы, не сработала. Приближалось время платить по счетам. 27 июля 1976 года, когда иммиграционная и натурализационная службы объявили о присвоении Джону Леннону статуса постоянного резидента в Соединенных Штатах Америки, он впервые после рождения Шона предстал перед камерами фоторепортеров, чтобы заявить, насколько счастлив от своей долгожданной победы. Теперь он мог спокойно покидать страну, не опасаясь, что ему сложно будет в нее вернуться. Йоко немедленно взялась за организацию путешествия. По теории Такаси Есикавы, путешественник, совершая кругосветный вояж в западном направлении, способен обрести гармонию со вселенной, обеспечивая тем самым успех всем своим последующим начинаниям. Йоко использовала этот принцип всякий раз, когда собиралась поручить кому-то из своих близких важное дело. Самое быстрое из таких кругосветных путешествий вьшало на долю Джона Грина – он облетел земной шар за пятьдесят пять часов. Что же до Джона Леннона, то он не строил конкретных планов, и если в конце концов он, человек, который терпеть не мог путешествовать в одиночку, поддался уговорам Йоко, то лишь потому, что она разрешила ему сделать остановку в Бангкоке и отведать невообразимых удовольствий, предлагавшихся в знаменитом квартале красных фонарей. По прибытии в Гонконг Леннон первым делом поднялся в свой номер в отеле "Мандарин", включил телевизор и принялся накачиваться коктейлями "бренди Александер". "В Гонконге я играл сам с собой в какую-то странную игру, – рассказал Леннон Джону Грину по окончании путешествия. – Я вообразил, что весь состою из многочисленных слоев, наложенных один на другой, и принялся по очереди снимать их с себя, словно одежду, и раскладывать по комнате. Я представлял себе разные части собственной личности в виде призрачных форм, а сам продолжал лежать на кровати и слушать радио, ожидая, пока одна из них полностью материализуется. И тогда я видел, как моя частица устраивалась в кресле или оставалась стоять у двери и говорила со мной. У этой игры были свои правила. Например, призрак должен был оставаться именно в том месте, куда я его помещал – висеть на крючке в платяном шкафу, лежать на комоде, где угодно. Я заставлял их находиться там по нескольку дней. Это было все равно, что строить собственный дом с привидениями. Всякий раз, когда мне удавалось отделить очередной слой, я шел принять ванну. После ванны я наливал себе выпивки. Ванна помогала мне расслабиться, но она также была чем-то вроде испытания. Если я чувствовал, что не могу чисто эмоционально заставить себя оставаться погруженным в воду, то это означало, что на мне оставался еще один, последний слой. Я пережил жуткие моменты. Малейший звук отдавался в моей голове подобно удару грома, а тени принимали гигантские размеры. Я боялся, что в комнату ворвется кто-то невидимый, знакомый или незнакомый, может быть, давно ушедший отец, схватит меня, и я умру от страха. Я предавался этой игре в течение трех дней. Иногда я проваливался в полудрему. А когда просыпался, то первым делом проверял, на своих ли местах находились мои альтер-эго, и они неизменно были там. Я хотел отделаться от них, оставить их в комнате и больше туда не возвращаться. Я думал, что смогу таким образом от них освободиться, но это, конечно же, не срабатывало. Они умеют проходить сквозь запертые двери. Когда я наконец вышел из отеля, уже вставало солнце. Я шел по улице, успев прихватить с собой только паспорт и кредитные карточки, и воображал, что я свободен". Выйдя из гостиницы, Леннон был подхвачен толпой, которая принесла его в порт. Здесь он поднялся на борт "Стар Ферри", на котором можно было добраться через залив в Каулун. Когда паром отчалил, он оглянулся назад и увидел пик Виктория, возвышающийся над островом. Мгновенно он перенесся в такое же солнечное утро на двадцать лет назад, когда гостил у тети Матер в Шотландии. Он гулял по вересковым полям, глядя на отдаленные горы, и ощущал необыкновенный прилив вдохновения. Сойдя на берег в Каулуне, Джон почувствовал радостное возбуждение. Освободившись от призраков, он вдруг ощутил себя самим собой – настоящим Джоном Ленноном! Но за первым же поворотом фантомы вновь поджидали его, выстроившись в ряд. Поняв, что ему от них не отделаться, Джон перестал сопротивляться. "Я вернулся за чемоданом, – закончил он, – и сказал всем остальным призракам: "Поехали!", и мы все вместе поехали в Бангкок". В отличие от посещения Гонконга, о котором Джон много рассказывал, пребывание в Бангкоке для всех, за исключением Йоко, осталось покрыто тайной. Однако зная о том, какие развлечения предлагаются вниманию туристов в этом городе, а также имея представление о пристрастиях Джона, легко вообразить, как он проводил здесь время. Вернувшись в конце октября в Нью-Йорк, Джон в последний раз встретился с Питом Шоттойом. Он объяснил Питу, что на смену старому Леннону пришел новый, который намеревался отделаться от вредных привычек и стать образцовым родителем. Джон заявил приятелю, что завязал с выпивкой и курением, сел на макробиотическую диету и занялся изучением японского языка в преддверии поездки в Японию в гости к родственникам Йоко. Вскоре после встречи с Питом Джон опять закурил и вернулся к наркотикам. Он закончил шестинедельный курс ускоренного изучения японского в школе Берлица, но так и не научился изъясняться на этом языке. Единственное, что ему удалось, так это научиться питаться из расчета не более 750 макробиотических калорий в день. Через какое-то время он похудел до шестидесяти килограммов и стал проводить большую часть времени в постели – богатый человек, страдающий от недостаточного питания. Тем не менее добровольное голодание помогло Джону доказать, что он все еще оставался хозяином в собственном доме. 

 

ЛЕННОНЫ ПОКУПАЮТ РЕНУАРА



 

"Не хочу я туда идти и не пойду!" – воскликнул Леннон после того, как Джон Грин предложил ему отправиться на ежегодное собрание корпорации "Эппл", которое должно было состояться в ноябре 1976 года. Меряя кухню шагами, Джон ронял слова, с помощью которых он обозначал свое презрение к обществу деловых людей. "Мне надоело ходить на собрания и делать вид, что я что-то понимаю, встречать сочувственные улыбки и ощущать дружеское похлопывание по спине людей, которые втихаря раздевают меня до нитки. Нет, спасибо. Сам иди!" Когда Грин возразил, что Джон не может послать вместо себя гадателя на картах, тот коротко рявкнул: "Ну хорошо, пусть тогда отправляется Йоко!.. Я приколю ей на блузку записку: "Папа дал добро". Пойдет?" "Бизнес есть бизнес, Джон, – опять вернулся к прежней теме Грин. – Дела не делаются сами по себе". Но поколебать Джона было невозможно. "Все дела всегда делались у меня за спиной, – горько возразил он. – Дела и деловые люди обошлись мне в 90 процентов от всего, что я заработал. Я уже пробовал заниматься ими сам, доверял их другим людям, но результат всегда был один и тот же. Я терял деньги. Если Йоко хочет взять это дело на себя, это ее право, или твое – это тоже возможно. Хуже не будет, так что чем я рискую?" По правде говоря, Леннону не было необходимости присутствовать на собраниях "Эппл". После роспуска "Битлз" всеми делами занялись адвокаты и бухгалтеры. Тем не менее этот разговор имел определенное значение в том смысле, что он показал полное безразличие Леннона к вопросу о том, кто представлял его интересы в бизнесе. Это была новая и потенциально опасная позиция. В апреле 1976 года Ленноны расстались с Гарольдом Сайдером, посчитав его виновным в провале дела Морриса Леви. Правда, в частных беседах Сайдер выразил мнение, что его увольнение было плодом инсинуаций Йоко Оно. По мнению Сайдера, Йоко не развелась с Джоном потому, что он был для нее курицей, несущей золотые яйца. Адвокат считал, что Йоко была настолько озабочена деньгами, что вполне могла покончить с собой, если бы вдруг разорилась. И вот теперь, когда они с Джоном договорились не заниматься больше искусством, ее главной целью стало добиться полного контроля над его "золотыми яйцами". Именно в этой точке пересеклись интересы Йоко и Сайдера, который видел одну из своих задач как раз в том, чтобы никого не подпускать к деньгам своего клиента. Сайдер был обречен, ведь Йоко "никому не могла позволить иметь на Джона хоть какое-то влияние". Сайдер был уволен в марте 1976 года без объяснений, если не считать записки, которая гласила: "Мы собираемся произвести перемены. Надеюсь, ты поймешь. Позвони". Но Сайдер не смог дозвониться до Леннона. Он узнал, что не только с ним так поступили. Среди адвокатов и бухгалтеров была проведена основательная чистка: Йоко не доверяла никому из тех, кто был принят на работу по рекомендации Гарольда Сайдера. В отличие от Джона Леннона, который всегда нервничал перед тем, как оказаться в одном зале с огромным количеством людей, одетых в деловые костюмы и говоривших на непонятном ему языке, Йоко Оно не испытывала никаких опасений, бросаясь с головой в ту сферу, в которой ничего не смыслила. Тем более что теперь она заручилась поддержкой Джона Грина, джинна из "волшебной лампы", которого искала всю жизнь и который был призван осуществить ее мечты. Когда накануне своего дебюта Йоко запаниковала, Грин посоветовал ей потребовать, чтобы очередное совещание было проведено в Нью-Йорке, где она чувствует себя на своем поле. В течение всего заседания административного совета Грин оставался возле телефона, и всякий раз, когда Йоко должна была принять решение, она шла в ближайшую телефонную будку и узнавала, что по этому поводу говорили карты. Когда она пожаловалась на то, что Ли Истман отнесся к ней слишком покровительственно, Грин успокоил ее, объяснив, что каждый из акционеров "Эппл" стремится сделать ее своей союзницей в борьбе против остальных. Одно только понимание этого уже было неким элементом власти. Когда совещание, как обычно, закончилось тем, что на нем не было принято никаких важных решений, у Йоко осталось впечатление, что она вышла с него триумфатором. Ее впечатление неожиданно подтвердил 10 января 1977 года Аллен Кляйн, который получил наконец деньги от "Битлз" и решил возобновить прерванные было отношения с Леннонами. Обращаясь к прессе, он заявил, что Йоко проявила "удивительное умение вести переговоры, достойное Генри Киссинджера". Тогда он не мог и предположить, что его слова будут подхвачены средствами массовой информации и обратятся в миф о дочери японского банкира по имени Йоко-Миллионы, гениально разбирающейся в вопросах бизнеса. Когда Джон Грин сделался тайным деловым советником Леннонов, у него в руках оказалось состояние, за управление которым он продолжал получать те же 150 долларов в неделю, положенных ему за составление диет для Йоко. Было очевидным, что для восстановления справедливости Грину надо что-то придумать, так как он прекрасно знал свою клиентку, которая любую услугу воспринимала как должное и не имела привычки воздавать своим пажам по заслугам. Однажды, во время обычного гадания на картах новому клиенту, Грин увидел решение своих проблем. По странному стечению обстоятельств, этого клиента тоже звали Грин – Сэм Грин, знаменитый торговец предметами искусства из высшего общества. Во время беседы Сэм Грин посетовал на то, что, несмотря на многократные попытки, ему никак не удавалось связаться с Йоко Оно. Выдержав паузу, Джон Грин сообщил собеседнику, что регулярно гадает на картах для Йоко. Сэм Грин тут же сделал ему деловое предложение. Совсем недавно он узнал, что одна из картин Ренуара – "Девушки на морском берегу" – была выставлена на продажу за 200 тысяч долларов. Если Джон Грин сумеет представить Йоко Сэма, тот постарается продать ей картину, добавив к этой цене еще 300 тысяч долларов, которые партнеры разделят пополам. Это предложение выглядело соблазнительным, но одновременно и смущало Джона Грина. Он обратился за советом к своему ближайшему ученику Гэйбу Грумеру. Тот ответил, что сам по себе такой поступок выглядит в высшей степени неэтично, но если бы такой соблазн представился ему, он бы от денег не отказался. В конце концов запросы Йоко никогда не соответствовали получаемому от нее вознаграждению. Она не оставила Грину другого выбора, как позаботиться о себе самому. После того как Сэм Грин показал новой знакомой диапозитивы с изображением картины и объяснил, что недавно скончавшаяся знаменитая оперная певица Лили Понс оставила ее в наследство племяннице Ренуара и что пока она стоит полмиллиона долларов, хотя цена должна подскочить как минимум вдвое в течение ближайших десяти лет (что оказалось абсолютной правдой), Йоко обратилась к Джону Грину с просьбой погадать на картину. Карты, естественно, подтвердили, что ей представлялась возможность очень удачно вложить деньги. Единственная загвоздка заключалась в том, что деньги Леннонов находились в Англии и не могли быть оттуда вывезены. Сэм Грин легко решил эту проблему. Он объяснил, что картину не составляет труда перевезти в Лондон, где может состояться сделка. Затем, дав картине повисеть какое-то время в музее, можно легко найти способ тайно переправить ее обратно в Штаты. Таким образом, Ленноны делали не только потенциально выгодное капиталовложение, но и переводили часть своих капиталов, не подлежащих вывозу из Великобритании, на американский рынок. Йоко пришла в восторг, но она хотела заручиться мнением незаинтересованных экспертов. Она начала звонить по телефонам, большую часть которых назвал ей Сэм Грин. Один из экспертов вспоминает, как ему позвонил Сэм и начал объяснять, что пытается продать Йоко за полмиллиона долларов картину Ренуара стоимостью всего двести тысяч. Сэм попросил эксперта подтвердить названную цену, но тот отказался. Вскоре ему перезвонила Йоко. "Я решила вложить деньги в картину, – объявила она, – и хотела бы узнать ваше мнение по этому поводу. Это Лембрандт". "Миссис Леннон, – ответил искусствовед, – наверное, вы имеете в виду Ленуара?" Когда речь зашла о стоимости картины, эксперт обошел этот вопрос, ответив: "Вы знаете, миссис Леннон, искусство трудно поддается оценке!" В то время как Йоко не отходила от телефона, желая убедиться в том, что ее не обманывают, Сэм развил бурную деятельность. Ему приходилось бесконечно беседовать с адвокатами Лили Понс и бухгалтерами Леннонов, а также с самой покупательницей. Ежедневно они тратили по нескольку часов на телефонные разговоры, благодаря которым их отношения становились все более дружескими. 9 декабря 1976 года Сэм Грин вылетел в Лондон и оформил сделку по продаже Ренуара. Ленноны были в восторге от того, что сумели превратить бесполезные фунты в дорогостоящее произведение искусства, переходившее в их собственность через год, в течение которого картина должна была экспонироваться в галерее Уокера в Ливерпуле. Оба Грина поняли, что не просто здорово заработали, но и заложили фундамент своему будущему благосостоянию. Сэм не мог поверить своим ушам. Дело происходило в воскресенье. Празднества по случаю вступления в должность нового президента начинались в среду. Было уже слишком поздно! "Йоко, – взмолился он. – Я сам был в Вашингтоне всего два раза в жизни! Среди моих знакомых нет ни одного политика! Я даже не знаю, с чего начать!" Но Йоко и слышать ничего не хотела. "У тебя получится!" – торжественно заявила она и повесила трубку. В понедельник утром Сэм выяснил, что все лимузины уже зарезервированы, в гостиницах не осталось свободных мест, а авиакомпании принимают заявки только на лист ожидания. Во вторник, отправившись пообедать в "Джинджер Мэн" со своей приятельницей Джени Лар (дочерью знаменитого актера Берта Лара), Сэм буквально кипел от ярости. "Эти проклятые Ленноны сведут меня с ума! – провозгласил он. – Представь себе, теперь они хотят во что бы то ни стало присутствовать на завтрашней церемонии инаугурации президента Картера. Такие вещи не делаются в последнюю минуту!" Дав Сэму выпустить пар, Джени Лар предложила ему помощь. Она была знакома с Робертом Липтоном, продюсером Си-би-эс, который отвечал за телетрансляцию церемонии. "Отправляйся домой и сиди у телефона, – сказала она на прощанье. – Если мне удастся что-нибудь сделать, я позвоню сегодня во второй половине дня". Несколько часов спустя Сэму позвонила сотрудница Роберта Липтона и сообщила, что в Вашингтоне все готово для приема Сэма и Леннонов: им заказаны билеты на самолет, зарезервированы номера в отеле "Уотергейт" и места на завтрашнее шоу. В аэропорту их встретит лимузин, который останется в их распоряжении вплоть до самого отъезда в пятницу утром. "Это волшебство! Я сотворил для них чудо!" – воскликнул Сэм, положив трубку. Затем ему в голову пришло единственно возможное объяснение такой небывалой удачи: "Должно быть, они держали все это про запас для Хайле Селассие!*" (* Император Эфиопии.)

 

ВОЛШБА



 

16 января 1977 года в квартире Сэма Грина зазвонил телефон. Это была Йоко: "Я знаю, ты можешь все! Чарли Свон сказал, что ты можешь все! Ты – наш добрый гений! Тебе надо бросить все и сконцентрироваться только на этом! Это очень важно для Джона. Теперь, когда он получил свою "грин кард", он хочет попасть на инаугурацию!" Прибыв в Вашингтон, Сэм Грин и Ленноны облачились в официальные вечерние костюмы и отправились на инаугурацию, которая проходила в Центре Джона Ф. Кеннеди. На Йоко было белое платье без бретелек от Билла Бласса, на шее сверкали толстые золотые цепи и драгоценности, а волосы, по настоянию Сэма Грина, были собраны в пучок. Джон набросил на костюм черный плащ на белой атласной подкладке и убрал со лба длинные волосы, собрав их сзади наподобие поэтов эпохи романтизма. После концерта, вместе с другими почетными гостями, они отправились за кулисы поздравить вновь избранного президента Картера. Сэму доставил большое удовольствие тот факт, что его тепло приветствовали многие знаменитости, в то время как почти никто не поздоровался с Джоном и Йоко. Лорин Бэколл, соседка Леннонов по Дакоте, даже приветливо расцеловалась с ним, при этом холодно бросив Леннонам: "Привет, Джон и Йоко!" "Вы, может быть, помните меня, – произнес Джон, когда его представили президенту Картеру. – Я бывший Битл". Президент помнил – но не более того. По странной иронии судьбы, где бы ни появлялись в эти дни Джон и Йоко, им всюду предлагали кокаин. Но Ленноны не собирались ставить под угрозу вновь обретенную респектабельность и категорически отказывались принимать наркотики прилюдно. Джон вернулся в Нью-Йорк усталым, но счастливым и гордым от того, что новая администрация приняла его столь же охотно, сколь отчаянно предавало анафеме предыдущее правительство. Джон делился впечатлениями о своей поездке в столицу, точно ребенок, побывавший в цирке, и гордо демонстрировал приглашение из Белого дома с выгравированной на нем золотой печатью. Он даже позвал соседей, Кэй и Уорнера Леруа, чтобы показать им видеозапись церемонии, на которой пару раз промелькнули и их лица.  



 

ЙОКО ТЕРЯЕТ ЛИЦО

 

В 1977 году Йоко Оно, которая прежде слыла в Японии паршивой овцой, захотела реабилитировать себя в глазах соотечественников. Она поставила себе целью вернуться на родную землю и занять в высшем обществе место, достойное женщины, сумевшей спасти распадавшийся брак, родить сына и успешно заняться бизнесом. Она объяснила Джону, что было бы большой ошибкой не дать Шону возможности заявить свое право на наследство. В конце концов, у мальчика столько же японской крови, сколько и английской. (При этом не следует забывать, что воспитывали его как чистокровного американца.) Если мальчика в раннем возрасте не свозить на родину матери, ему в дальнейшем будет трудно приобщиться к культуре этой страны. Еще важнее для Йоко было то, что Шона могли не признать полноправным членом клана, и это бы означало, что он не сможет в будущем претендовать на свою долю фамильных драгоценностей и недвижимости. В силу всех этих причин Леннонам было необходимо отправиться в Японию и пробыть там по меньшей мере пять месяцев, живя по высшему разряду, что предполагало немалые расходы. К счастью, они могли оформить свое пребывание в Японии как деловую поездку. Джон не имел ни малейшего желания туда ехать, а тем более так надолго. Ускоренных курсов было, конечно, недостаточно для того, чтобы научиться говорить по-японски, а кроме того, поездка лишала его возможности отдохнуть на море. Тем не менее он привычно уступил настойчивости и решительности своей жены. Всю весну Йоко провела, готовясь к летней кампании. Она стремилась устроить так, чтобы каждое появление Джона в обществе сопровождалось толпой журналистов и фоторепортеров, как несколько лет назад это было в Англии и в Америке. Для этого им было необходимо постоянно держать на самом высоком уровне планку своего звездного статуса. В этой связи элементом первостепенной важности становилось ежедневное появление на людях в новом наряде. Необходимость всем троим пять месяцев ежедневно переодеваться порождала потребность в целой Фудзияме шмоток. При этом одежду необходимо было купить в Нью-Йорке. К счастью, рядом оказался Джон Грин, которому и поручили завершить закупку одежды и быть готовым по первому требованию отправить в Японию пополнение ленноновского гардероба. Вторым важным моментом было размещение. Йоко настаивала на том, чтобы они остановились в императорских или президентских апартаментах лучшего токийского отеля "Окура". Но вся проблема заключалась в том, что эти дорогие номера, стоившие около тысячи долларов в сутки, пользовались большим спросом у богатых людей и компаний, которые зачастую заказывали их за год вперед. Йоко поставила себе задачу так организовать пребывание в Японии, чтобы каждый раз, когда им придется освобождать занимаемый номер, это выглядело так, будто у них на это время другие планы. Йоко мало заботило, чем будет заниматься семья в Японии в течение пяти месяцев. Но она твердо знала, чем будет занята сама. Не стоит и говорить о том, что за всеми этими приготовлениями внимательно следили медиумы миссис Леннон. На кухне в квартире была установлена горячая линия таро, и Джон Грин ночевал здесь в течение всего лета, чтобы, не дай Бог, не пропустить послеполуденного звонка Йоко, который раздавался примерно в три утра по нью-йоркскому времени. Ёсикава вычислил, что наиболее благоприятным моментом для отправления Джона, Шона, Масако и Ниси Фумия Саимару, слуги Джона, был конец первой недели мая, в то время как Йоко предстояло выехать только пять дней спустя. К месту назначения все должны были прибыть с юга, то есть пролететь через всю Японию, совершить посадку в Гонконге, а затем снова – уже всем вместе – вылететь в Токио. Джон довольно легко перенес утомительное путешествие. На фотографиях, которые Ниси сделал в Гонконге, он выглядел помолодевшим и счастливым. Однако, когда вся семья добралась до Токио, в отеле "Окура" произошла накладка, и первые дни Леннонам пришлось провести в не слишком престижной обстановке. Но вскоре Йоко поняла, что впереди ее ожидает нечто похуже. Дело в том, что, не удосужившись предупредить об этом Джона, она договорилась о пресс-конференции. Когда же пришло время проинформировать мужа, он наотрез отказался встречаться с журналистами. Йоко пообещала японским журналистам настоящую сенсацию. На самом деле речь шла о туманном проекте сочинения мюзикла для постановки на Бродвее, о котором Джон ничего не знал. После многочасовых дискуссий, постоянно прерываемых звонками Джону Грину, Леннон согласился объявить журналистам, что когда-нибудь в будущем, возможно, он сочинит что-то в этом роде. Журналисты были разочарованы и оказали Леннонам подчеркнуто холодный прием. Но это уже не имело значения. Следующую партию Йоко разыгрывала со своей матерью. Она ожидала от нее звонка, не желая делать первый шаг. Но проходили дни, а телефон безмолвствовал. Йоко обратилась за советом к Грину, который порекомендовал ей действовать самой. Мать по характеру ни в чем не уступала дочери, и когда Йоко поинтересовалась, почему та не позвонила, пожилая женщина ответила, что, не дождавшись известий от дочери, решила, что ее приезд перенесен. А поскольку лето было в самом разгаре, она приняла приглашение друзей погостить за городом. И, как назло, уезжала именно теперь, так что с Джоном и Йоко могла повидаться лишь в августе. Йоко стала настаивать, что они приехали в Японию исключительно для того, чтобы повидаться с госпожой Оно и что такому занятому человеку, как Джон, нелегко провести в ожидании целых два месяца. Мать ответила, что Джон, кажется, достаточно богат, чтобы не работать, а Йоко вполне может себе позволить столько раз летать из Америки в Японию и обратно, сколько ее душе угодно. И предложила прислать в Токио трех маленьких дочерей Кейсуке, брата Йоко, которые могли бы поиграть с Шоном и составить компанию Джону в ожидании того момента, когда вся семья соберется вместе. Одним ударом пожилая леди разрушила планы, которые строила Йоко: у нее на руках оказались три девочки восьми, десяти и двенадцати лет, которые были слишком велики, чтобы играть с Шоном, но зато размещение которых в "Оку-ре" стоило огромных денег. Очень скоро Джон помрачнел и стал отказываться ходить на светские мероприятия. День за днем он сидел в огромном номере, тупо уставясь в телевизор. Как-то вечером они с Йоко ужинали в одном из шикарнейших токийских ресторанов. Едва усевшись, Джон, окинул презрительным взглядом сидящих в зале богатых и элегантных хозяев жизни и громко провозгласил: "А ты знаешь, то, что говорят о японцах, правда! Они и впрямь все на одно лицо!" Йоко была в ужасе. Она отдавала себе отчет в том, что все находящиеся в зале легко могли понять, что сказал Джон. Отчаянно шепча, она взмолилась, чтобы он говорил потише и вообще попридержал язык. В ответ Джон продолжил свою издевательскую речь на той же громкой и провокационной ноте: "Как им больше нравится, чтобы их называли – "желтолицыми" или "косоглазыми"?" Это было уже слишком. Йоко выскочила из-за стола и потащила Джона к выходу. Когда Йоко рассказала о случившемся Джону Грину, тот предположил, что Джон страдает от того, что не чувствует себя свободным. Может быть, стоит предоставить ему побольше свободы? "Купи ему мотоцикл", – посоветовал ясновидец. Через пару дней Грину позвонил Джон. "Ты чего это там еще выдумал? – рявкнул он. – Теперь мы все катаемся по улицам на мотоциклах, как на хреновом параде! Я, Йоко, три ее племянницы и служащий отеля на мотоцикле с коляской, в которой сидит Шон!" Когда подошло время освобождать заказанные кем-то прежде них роскошные апартаменты, Джон отказался, заявив, что если администрация гостиницы желает их отъезда, пусть попытается выселить их силой. И тогда Йоко, по совету матери, арендовала по безумно высокой цене временно пустующий роскошный дом своего брата Кейсуке, расположенный в живописном горном районе. Если Джон предполагал, что, переселившись в горы, покинет современную Японию, созданную по западному образцу, и переместится в древнюю страну, то его ожидало жестокое разочарование. Несмотря на то, что окрестности Каруидзавы изобиловали хорошо сохранившейся горной растительностью, сам город, основанный американскими миссионерами, больше походил на дурную имитацию Бар Харбора и кишел туристами, рыскавшими в поисках блинов с кленовым сиропом. Каждый вечер Йоко вытаскивала Джона из дома, и они направлялись в гости к какой-нибудь бывшей однокласснице Йоко. Во время этих светских визитов Джон вел себя очень любезно – особенно если ему удавалось найти кого-нибудь, с кем можно было поболтать по-английски. Йоко трещала по-японски, как из пулемета, что не мешало окружающим смотреть на них обоих, как на диковинку. К началу августа напряжение, возникшее из-за продолжительного пребывания в абсолютно чуждой среде, раздражение, вызванное тем, что Йоко обращалась с ним, как с неразумным ребенком (она взяла в привычку делать что-то "для его же блага", например, прятать сигареты), и чувство тревоги, возникшее при виде сотен тысяч долларов, выбрасываемых на всякую ерунду, привели Джона к тому, что он впал в глубокую депрессию. Однажды ночью Джон Грин проснулся от сигнала "SOS". "По-моему, Джон сходит с ума! – задыхалась Йоко. – Он ни с кем не разговаривает и, кажется, вообще ничего не слышит. Иногда он просто стоит в углу и стонет. Это ужасно. Я знала, что ему здесь не нравится. Но мне казалось, что стоит немного подождать, и он привыкнет. Кажется, испытание оказалось для него слишком сильным. У него и без того довольно хрупкое сознание, ты же знаешь. Похоже, на этот раз он сломался!" А через несколько дней Грину позвонил Леннон. На вопрос, что с ним, Джон ответил: "Я был мертв! Йоко убила меня; это место убило меня; эти проклятые японские племянницы убили меня". Позднее Леннон так рассказывал Грину о том, что случилось: "Я мог валяться на кровати весь день, ни с кем не разговаривал, ничего не ел, просто отключался. Я снова начал ощущать, что распадаюсь на части. Я чувствовал себя волшебным замком, заполненным привидениями, проходившими через меня, ненадолго задерживаясь, а затем уступая место другим. И тогда я понял, с какой задачей мне необходимо справиться: я должен был быть всеми этими людьми одновременно. Но я не мог все время оставаться таким. Когда я становлюсь кем-то одним, я забываю о других и не знаю, как остановиться. Мне не хватает умения, магии, чтобы поддерживать это постоянное перетекание из одного состояния в другое. А мне это так необходимо, потому что вся хитрость и заключается именно в том, чтобы меняться". Вероятно, многие жены отказались бы от своих планов, если бы увидели, что доводят мужа до состояния психического срыва. Но только не Йоко Оно. Она решила, что Джону нужно отвлечься. Сначала она вызвала на подмогу Джона Грина, а затем Эллиота Минца, которому предложила 30 тысяч долларов с тем условием, что он бросит все свои дела и вылетит в Японию первым же самолетом. Вечером 24 августа, приготовив традиционные подарки, разложенные в номере, заказанном для Минца в отеле "Мампеи", Джон Леннон сел за печатную машинку и принялся за письмо, адресованное самому себе и написанное в виде дневника. Стоит прочесть первые несколько строк письма, которое Джон отправил по почте в Нью-Йорк, как начинаешь ощущать спокойную, интимную атмосферу, царившую в душе человека, замкнутого в самом себе. Ты словно оказываешься по другую сторону зеркала, отражающего обычного Джона Леннона, направляясь в мысленное пространство, откуда он черпал материал для своих песен. Он переходит от одной мысли к другой, опираясь на все, что видит и слышит вокруг, чтобы глубже проникнуть в самого себя. Он размышляет об одиночестве, которое всегда сопровождало его. Рассуждая о том, что одиночество вообще-то нравится ему, он с иронией замечает, что тем не менее всегда стремился "к чему-нибудь примкнуть", даже если "в глубине души... не любил людей". Он ощущает себя "виноватым и чужим", но понимает, что это всего лишь симптомы нервного расстройства, потому что "у толпы никогда не получалось ничего, заслуживающего внимания". Так что нет ничего дурного в том, чтобы находиться в Японии, поскольку для приверженца солипсизма любое новое место похоже на предыдущее, а жизнь – сплошное "дежа вю" с единственной разницей, что чем старше ты становишься, тем более медленным делается ритм твоей жизни. Прежде чем покинуть Японию, Ленноны устроили еще одну пресс-конференцию, которая состоялась в отеле "Окуpa" 11 октября. На ней присутствовал лишь один представитель западной прессы – корреспондент журнала "Мелоди Мейкер", который отметил, что на большую часть вопросов отвечала Йоко. Джон выглядел очень торжественно: черный костюм, белая рубашка, серый перламутровый галстук и классическая стрижка. Единственным заявлением, прозвучавшим из его уст за всю встречу, было следующее: "Мы решили посвятить себя главным образом нашему ребенку до тех пор, пока не почувствуем, что имеем право заниматься другими вещами, выходящими за рамки семейных обязанностей". Когда репортер из "Мелоди Мейкер" подошел к Леннону после окончания пресс-конференции, Джон откровенно признался: "На самом деле нам нечего сказать". Подобно тому, как Джон вылетел на Восток на пять дней раньше, чем Йоко, теперь она улетела в Нью-Йорк первой, причем избрав кратчайший путь. Леннон остался в "Окуре" вместе с Шоном, Минцем и Ниси и стал ждать сигнала к отправлению, который мог поступить только после того, как Йоко проконсультируется с Есикавой. Дни шли за днями, и на Джона опять накатила депрессия, как случалось всякий раз, когда он оказывался вдали от "мамочки". А тем временем в Нью-Йорке Йоко изливала свои обиды Марни Хеа. Своим поведением Джон свел на нет все усилия Йоко. Джон заставил ее потерять лицо, причем сделал это самым болезненным образом. Йоко пребывала в восторге, получив приглашение на прием, который давали представители высшего японского сословия в честь Леннонов. Особенно ценным было то, что приглашение получила и Йоко, а на подобные мероприятия женщин обычно не приглашали, так как обслуживанием гостей по традиции занимались гейши. Но когда Йоко сообщила о великой удаче Джону, он, вместо того чтобы оценить результат усилий жены, отказался от приглашения, заявив, что его познания в японском не соответствуют уровню мероприятия. Йоко обиделась и до отъезда в Америку переехала к матери. Добравшись до Нью-Йорка, она несколько дней вообще не выходила из дому. "Он мне за это заплатит! – кричала она, рассказывая о своих несчастьях Марни Хеа. – Он мне за все заплатит!" Когда Йоко уточнила для Джона маршрут его обратного путешествия, оказалось, что он обречен на двадцатипятичасовое путешествие через Гонконг, Сингапур, Дубаи и Франкфурт, где вдобавок надо было еще и переночевать. Ужаснувшись подобной перспективе, Джон все же не осмелился пойти против магических указаний жены. В глубине души он ей необыкновенно доверял. "Верь ей! Просто верь ей!" – внушал он Минцу, когда тот прилетел к ним в Японию. 

 




Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   21


©netref.ru 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет