Сказка о двух городах a tale of Two Cities New York London



бет9/21
Дата17.05.2020
өлшемі8.49 Mb.
түріСказка
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   21

ЛЮБОВНЫЙ ТРЕУГОЛЬНИК

 

Любовная история, на которую так красноречиво намекал Саймон Напье-Белл, касалась отношений Брайена Эпстайна и Джона Леннона. Однажды за ужином Брайен признался Саймону, что "боится потерять Джона навсегда", однако не сказал почему. Йоко Оно рассказала Марни Хеа, что незадолго до гибели Брайена на Чепел-стрит заехал Джон Леннон. Должно быть, что-то возбудило его, и он, как обычно, заломил Брайену за спину руку, заставив его согнуться пополам. Джон уже готовился перейти к делу – а может быть, и перешел, – когда в комнату вошла Куини, услышавшая возню. Увидев сына, подвергшегося сексуальному нападению, она в ужасе выбежала вон и сразу позвонила в полицию. Джон запаниковал, вскочил в автомобиль и приказал Лесу Энтони отвезти его к Питеру Брауну в Мэйфэйр. Ворвавшись в дом к управляющему делами группы, Джон потребовал, чтобы тот немедленно организовал ему выезд из страны. Тем временем на Чепел-стрит прибыла полиция. Представителей власти встретил Брайен. Тщательно выговаривая слова с безупречным акцентом жителя лондонского Вест– Энда, он объяснил, что тревога была ложной: его мать, неважно чувствующая себя после недавней смерти мужа, не поняла, что происходит, когда застала сына за дружеской возней со старым приятелем. Брайен принес полисменам свои извинения и выпроводил их за дверь. Общаясь с прессой после смерти Брайена, Джон взял на вооружение одну из идей махариши, который провозгласил, что смерть есть не что иное, как врата на пути к лучшей жизни. Но в сердце у него поселился страх. В течение многих лет Брайен в каком-то смысле заменял ему мать, защищая и оберегая его от любых проблем. Теперь он был мертв. "Я пришел в ужас, – признался Леннон позднее. – Я решил, что нам кранты!" Скорее всего, про себя он думал: "Мне кранты!" Он опять оказался брошенным человеком, от которого ждал любви и защиты. Леннон настолько идентифицировал Брайена с Джулией, что после его смерти, так же как и после смерти матери, организовал сеанс спиритизма, на котором, кроме медиума, присутствовали все члены "Битлз", причем никто из них никогда не проронил ни слова о том, что там произошло. В столь критический момент было естественным, что Джон обратился за поддержкой к Йоко, поскольку уже тогда он верил в ее необычайную мудрость и силу и был уверен в том, что она поможет решить все его проблемы. Привязанность к молодой женщине стала настолько сильной, что его уже не удовлетворяла неопределенность существовавших между ними отношений. И он попросил ее принять решение. Йоко как раз в тот момент переживала не менее серьезный кризис, который непосредственно угрожал ее жизни. Она рассказала кузине Тони Джоди Фридиани, которая заехала к Коксам, будучи проездом в Лондоне, что все последнее время жила в постоянном страхе за свою жизнь и за жизнь дочери. Тони начал проявлять жестокость. Йоко мечтала уйти от него, но боялась завести об этом разговор, опасаясь, что он попросту ее убьет. Через неделю Джоди собралась поехать на знаменитый эдинбургский фестиваль, а когда в начале сентября вернулась в Лондон, чтобы пересесть на самолет до Штатов, решила заехать попрощаться с Тони и Киоко. Она застала Тони в одиночестве. "Где Йоко?" – спросила Джоди. "Она с Джоном Ленноном", – горько ответил Тони. Йоко уехала не просто провести с Джоном вечер. Ее не было уже так долго, что Тони успел поменять дверные замки. До сих пор Джон и Йоко встречались лишь от случая к случаю, предаваясь любовным играм на заднем сиденье лимузина или просто разговаривая по душам. Тот оборот, который приняли события, придал их отношениям более официальный характер. Тони смотрел сквозь пальцы на то, что Джон был любовником Йоко, а Джон в обмен на это щедро оплачивал творческие потуги Тони и Йоко. Естественно было думать, почему бы Джону и Йоко не покончить со своими неудачными браками раз и навсегда. Но они еще не были к этому готовы. Джон, которому не терпелось начать новую жизнь, опасался неизбежного скандала при разводе с Синтией. А Йоко, несмотря на все свои проблемы, прекрасно понимала, что, оказывая слишком большое давление на любовника, рискует навсегда его потерять. Что же касается Тони, то он хоть и не желал мириться со складывающейся ситуацией, но не видел другого выхода, ибо ему уже грозила тюрьма. А имея за спиной такого ангела-хранителя, они с Йоко безбоязненно могли готовить новый проект. Выставка "Половина ветра", проходившая в галерее Лиссон с 11 октября по 14 ноября, стала самым амбициозным проектом Коксов. И если множество выставленных на белых подставках предметов – таких, например, как обычная бутылка, озаглавленная "Песнь флейты для Джона", или композиция из четырех ложек из нержавейки, названная "Три ложки", – не представляли особого интереса, то три отдельно созданных "среды обитания" предлагали вниманию посетителей лондонской галереи совершенно незнакомую доселе художественную концепцию. Первая из них, которая называлась "Зал половины весны", располагалась на втором этаже галереи и содержала большое количество экспонатов, представлявших собой половины различных предметов обихода: половина кровати с половиной подушки, укрытая половиной одеяла, стоящая рядом половина стула. Полубезумный дизайнер обставил комнату половиной радиоприемника, половиной гладильной доски, а также половиной шкафа, где на полках стояли полукастрюли, полусотейники и полчайника. В подвале находилась среда обитания, которую они демонстрировали еще в Нью-Йорке, называвшаяся "Камень". Основная идея заключалась в том, что посетитель должен был залезть в большой черный мешок и раздеться. Скрюченная фигура напоминала снаружи черный камень вроде тех, что можно увидеть в садах дзен. Третья среда – "Двор" – являлась, скорее, хэппенингом. Чтобы попасть сюда, посетитель должен был пройти вдоль белой линии, которая вела от галереи до ближайшего питейного заведения, выпить чего-нибудь освежающего, а затем вернуться тем же путем в галерею, где в одной из комнат в углу, скрестив ноги, сидела Йоко. Перед ней стоял поднос, на котором лежали ключи с этикетками: "полгода", "полслова", "ползвука шагов". Каждому подошедшему к ней Йоко говорила: "Выбирайте ключ, и я прошепчу вам на ухо послание". Обычно послание состояло из одного слова на японском языке. Единственными предметами в этой комнате были большие пустые химические сосуды, расставленные на полке. Если верить каталогу, Джон Леннон предложил Йоко продать другие половины использованных экспонатов, засунув их в бутылки. Поэтому на сосудах, стоявших на полках, были наклеены соответствующие этикетки: "Полстула", "Полкомнаты", "Полжизни" и так далее. Это была самая остроумная идея всего шоу. После выставки в галерее Лиссон Джон Леннон все чаще стал появляться у Коксов, заставляя дергаться Тони. "Вначале Тони сам подталкивал Йоко на охоту за Джоном, – объяснял Дэн Рихтер, – но когда он увидел, что их отношения стали принимать серьезный оборот, ему это не понравилось". Тем не менее Тони и Йоко продолжали работать вместе. Незадолго до Рождества они приняли участие в Международном кинофестивале в бельгийском городе Нокке-ле-Зут, где представили свои "Задницы". Здесь они познакомились с воинствующим хэппенингистом Жан-Жаком Лебедем, который принял решение саботировать своими хэппенингами "все, что имеет отношение к культуре". Собрав единомышленников, среди которых были Йоко и Тони, он предстал перед жюри вместе с целой толпой обнаженных и голозадых участников фестиваля, державших в руках листы бумаги с номерами, под которыми они принимали участие в конкурсе, в надежде спровоцировать членов жюри на какую-нибудь дискредитирующую выходку. Кроме того, Йоко, не удовольствовавшись тем, что члены ее семьи неизбежно должны были увидеть ее голой на страницах хотя бы одного из многочисленных периодических изданий, освещавших это мероприятие, воспользовалась случаем послать родственникам необычный сувенир. Случайно столкнувшись с японским кинокритиком Сигеоми Сато, она вручила ему флакон с желтоватой жидкостью и попросила отвезти его в Японию. "Что это?" – спросил ничего не подозревавший критик. "Моя моча", – чуть помедлив, ответила Йоко. В конце осени и в начале зимы "Битлз" были заняты тем, что рыли колодец под названием "Magical Mystery Tour". В нем им предстояло утонуть. Идея шоу возникла в неугомонном мозгу Пола в тот момент, когда он пролетал над Соединенными Штатами в апреле 1966 года. Продиктовав основные мысли Мэлу Эвансу, он представил проект остальным членам группы, которые отнеслись к нему без особого энтузиазма. Что касается Джона, то он был просто взбешен: "Я чуть не подавился, когда услышал, как он обделал все это дело с Мэлом Эвансом. А затем он заявляется и говорит: "Вот что мы теперь будем делать. А ты сочиняешь вот эту часть". Джон был абсолютно уверен, что "Magical Mystery Tour" полностью повторял историю с "Сержантом Пеппером", только на этот раз эксперимент, который затеяли "Битлз", выходил за рамки чисто музыкального действа, где они чувствовали себя на высоте, и касался того вида искусства, в котором они практически ничего не смыслили. Понимая, что поклонники уже давно испытывали потребность увидеть "Битлз", Пол собрал всех партнеров у себя дома 1 сентября, чтобы обсудить вопросы, связанные с будущим группы. Джон полностью погрузился в создание "Таинственного путешествия" и в течение нескольких месяцев упорно трудился как автор, исполнитель, режиссер и монтажер. Его основным вкладом в этот проект стала композиция "I Am the Walrus". Знаменитый текст песни он написал, вставив в пишущую машинку лист бумаги, на котором время от времени, когда им двигало вдохновение, печатал одну или несколько строк. Как же далека была эта терпеливая, пассивная манера работать от времен "Тин Пэн Элли", когда он хватался за любые американские новинки, расчленял их, а затем склеивал на скорую руку, точно песенный кузнечных дел мастер. Теперь он научился спокойствию и черпал вдохновение в средствах массовой информации, превратив свой мозг в лист бумаги, на который наклеивал вырезки из радиопередач, телерекламы, газетных заголовков, сирен "скорой помощи", детского лепета – из всего того, что составляет обычную жизнь обычных людей. Когда возникала необходимость написать текст, он забрасывал крючок в эту кучу накопленного материала и извлекал оттуда на свет Божий те немногочисленные драгоценные образы, которые были ему нужны. Такая манера работать была органична для Леннона, "I Am the Walrus" продемонстрировала творческие возможности Леннона, влияние Льюиса Кэрролла, детских воспоминаний, уличных шумов, плюс акустический коллаж и неизбежный мерси-бит. Вступительная часть выглядела мрачной. Достойная оперы в стиле поп, она напоминала саундтрек к какому-нибудь черно-белому фильму конца сороковых, такому, как "У причала", где вступительные титры идут на фоне заброшенных доков и ржавых барж. На все это накладывался глубокий и трагический звук, искаженный громкоговорителями старого кинозала. Затем поднимался резкий, вибрирующий, ледяной и в то же время неотразимый голос Леннона, больше похожий на мелодичный речитатив, чем на пение, поскольку ему было совершенно наплевать на мелодию, когда удавалось написать текст такой силы. Леннон был снова охвачен гневом. Он иронизировал, проклинал, бросал вызов, сыпал насмешками. Нигде более он не достигал такого идеального равновесия между языком как средством выражения мыслей и языком – инструментом действия. Без труда можно представить себе гримасы и лихорадочные жесты, которые он производил, выплевывая в микрофон каждое слово. Эта песня вскрыла, помимо всего прочего, и массу противоречий, в которых запутался автор. Не потому ли он сначала набрасывается на экспертов-медиков, осуждающих курение травки, в то время как наркоманы покатываются со смеху, а затем вдруг начинает издеваться уже над теми, кто тонет в дыму косяков и чей смех тотчас затихает? Крабообразная рыба-мегера и секс-богиня Брижит Бардо сливаются воедино от всплеска подростковой ярости Джона. Наконец, в "Морже" Леннон впервые приоткрыл дверь, ведущую на чердак его разума, где он всю жизнь собирал коллекцию гротескных образов, которых прежде выпускал из себя, рисуя монстров на бумаге. Столь гневная песня требовала передышки, которую и предоставил Леннон, сочинив одну из своих самых лирических мелодий, ставшую островком пасторального покоя посреди душевной бури. Образ домашнего сада не только позволял спрятаться от предшествовавшего оскаленного рыка, но и явился как бы переходом к ревущим, булькающим звукам, которые издавал уже сам Морж. Закончив запись этой песни, Леннон перечитал балладу "Морж и Плотник", включенную в сборник "Зазеркалье", и только тогда понял, что исказил стихотворение Льюиса Кэрролла: "Я только позже осознал, что Морж был на самом деле большим и жирным капиталистом, который сожрал всех устриц". Кстати, не исключено, что, сочиняя эту песню, Джон подсознательно думал о другом здоровом, толстом, черном любителе морской пищи с большими белыми клыками – об одном из самых любимых певцов Леннона в течение всей его жизни – Фэтсе Уоллере (иначе говоря, о "Морже"), авторе классической "I Want Some Seafood, Mama!"* (Еще одно прозвище, которое берет себе Джон в этой песне – "Eggman", то есть "Человек-яйцо", звучит как явная ассоциация пищи и секса, поскольку так Леннон называл Эрика Бердона из группы "Энималз", который прославился тем, что обожал разбивать сырые яйца о тела девушек, с которыми занимался любовью.) В финале "Моржа" блестяще использован звуковой монтаж. Никогда еще Леннон не демонстрировал такой игры воображения и такой техники исполнения. Силу этого произведения обусловило не только богатство используемых средств – симфонический оркестр, двадцатиголосый хор и даже не "Шекспировский цирк" Би-би-си. Искусство заключалось в самой композиции, выполненной в виде звукового путешествия, поиска музыкальных образов на радиоволнах. В "I Am the Walrus" Джон Леннон наконец нашел те художественные выразительные средства, которые идеально ему подходили, и добился оптимального баланса между свойственным ему состоянием летаргии и творческими потребностями.

 

"ДОРОГОЙ АЛЬФ, ФРЕД, ПАПА, ОТЧЕ, ОТЕЦ, КТО БЫ ТЫ НИ БЫЛ"



 

Вскоре после того как 9 октября 1967 года Джон Леннон отметил свое двадцатисемилетие, он совершил один из свойственных ему импульсивных, противоречивых поступков – пригласил в Кенвуд своего отца. Учитывая все, что он рассказывал о "подлом Альфе", это было тем более удивительным, что всем была известна история, которая произошла после того, как они вновь встретились в апреле 1964 года. После семнадцатилетнего отсутствия Фредди Леннон вновь возник из небытия, побуждаемый братом Чарльзом и коллегами по работе опровергнуть потоки лжи, распространяемые по его поводу в прессе. Встреча, которую организовали два журналиста из "Дэйли скетч", состоялась в гримерной театра Скала, где "Битлз" снимали "A Hard Day's Night". Джон испытал необычное впечатление, когда увидел человека, чье лицо наглядно демонстрировало ему, что может стать с его собственным лицом через тридцать лет, если от него отвернется удача. И хотя Фредди удалось сохранить некоторую вальяжность, он потерял почти все зубы и стал похож на бродягу. Тем не менее во всем остальном он удивительно походил на Леннона: длинный прямой нос, маленькие миндалевидные глаза, густые брови, узкий, тонко очерченный рот, квадратный подбородок и то же выражение лица. А когда Фредди открыл рот и заговорил, все услышали голос Джона, слегка окрашенный напевным ливерпульским выговором. Что же касается Фредди, то он увидел в Джоне Джулию. "Он напомнил мне свою мать, – рассказывал Фредди. – Ее лицо принимало такое же замкнутое выражение, когда она на кого-то сердилась... Я протянул ему руку, но Джон лишь что-то проворчал и с подозрением спросил: "Чего тебе?" Видя его враждебность, я ответил, что мне ничего не надо, но он настаивал: "Раньше тебе не было до меня никакого дела, зачем же ты заявился сейчас?" Наверное, он решил, что я пришел просить у него денег, и тогда я спросил: "А разве недостаточно просто быть твоим отцом?" Вскоре отец и сын разговорились. Фредди не утратил прежней joie de vivre*(* Радость жизни (фр.).) и принялся с юмором рассказывать о своей жизни, время от времени перемежая речь двусмысленными шуточками. Однако Леннону пора было уезжать на Би-би-си. На следующий день он с большим воодушевлением рассказал о Фредди Питу Шоттону. "Я рад, что встретился с ним! – заявил Джон. – Он очень забавный. Такой же чокнутый, как и я!" Яблоко от яблони. Эта идея, поселившаяся в голове у Джона, стала положительным полюсом далеко не однозначного отношения к вновь обретенному отцу. И тем не менее отрицательный полюс оказался сильнее. Вероятно, именно поэтому он не стремился вновь увидеться с отцом после той первой встречи. Время от времени Джон посылал ему немного денег. Но главное, его чувства продолжали пребывать в сильном беспорядке, поскольку даже в письмах он не знал, как обратиться к отцу, и поэтому начинал их так: "Дорогой Альф, Фред, папа, отче, отец, кто бы ты ни был". Год спустя Фредди, который работал теперь в гостинице недалеко от Эшера и зарабатывал 10 фунтов в неделю плюс бесплатное проживание и питание, заявил одному из журналистов: "На жизнь я не жалуюсь. Просто хотелось бы, чтобы со мной считались... Я очень хотел бы познакомиться с невесткой и малышом. Было бы неплохо еще раз увидеться с Джоном и объяснить ему кое-что". Этот призыв вызвал бурную реакцию Джона, который решил, что отец "шантажирует" его при помощи прессы. В это же самое время некий энергичный агент компании "Гордон Миллз Организейшн" (которая была менеджером Тома Джонса, Энгельберта Хампердинка и многих других артистов) по имени Тони Картрайт убедил Фредди Леннона подписать с ними контракт и выпустить пластинку. Записав на диск приукрашенную историю, озаглавленную "Это моя жизнь", Фредди осуществил свою давнюю мечту, на которую Джон отреагировал с присущей ему двойственностью. Втайне заслушиваясь этим рассказом у себя дома в Кенвуде, он одновременно строил вместе с Брайеном планы, нацеленные на то, чтобы навсегда убрать с английского и американского рынков "неуместное" использование имени Леннон. Такое поведение оскорбило Фредди Леннона, чей темперамент и острый язык были отнюдь не слабее, чем у сына. Как-то февральским днем 1966 года Джон открыл дверь своего дома и буквально столкнулся с отцом, которого на этот раз сопровождал Тони Картрайт. Джон, который терпеть не мог агента из "Гордон Миллз", захлопнул дверь у них перед носом, а через несколько недель сурово обрушился на отца в очередном интервью. Тогда в дело вмешался младший брат Фредди, Чарльз. Он написал Джону длинное письмо, в котором потребовал перестать слепо доверять вранью Мими и выслушать правду о своем детстве. Он рассказал ему все: историю неверности Джулии, незаконнорожденной сестры, трагедии, разыгравшейся в Блэкпуле. Джон не ответил, но в глубине души он понимал, что это правда. В октябре 1967 года, когда Фредди вновь переступил порог дома в Кенвуде, его сопровождал Лес Энтони, а Джон принял старика с распростертыми объятиями. Несколько удивленный столь резкой переменой, Фредди постарался не упустить возможность и предложил Джону пригласить дядю Чарльза, у которого близился день рождения. В мгновение ока этот давно забытый родственник был доставлен пред светлые очи Джона, который приветствовал его возгласом: "С днем рождения, дядя Чарли!" И прежде чем пораженный Чарльз смог вымолвить хоть слово, Джон продолжил: "А правда, клллассный у меня старикан?" При виде подобного проявления сыновней любви Чарльз совсем лишился дара речи. "Ты что, не слышал, что я сказал?" – спросил Джон. "Я столько лет ждал этого, Джон", – ответил Чарльз, обретя, наконец, способность говорить. Пока мужчины разминались пивком, женщины трудились на кухне. Фредди приехал вместе со своей подружкой Полин Джонс, девятнадцатилетней студенткой университета, которая устроилась подработать на каникулах в "То-би Джаг", где и познакомилась с этим симпатичным работником кухни, который сразу завоевал ее сердце. Полин явно нуждалась в мужчине, способном заменить ей недавно умершего отца, но помимо этого Фредди оказался самым веселым и обаятельным из всех, с кем она до этого встречалась. Полин, симпатичная и очень умная девушка, заняла в жизни Фредди то место, которое когда-то принадлежало Джулии. Можно себе представить, какое впечатление это произвело на Джона Леннона! Нет сомнений в том, что ему потребовалось сверхусилие, чтобы не вылететь за дверь и не скатиться к подножию холма, где жил Ринго, с воплем: "Мой папан спит с битловской фанаткой!" Синтия же поняла, что эта девушка поможет ей решить одну проблему. В свете недавно начавшихся отношений между Джоном и Йоко Оно они с Синтией пришли к некоему молчаливому соглашению, в соответствии с которым каждый имел право идти своим путем. Синтия взяла привычку проводить вечера в Лондоне, куда переехала ее мать. И поскольку ей нередко приходилось возвращаться поздно, ей нужна была няня, которая согласилась бы постоянно жить у нее. Поэтому она предложила Полин переехать в Кенвуд, чтобы присматривать за Джулианом и выполнять обязанности секретаря. Когда в конце октября 1967 года Полин Джонс окончательно перебралась к Синтии, она сразу окунулась в мрачную атмосферу, царившую в доме. Среди знакомых распространился слух, что Синтию частенько видят с парикмахером, чей салон находился неподалеку от дома, где жила ее мать. Майлз утверждает, что среди битловских жен прошло некоторое волнение и что они все единодушно встали на защиту Синтии. Когда сплетни докатились до Джона, он подпрыгнул до потолка и стал угрожать разводом. Тогда в дело вмешался Брайен Эпстайн, которому удалось успокоить Джона и спустить дело на тормозах. Полин, которая совсем иначе представляла себе семейную жизнь, была удивлена тем, что почти все время оставалась одна. Фредди провел в этом доме три долгих недели, в течение которых ему едва удавалось повидаться с Джоном, постоянно занятым работой над "Magical Mystery Tour" и над выставкой Йоко, после чего перебрался в Кью, где Джон снял для него небольшую квартиру. Кроме того, он положил ему за счет "Битлз" содержание из расчета двенадцать фунтов в неделю, что соответствовало его последней зарплате в отеле. Что же касалось самих Джона и Синтии, то они редко бывали дома и вели себя, как привидения. "Как только Джон появлялся, он тут же уходил в себя, – вспоминает Полин. – Он пребывал в постоянном напряжении и был не способен общаться с кем бы то ни было. Он просыпался в десять, молча съедал завтрак, приготовленный кухаркой, садился в свой "роллс" и уезжал в Лондон, откуда возвращался только поздно вечером. Было очевидно, что Синтия страдала от такого отношения, но вскоре у нее появилась собственная жизнь... Она стала возвращаться даже позднее Джона и, чтобы не беспокоить его, укладывалась спать в комнате для гостей. Когда же она возвращалась раньше, Джон приезжал очень поздно и ночевал в соседней комнате. Они почти никогда не делили супружеское ложе". После Рождества Полин решила уехать из Кенвуда, так как ей было трудно справляться с избалованным Джулианом, а кроме того, она начала ощущать на себе влияние таинственных вибраций, которыми был насыщен этот дом. Она перебралась к Фредди в Кью, где и находилась в тот момент, когда произошел очередной инцидент, внесший новый разлад в семейство Леннонов. В тот вечер Фредди и Полин отправились в один из ночных клубов, популярных у лондонских рок-музыкантов. Когда Фредди, успевший изрядно набраться, увидел Синтию в обществе мужчины, на него нахлынули болезненные воспоминания о неверности Джулии. Приблизившись к Синтии, старый морской волк прилюдно выдал ей все, что о ней думал. Вершиной красноречия стало заявление о том, что если она столь легка на раздачу своих милостей, то не мешало бы ей уделить хотя бы часть и ему! Синтия пришла в ужас. После этого случая она никогда больше ни словом не обмолвилась с Фредди Ленноном. На следующее утро Джон, которому рассказали об этом скандале, остановился по дороге на работу у дома своего отца. Опасаясь худшего, Фредди отказался ему открыть. Джон бушевал в коридоре перед запертой дверью, крича, что подобные выходки наносят вред его репутации. В конце концов он прокричал в бессилии: "Заткни свою поганую пасть, если не хочешь, чтобы опять пролилась кровь!" Джон успокоился довольно быстро и даже оплатил судебные издержки Полин, которая затеяла тяжбу со своей матерью; он также взял на себя расходы по трехнедельному пребыванию Фредди и Полин в Эдинбурге, которое было необходимо для того, чтобы сочетаться браком вопреки запрету английского суда. А когда у счастливого семейства появился ребенок, Дэвид Генри Леннон, родившийся 26 февраля 1969 года, Джон купил им маленький домик в Брайтоне за шесть с половиной тысяч фунтов. Но в течение последующих трех лет он ни разу не встретился со своим отцом.

 

ПРАВДА ЛИ, ЧТО БОГ ОБИТАЕТ В ДУШАХ СТАРИКОВ?



 

В феврале 1968 года "Битлз" сели на самолет и отправились в Индию, чтобы встретиться с Mахариши у него в ашраме. Приземлившись в Нью-Дели, они пересели в джип, чтобы проделать на нем еще две сотни километров до Ришикеша. А сразу за священным городом, омытым водами Ганга, открывался вид на заснеженные вершины Гималаев. "Город кишел саддуками в шафраново-желтых платьях, послушниками в белом, голыми отшельниками, покрытыми грязью и протягивающими свои чашки в ожидании подаяния, женщинами с оттененными тушью глазами и перепачканными хной ладонями" – так описывала те места журналистка из "Гардиан" Ивлин Росс. Но "Битлз" не довелось полюбоваться настоящей Индией. Они проехали через город без остановок и вскоре достигли – уже верхом на ослах – обрывистой горловины реки, которую преодолели пешком по подвесному мостику, протянутому прямо к деревянным воротам Академии медитации. То, что они обнаружили за воротами, ничем не напоминало хижины, в которых традиционно обретались монахи-индусы: это был современный роскошный отель, построенный по западному образцу, проживание в котором обходилось в 350 долларов в сутки и где каждому из Битлов отвели отдельный коттедж с горячей водой, электрообогревателями и кроватью под балдахином. Паломников, всерьез заботившихся о погружении в духовную жизнь, будили резкими ударами в дверь в три часа утра. Они вставали, ополаскивали лицо водой из священной реки и собирались в большом плохо освещенном помещении, окуренном благовониями, где они должны были меди-тировать в течение двух-трех часов до рассвета; медитация завершалась песнопениями и физическими упражнениями. После легкого вегетарианского завтрака всем надлежало уединиться в одной из многочисленных пещер, вырытых под фундаментом храма, и продолжать медитировать до полуденного приема пищи. В качестве разрядки после утра, посвященного воспитанию духа, паломникам предписывались занятия изнурительным физическим трудом в раскаленной и заполненной паром прачечной или в липких от влаги общественных туалетах. "Я бы не сказал, что это была трудная жизнь, – заявил Ринго в интервью журналу "Мелоди Мейкер", когда вернулся в Англию после десятидневного пребывания в Индии (Ринго не понравилась местная пища, а Морин замучили комары). – Мы просыпались утром – не так чтобы очень рано, – спускались в столовую позавтракать, а потом отправлялись гулять, занимались медитацией или купались. Несмотря на то, что нам все время читали лекции, все это было похоже на каникулы. Если честно, то этот центр медитации – роскошное заведение". А что касается туалетов, то вместо того чтобы их чистить, Джон Леннон изрисовал стены неприличными картинками. С кем же "Битлз" повстречались в ашраме? Основную часть клиентуры составляли богатые шведки – махариши открыл один из своих центров в Мальмё, но встречались также красотки из Калифорнии и известные поп-звезды: Донован, Май Лав из группы "Бич Бойз" (который позднее совершил турне вместе с махариши) и Миа Фэрроу, приехавшая, чтобы прийти в себя после краткого замужества за Фрэнком Синатрой. Все одевались на индийский манер – сари, широкие брюки, туники и сандалии – и вешали на шею жемчужные бусы с колокольчиками, которые позвякивали при ходьбе. На групповой фотографии, опубликованной в журнале битловского фан-клуба, музыканты позировали вокруг низкорослого гуру и светловолосой кинозвезды. Синтия в темных очках и широких цветастых брюках стояла с краю и походила на школьную учительницу на каникулах. С другого края стоял Джон, улыбаясь в бороду. Джону очень понравилась Академия медитации, так как здесь он нашел то, о чем давно мечтал: возможность уединиться, ощущение безопасности, отсутствие каких-либо требований и атмосферу, которая способствовала мысленным путешествиям. Он настоял на том, чтобы его поселили отдельно от Синтии, и занял однокомнатное бунгало, где и проводил бесконечные часы, сидя на старом ковре, брошенном на пол. Во время, которое отводилось медитации, Джон писал песни. "Я старался добиться того, чтобы в голове наступила полная тишина, – вспоминал Леннон, – а песни возникали сами по себе. Это было потрясающе! Они так и рвались наружу!" Примечательно, что песни, родившиеся в обстановке полнейшего душевного покоя, стали по большей части отражением того нервозного и декадентского образа жизни, который вел Джон до поездки в Индию. В песне "I'm So Tired"* говорится об истощении бессонницей как следствии бесконечных "кислотных" путешествий. "Yer Blues" описывает состояние депрессии на грани самоубийства. В "Happiness Is a Warm Gun"** многократно повторяется фраза о необходимости принять очередную дозу. Отправляясь в Ришикеш, Джон взял себя с собой. Во время пребывания "Битлз" в Академии медитации британская пресса продолжала пристально наблюдать за ашрамом и регулярно публиковать об этом газетные репортажи. Если музыкальные журналисты, не заинтересованные в том, чтобы портить отношения с "великолепной четверкой", отнеслись к этому чудачеству вполне уважительно, то все остальные не жалели сарказма по поводу того, что происходило в лагере, и дружно объявили махариши жуликом. "Битлз" встали на его защиту. "Даже Христа сначала убили, прежде чем поняли, что он был Иисусом Христом", – заметил Джон. Вообще-то "Битлз" уже имели возможность узнать об истинных качествах "дергающегося гуру". Накануне отъезда в Индию им стало известно, что махариши вел переговоры с телеканалом Эй-би-си относительно контракта на свое шоу, в котором пообещал участие "великолепной четверки". Когда усилия Питера Брауна, пытавшегося объяснить ему, что об этом не может быть и речи, не увенчались успехом, Пол и Джордж сами полетели в Мальмё, чтобы расставить все точки над “i”: "Битлз" не примут участия в такой передаче. Хитрый лис махариши предпочел избежать лобового столкновения: он улыбнулся и повел себя как терпеливый отец с непослушными детьми. "Они – прекрасные парни, – заявил он. – Они делают меня таким счастливым". Он рассчитывал, что они сделают его еще и сказочно богатым. Существовало правило, по которому все ученики должны были платить ему ежегодный взнос в размере собственного недельного заработка. Эти деньги переводились на счет махариши в швейцарском банке. Теперь, покорив "Битлз", гуру задался целью создать по всему миру сеть центров медитации, которая могла бы охватить миллионы людей. Когда на этот проект ополчились журналисты, гуру объяснил, что именно сейчас ему следует проявить активность, прежде чем он "удалится в молчание". Индийская идиллия быстро подошла к концу. Первыми уехали Пол и Джейн, показав тем самым, что их устраивало далеко не все. Джон тем временем решил пригласить своего большого друга Алекса Мардаса, молодого грека, который завоевал симпатии Джона тем, что объявил себя электронным гением, способным, при незначительном финансировании, создать целый ряд изобретений, которые могут совершить коренной переворот в жизни и карьере "Битлз". Среди проектов, которые он представил Джону, была автомобильная краска, по заказу менявшая цвет, невидимый ультразвуковой занавес, способный защитить "Битлз" от воплей поклонников, электростатические обои, гарантирующие стопроцентную звукоизоляцию, а также искусственное солнце, способное осветить ночное небо лазерными лучами. Несмотря на абсурдность своих выдумок, Алекс был как раз подходящим человеком для того, чтобы разоблачить махариши. Подозрения возникли у него сразу, едва он впервые увидел индуса. Очень скоро Алекс обнаружил, что старик совратил одну из самых симпатичных девушек, приехавшую из Калифорнии. Когда Джон и Джордж отказались поверить этим скандальным обвинениям, Алекс устроил махариши ловушку. Когда учитель уединился с любимой ученицей, Алекс подкрался и стал шуметь возле его бунгало, а затем наблюдал, как тот торопливо выскочил наружу, поправляя одежду, а затем отослал девушку восвояси. Тем же вечером Алекс, девушка, Джон и Джордж собрались, чтобы обсудить ситуацию. Джордж был возмущен и ни о чем не желал слышать. Но Леннон быстро сообразил, что их надули. (Впоследствии одна из первых учениц гуру Линда Пирс рассказала, как он соблазнил ее, когда она, будучи двадцатидвухлетней девственницей, впервые поехала в Индию. "Когда я спросила его об обете воздержания, – вспоминала миссис Пирс, – он ответил, что каждое правило должно быть подтверждено исключением. Мы часто занимались любовью, и мне казалось, что я у него не одна".) В результате ночной дискуссии было решено, что "Битлз" на следующее утро уедут. Алексу было поручено позаботиться о средстве передвижения, а женщинам велено забрать самое необходимое. Предвидя неизбежность скандала, "Битлз" решили спасаться бегством. На следующее утро все собрались перед хижиной махариши. "Я как всегда говорил от лица остальных, – рассказывал Джон, – и я сказал ему: "Мы уезжаем". Он спросил почему, и я ответил: "Ну, если ты действительно в такой гармонии с космосом, то должен знать почему". Махариши взглянул на меня и произнес: "Я убью тебя, сукин сын!" Тем временем Алексу все никак не удавалось столковаться с местными водителями, которые боялись, помогая беглецам, навлечь на себя проклятие махариши. Двоих все же удалось уговорить. Оба автомобиля были в ужасном состоянии и ломались каждые несколько километров. Затем у одного лопнуло колесо, а у шофера не оказалось запаски. Его коллега отправился за помощью. Просидев три часа на жаре в ожидании возвращения Джорджа и Патти, Джон с Синтией уже начали верить в проклятие старого колдуна. В конце концов им на помощь пришли двое индусов, узнавших Леннона. Когда компания добралась до Нью-Дели, Джон с трудом сдерживал ярость. Тем не менее он так боялся "учителя", что пересилил себя и покинул Индию, не сделав никаких заявлений и не объяснив свой поспешный отъезд. Когда Джон Леннон вернулся в Англию, он заявил: "Мы ошиблись, чего уж проще?" Такая манера объяснять собственные ошибки была свойственна Джону. В глубине души он был глубоко разочарован. Джон вел себя как маленький мальчик, который проснулся утром на Рождество и, войдя в гостиную, обнаружил, что Дед Мороз на самом деле был его собственным отцом. Вообще-то Джон был склонен верить в чудеса. Так что он постарался поскорее забыть об этой истории, не отдавая себе отчет, что махариши воистину сотворил с ним чудо: впервые за всю свою взрослую жизнь Джон совсем прекратил пить и употреблять наркотики. В течение нескольких недель он жил в состоянии подъема и за два месяца написал вместе с остальными Битлами тридцать песен, которые составили основу "Белого альбома". Трудно даже вообразить рыночную стоимость тридцати песен "Битлз", написанных ими в расцвете сил! Если махариши и стремился обогатиться за их счет, то, в свою очередь, он обогатил их творческие возможности. Но самое забавное в этой истории то, что именно Леннон, который заставил всю команду "Битлз" уплатить свои взносы гуру, как бы случайно сам забыл это сделать!

 

ОСНОВАНИЯ ДЛЯ РАЗВОДА



 

Уже в самолете на пути в Англию Джон впервые за несколько недель снова напился. Под действием алкоголя накопившаяся в душе ярость прорвалась наружу. Без каких-либо видимых причин он вдруг начал рассказывать Синтии о женщинах, с которыми ему довелось переспать за восемь лет семейной жизни. Он не особенно акцентировал внимание на сотнях девушек, с которыми проводил ночи в гастрольных поездках. По свидетельству Питера Брауна, ему доставляло удовольствие говорить о тех, кого Синтия знала хотя бы по имени. Затем он перешел к тем женщинам, с которыми Синтия была хорошо знакома, и объяснил, что если такая-то однажды без предупреждения заявилась в Кенвуд, а другая повела себя странно за ужином в ресторане, то это потому, что за спиной у Синтии он крутил с ними романы. Своими признаниями Джон, должно быть, стремился разрушить окончательно то немногое, что оставалось еще от их брака, но его попытка закончилась неудачей: он ужасно обидел жену, но ни на йоту не приблизился к разводу. Потерпев неудачу в своем порыве вырваться на свободу, Джон сразу по возвращении вновь стал искать забвения в наркотиках. Он сосал "кислоту" и обкуривался травкой. Пригоршнями глотал амфетамины и упивался виски. Забивал ноздри кокаином и кололся героином. Уяснив, что его вера оказалась тем же наркотиком, он почувствовал, что отныне имеет полное право убрать ногу с тормозов. Через месяц он был уже в таком состоянии, что походил на собственную тень. Как это бывало всегда в периоды обострений, Джону требовалось одиночество, так что через две недели после возвращения из Индии Синтия была вынуждена уехать за границу в обществе Мэджик Алекса и Дженни Бойд (младшей сестры Патти), которые увезли ее в Грецию. Джон выписал к себе Пита Шоттона, заставив его бросить семью и переехать в Кенвуд. Обменяв таким образом жену на друга детства, Джон снова вернулся к "кислотным" играм, в которые играл прошлым летом с Джоном Данбаром. Несмотря на то, что Джон только что публично объявил себя бабником, он уделял женщинам очень мало внимания, проводя все время в обществе приятеля детства. Доказательством тому послужила его долгожданная встреча с Брижит Бардо. "Клллассно!" – воскликнул Джон, когда пресс-атташе компании "Эппл" Дерек Тэйлор сообщил ему, что Б. Б. в Лондоне и сгорает от нетерпения познакомиться с "Битлз". И не переводя дыхания спросил: "А где остальные?" Узнав, что никого из других участников "Битлз" нет в городе, он запаниковал. Ему было явно не по себе, он боялся встречаться с Бардо в одиночку. Дерек Тэйлор предложил пойти вместе с ним, но этого Джону было мало. "А не вмазать ли нам по "кислоте", совсем по чуть-чуть, чтобы в мозгах просветлело?" – завелся он. Это решение стало для них фатальным, так как к тому моменту, когда они подъехали к гостинице "Мэйфэйр", оба были никакие. Предварительно Тэйлор позвонил секретарше Бардо и объяснил, что Леннон только что вернулся после паломничества в Индию, где припадал к ногам махариши Махеш Йоги, и что он чувствовал бы себя более свободно в обстановке, которая напоминала бы ему об этой стране. Когда Леннон появился в гостиной у Брижит Бардо, он очутился в настоящем индийском павильоне: повсюду были разбросаны подушки, комната была наполнена цветами и музыкой в исполнении Рави Шанкара. Но даже знакомая обстановка не помогла Джону преодолеть напряжения и выйти из состояния ступора. Не говоря ни слова, он уселся в позе лотоса и закрыл глаза, будто погрузился в медитацию. Прошло полчаса, а он так и не произнес ни слова. Брижит Бардо была явно не в восторге от такого поведения. Ожидая, что к ней придут все четверо "Битлз", она пригласила несколько симпатичных девушек и планировала свозить всю компанию на ужин в какой-нибудь шикарный ресторан. Теперь же перед ней сидел только один Битл, да и тот явно пребывал в другом измерении. Когда же она попыталась заговорить с Тэйлором, то убедилась, что тот не только не знает ни слова по-французски, но даже и по-английски изъясняется с трудом. В отчаянии она повысила голос и обратилась к зомби, медитировавшему на ковре: "Похоже, что Индия произвела на вас большое впечатление". "Никаких вопросов! – рявкнул Джон. – Почувствуй вибрацию!" Бардо подняла руки вверх и вернулась к беседе с подругами по-французски. Через два часа Бардо предприняла еще одну попытку вывести Леннона из транса и предложила всем отправиться в новомодный лондонский ресторан "Парке". Леннон и Тэйлор пришли в ужас от этого предложения, поскольку "Парке" был крошечным по размерам заведением, которым владели выходцы из Ливерпуля. Если их угораздит появиться там в обществе Брижит Бардо и целой стаи красивых девиц, эта новость появится во всех завтрашних газетах, что будет означать нежелательную рекламу для Леннона и домашнюю сцену для Тэйлора. Поэтому Джон сказал, что не должен выходить из своего душевного состояния, которое может привести его к откровению, и посоветовал Бардо отправиться ужинать со своими друзьями. "Когда вы вернетесь, – пообещал Джон, – я напишу для вас новую песню". Делать было нечего, и Бардо отправилась на ужин в женском обществе. Когда поздно вечером Бардо вернулась в гостиницу, еще не доходя до своего номера, она услышала индийскую музыку. На пороге актриса в изумлении остановилась: в центре комнаты, распластавшись на подушках, точно бродяга на тротуаре, лежал великий Джон Леннон в окружении груды пустых пивных бутылок. А когда она вошла к себе в спальню и увидела валяющегося поперек кровати Дерека Тэйлора, то на какое-то время вообще потеряла дар речи. Сделав над собой усилие, молодая женщина вернулась в салон и принялась что есть силы трясти Леннона. Он с трудом принял вертикальное положение и попытался что-то спеть. Но после нескольких тактов его голова упала на грудь, и он уснул. Рано утром Лес Энтони доставил Джона в Кенвуд, где Пит Шоттон уже приплясывал от нетерпения услышать рассказ о ночном приключении. "Ну как это было? Как?" – накинулся он с расспросами. Джон внимательно посмотрел на старого приятеля и рявкнул: "Да ни хрена там не было! Что за хреновый вечер, – простонал он. – Даже хуже, чем когда мы встречались с Элвисом". То, как повел себя Леннон во время встречи с Брижит Бардо, было поведением человека, доведенного наркотиками до безумия. Еще через два дня они с Питом опять приняли "кислоты" и поднялись к Джону на чердак, где стали записывать на установленных здесь аппаратах Брунелла звуковой фон, который позже был использован в композиции "Revolution 9 "*. Когда хозяину дома надоело работать, он сел на пол и поведал Питу о глубоком разочаровании, постигшем его в Индии, а потом погрузился в молчание. Пит уставился на большую фотографию Брижит Бардо и стал воображать, что он сделал бы, если бы ему представилась такая же возможность, как та, что недавно обломилась Джону, как вдруг заметил, что его друг делает руками и предплечьями вращательные движения, словно то были не руки, а крылья. "Пит, – благоговейно прошептал Леннон. – Мне кажется, я – Иисус Христос!" Но Пит не зря дружило Джоном Ленноном всю ;свою сознательную, жизнь. "Ну и что ты будешь с этим делать?" – почти небрежно спросил он. "Я должен всем рассказать об этом, – без тени колебания заявил Джон. – Я должен сделать так, чтобы весь мир узнал, кто я такой!" "Да они же убьют тебя к чертовой матери, – запротестовал Пит. – Они этого никогда не примут, Джон!" Но Джона невозможно было переубедить. "Тут уж ничего не поделаешь, – возразил он. Затем, немного подумав, спросил: – А сколько лет было Иисусу, когда его убили?" Этот вопрос застал Пита врасплох. Он подумал и прикинул (причем ошибся только на год): "Кажется, тридцать два". Джон принялся загибать пальцы, а затем воскликнул: "Черт! Значит, у меня еще почти четыре года!" Когда на небе появились первые проблески зари, Леннон решил в тот же день отправиться в офис компании "Эппл", чтобы сообщить о своем открытии всем остальным. На этом, совершенно обессиленные, Джон и Пит привалились друг к другу и погрузились в сон. Когда через несколько часов их разбудила домработница Дот Джерлетт, Леннон, все еще пребывая в том же состоянии духа, стал готовиться к собранию административного совета. Ближе к вечеру организационное ядро "Битлз" в составе Пола, Джорджа, Ринго, Нила и Дерека собралось в офисе у Леннона, присоединившись к Джону и Питу. Все ждали, удивляясь, что же вдохновило традиционно пассивного Леннона на то, чтобы забить в набат. Джон встал из-за стола. "Я хочу сообщить вам нечто очень важное, – начал он. – Я – Христос, который спустился на землю. Вот так". Когда Джон потребовал, чтобы компания "Эппл" подготовила по этому поводу экстренный пресс-релиз, ближайшие партнеры поняли, что лучше не спорить. Справившись с оцепенением, длившимся несколько минут, "Битлз" согласились, что это известие действительно имеет первостепенное значение, и заявили, что им понадобится какое-то время, чтобы осмыслить его и решить, что в этой связи должна будет предпринять компания "Эппл". На этом заседание было отложено на более поздний срок. Когда вечером Джон и Пит отправились поужинать в ресторан, Джон все еще продолжал витать в облаках. Неожиданно к ним обратился какой-то человек, который был счастлив от того, что оказался рядом со знаменитой поп звездой. "Я очень рад вас видеть, – произнес он. – Как вы поживаете?" "Вообще-то я – Иисус Христос", – невозмутимо ответил Джон. "Правда? – не моргнув глазом, ответил незнакомец. – А мне очень понравилась ваша последняя пластинка. По-моему, она гениальна!" Джон и Пит вернулись в Кенвуд. Выкурив несколько косяков, Джон начал заводиться. "Мне захотелось женщину. Ты не возражаешь. Пит?" – поинтересовался он. Шоттон обрадовался, так как это означало, что он сможет немного поспать. "Тогда, я думаю, надо звякнуть Йоко", – Джон постарался сохранить в своем голосе безразличие, которое, однако, не обмануло Шоттона. "Она тебе нравится?" – спросил он. "Не знаю, – Джон сделал вид, что не понял намека. – Но что-то такое в ней есть. Я просто хотел бы познакомиться с ней получше. По-моему, сейчас как раз подходящий момент". Когда Джон впустил Йоко, он и виду не подал, что ждал этой встречи. Все трое уселись в гостиной, чувствуя себя явно не в своей тарелке, причем Йоко даже не пыталась поддерживать беседу. Пит пробыл с ними ровно столько, сколько было необходимо ради приличия, и вскоре откланялся. Джон и Йоко поднялись на чердак и занялись записью пленки, которая через несколько лет вышла под названием "Two Virgins"*. Джон манипулировал рычажками на микшерском пульте, а Йоко сидела перед микрофоном. В какой-то момент Джон предложил подзарядиться "кислотой". Осоловевшая парочка, в восторге от новой игры, развлекалась до самого утра, и лишь утром дело дошло до постели. В тот день Пит проснулся довольно рано и спустился позавтракать. На веранде он обнаружил Джона в коричневом кимоно, который уплетал вареное яйцо и запивал его чаем. Когда Пит удивился тому, что Джон так рано на ногах, тот ответил, что еще не ложился, а затем неожиданно попросил Пита немедленно подыскать для него новый дом. "Зачем?" – изумленно спросил Пит. Джон торжественно поставил чашку и произнес: "Затем, что я хочу переселиться туда вместе с Йоко". "Вот так просто взять – и переселиться?" – огорошенно прошептал Шоттон. И Джона вдруг прорвало: "Да, вот так просто! Вот так просто! Вот оно, Пит. Я ждал этого всю жизнь. И катись все остальное к чертям собачьим! К чертям "Битлз", к чертям бабки, к чертям все это дерьмо! Если понадобится, я уеду и буду жить с ней в долбаной палатке." При этих словах Леннон вскочил на ноги – следом вскочил и Шоттон, закричав: "Так не бывает, Джон!" "Так не бывает, – эхом отозвался Леннон, который уже почувствовал крылья у себя за спиной, как человек, которому удалось одним махом решить все свои проблемы. – Знаешь, это похоже на то, как мы влюблялись, когда были детьми, – продолжал он. – Помнишь, как бывало, когда ты знакомился с девочкой и начинал думать только о ней и все время хотел быть только с ней – все мысли были заполнены только ею одной. Так вот, Йоко сейчас там, наверху, а я не могу дождаться, когда снова ее увижу. Я вдруг так проголодался, что пришлось спуститься и сварить себе яйцо, но каждое мгновение, что я нахожусь вдали от нее, дается мне с таким трудом!" Вечером того же дня Йоко перевезла в Кенвуд свои вещи, несказанно удивив Дот Джарлетт своим гардеробом. На следующее утро Джон сунул Питу толстую пачку денег и велел провезти Йоко по магазинам. А очередное задание Шоттона заключалось в том, чтобы связаться с агентством по недвижимости и подыскать загородное жилище в радиусе пятидесяти миль от Лондона, которое было бы окружено большим участком земли. Цена не имела значения. К тому времени, когда Синтия вернулась в Кенвуд, Джон Леннон уже мысленно развелся с ней и женился на Йоко Оно, с которой и переселился в великолепную загородную резиденцию. Единственное, что Джон забыл сделать, так это сообщить жене о ее новом положении. Следствием подобной забывчивости стал кошмар, который пришлось пережить Синтии по возвращении. "Всюду стояла странная тишина", – вспоминает она. Не было ни Джулиана, ни Дот, ни садовника. Решив, что прошлой ночью в доме, должно быть, проходила очередная вечеринка, после которой все еще спят, она постучала в дверь, но ей никто не ответил. В конце концов она достала из сумочки ключ, который отпирал специальный кодированный замок, но внезапно обнаружила, что дверь не заперта. Синтия вместе с приехавшими с ней друзьями вошла в прихожую, едва освещенную редкими лучами солнца, проникавшими сквозь плотно задернутые шторы гостиной, и позвала: "Джон! Джулиан! Дот! Есть кто-нибудь дома?" Ответом было молчание. Повернув направо и пройдя через столовую и кухню, Синтия подошла к веранде – и обомлела! В зелено-белом халате и с растрепанными волосами на своем любимом маленьком диванчике расположился Джон Леннон с чашкой чая в руках. Напротив него спиной к Синтии сидела маленькая женщина с огромной копной черных волос, облаченная в черное шелковое кимоно. "Я будто натолкнулась на кирпичную стену, – рассказывала Синтия. – Мне показалось, что я была здесь чужой". Она и в самом деле была чужой. Но она еще не догадывалась, что Джон уже вычеркнул ее из своей жизни. "Привет!" – бросил Джон после бесконечно долгой паузы, затягиваясь сигаретой. Синтия пребывала в таком шоке, что открыла рот и, точно автомат, принялась произносить заранее заготовленную в самолете речь. "У меня возникла грандиозная идея! – выпалила она. – После того как мы позавтракали в Греции и пообедали в Риме, почему бы нам не отправиться всем вместе поужинать в Лондон?" "Нет, спасибо", – бесстрастно ответил Джон. В этот момент Йоко обернулась и окинула Синтию "внимательным и уверенным взглядом". "Это было как удар под дых, – продолжала Синтия. – Я даже не разозлилась. Я была просто огорошена... Поэтому вместо того чтобы кинуться на них с кулаками и начать выяснять отношения, я почувствовала, что мне необходимо немедленно оттуда убраться". Бросившись наверх, Синтия наспех покидала в чемодан кое-какие вещи, в то время как дорожные чемоданы все еще лежали в багажнике автомобиля. Проходя мимо спальни для гостей, она углядела на ковре пару японских сандалий. Через пятнадцать минут после возвращения домой она снова очутилась на улице. "Мне показалось, – заметила она, – что своим молчанием Джон говорит мне: "Не смей нарушать чудесное мгновение! Сгинь! Ты только все испортишь". Получив молчаливый приказ Джона, Синтия беззвучно повиновалась, оставив свой дом и своего мужа в руках другой женщины. Алекс и Дженни предложили Синтии пожить какое-то время в маленьком домике, который они снимали на двоих в центральной части Лондона. Вот что рассказал Питер Браун: "На следующий день она допоздна засиделась в обществе Мэджик Алекса, болтая при свечах и попивая вино. Она никогда прежде особо не доверяла Мэджик Алексу, но той ночью ей было необходимо излить кому-нибудь свою душу. А на рассвете, опустошив немалое количество бутылок, Синтия очутилась в постели с лучшим другом Джона". Спусти три дня Синтия позвонила Дот и заявила, что желает вернуться в Кенвуд. На этот раз Джон ждал ее в одиночестве, Йоко исчезла. "Я никак не могу понять, почему ты уехала, – запротестовал Джон, который повел себя "тепло и радушно". – Что это на тебя нашло?" – спросил он так, словно внезапное бегство Синтии было какой-то непонятной выходкой. Но Синтия тотчас парировала этот выпад, потребовав объяснить, чем он занимался с Йоко. Джон был готов к этому вопросу. Разыграв полное безразличие, он объяснил, что его отношения с Иоко ограничиваются чисто интеллектуальным общением, и заверил жену, что ей абсолютно нечего опасаться. Однако Синтию трудно было в этом убедить. "Я заметила, что у тебя и Йоко много общего, – продолжала настаивать Синтия. – Джон, в ней есть что-то такое, что сильно напоминает тебя. Ты, конечно, можешь рассказывать о ней все, что угодно, что она ненормальная, чокнутая артистка, но у нее аура, перед которой тебе не устоять". Возражения Джона относительно полного отсутствия какой-либо любви с его стороны по отношению к Йоко были напрасны. Позднее Синтия призналась: "Уже тогда я поняла, что потеряла его". Когда Синтия поинтересовалась, не следует ли ей отказаться от каникул, которые она собиралась провести с миссис Пауэлл и Джулианом в Пезаро, Джон, естественно, стал уговаривать ее не делать этого. "Напротив, – сказал он, – поезжай и хорошенько отдохни". Синтия заставила себя поверить в то, что ее отсутствие не будет иметь решающего значения и что она так или иначе не имеет права лишать Джулиана обещанных удовольствий. Между тем Йоко вернулась к Тони, чтобы окончательно расстаться. "Она многим была обязана Коксу, – свидетельствует Дэн Рихтер, который в то время находился с ними. – Ведь это он вытащил ее из психиатрической лечебницы, он помог ей преодолеть трудный период, он находил средства для организации ее выставок, перформансов и съемок ее фильмов, он обеспечивал рекламу". В качестве отступного Тони потребовал 50 процентов от всего, что ей удастся вытянуть из Леннона, и заставил ее подписать контракт, по которому она обязалась удовлетворить это условие. "Ей казалось, что она ему обязана, – объяснил Рихтер, который удостоверил этот документ своей подписью. – Я думаю, что она также была уверена в том, что сможет разорвать это соглашение позднее, если почувствует в этом необходимость". После того как с Тони все было улажено, а Синтия уехала в Италию, Йоко почувствовала, что может опять вернуться в Кенвуд. Леннон уже считал себя свободным мужчиной и был уверен в том, что развод – не более чем пустая формальность. Не дав себе труда уведомить об этом собственную жену, он начал появляться в обществе со своей новой женщиной. 15 июня, во время проведения Национальной выставки скульптуры, Джон и Йоко устроили свою так называемую Желудевую акцию, замысел которой состоял в том, что они посадили два желудя в качестве жеста, символизирующего "единство и развитие двух культур". Пресса узнала об этом слишком поздно, но три дня спустя, когда Джон и Иоко подъехали к Национальному театру, чтобы присутствовать на премьере спектакля Виктора Спинетти, поставленного по книгам Леннона, репортеры всерьез накинулись на Джона. Джон Леннон, одетый в белый атласный пиджак, цветастую рубашку и черные брюки, вылез из белого "ягуара" Пита Шоттона, держа за руку Иоко Оно – также во всем белом, за исключением черной кофточки. Внезапно со всех сторон к нему ринулись репортеры, защелкали вспышки фотокамер, и Джон был вынужден остановиться. "Где ваша жена? Где Синтия? Что случилось с вашей женой, Джон?" – закричали газетчики. "Я не знаю!" – взорвался Леннон и потащил Йоко к дверям. Поглощенный пьесой, которая имела большой успех, он забыл о журналистах. Однако когда на следующее утро во всех газетах появились фотографии, на которых он держал за руку Йоко, и статьи, намекавшие на то, что он либо ушел от жены, либо изменяет ей, Джон заволновался. Тем не менее его ощущения не шли ни в какое сравнение с чувством, которое испытала Синтия, прочитав английские газеты. Любая другая женщина немедленно помчалась бы домой, чтобы предстать перед мужем и попытаться спасти свой брак. Но Синтия, всегда опасавшаяся открытых столкновений, улеглась в постель и провела там несколько дней. В конце концов как-то вечером она решилась-таки покинуть свое убежище в обществе двадцативосьмилетнего сына хозяина гостиницы Роберто Бассанини, здорового, добродушного и симпатичного молодого человека, который понравился ей еще во время предыдущей поездки. Когда на следующее утро они вернулись в гостиницу, то застали там Мэджик Алекса. Оставшись с Синтией наедине, Алекс заметил, что Джону будет небезынтересно узнать о том, что его брошенная жена, вместо того чтобы оплакивать свою судьбу, развлекается в обществе молодых и красивых мужчин. Вынудив молодую женщину занять оборону, он сообщил ей, что Джон хочет развода, чтобы жениться на Йоко Оно. Если Синтия поднимет шум или откажется от сотрудничества, Джон пригрозил забрать у нее Джулиана, а ее отправить обратно в Хойлэйк. Подобные угрозы возмутили даже Синтию. "Он подает на развод! – взорвалась она. – А на каком основании?" "Джон обвиняет тебя в адюльтере, – холодно ответил Алекс. – И я согласился свидетельствовать против тебя в пользу Джона". Затем он напомнил Синтии о той самой ночи, когда, после обильной выпивки, она забралась на рассвете к нему в постель. Взорвав свою бомбу, Алекс немедленно укатил обратно в Лондон. Не успел он выйти из дома, как Синтия бросилась к матери. Миссис Пауэлл чуть не хватил апоплексический удар, когда она услышала о дьявольских планах ненавистного зятя. Когда Синтия сообщила, что собирается в Лондон только на следующий день, Лил ответила, что не может ждать до завтра. После обеда она уже сидела в самолете, который направлялся в Англию. Когда миссис Пауэлл добралась до дома 34 по Монтегю-сквер, она с удивлением обнаружила на пороге дома букет цветов. Распечатав прилагавшийся конверт, она прочитала: "На этот раз я пришел первым". Джон наконец-то взял реванш. Тот же детектив, который следил за миссис Пауэлл, должно быть, предупредил адвоката Джона, что Синтия прибудет позже, и буквально через пять минут после возвращения ей было вручено уведомление о начале процедуры развода. Когда она позвонила в "Эппл" и потребовала встречи с Джоном, ей сообщили, что для организации встречи потребуется две недели. Вспылив, она схватила мать, сына и поехала прямо в Кенвуд. На стук в дверях показались Джон и Йоко, оба в черном. Джон был явно не готов к этой встрече лицом к лицу. Когда миссис Пауэлл сказала Йоко: "Мне кажется, что вам лучше уйти в другую комнату и оставить их вдвоем", Джон в испуге закричал: "Нет, Йоко! Останься!" Синтия мгновенно потеряла над собой контроль и разрыдалась. Ей была невыносима мысль о том, что ее может запятнать обвинение в адюльтере. Она попыталась объяснить, что Алекс ей никогда не нравился, что ей и в голову не приходила мысль заняться с ним любовью и что, сама того не желая, она позволила негодяю себя околдовать. Джон ответил, что у него нет выбора. Если он хочет уберечься от такого рода рекламы, он просто вынужден обвинить ее в адюльтере. После четверти часа споров о том, кто кому и с кем изменил, Синтия нашла, наконец, аргумент, с которого ей следовало начать. "Ты совершенно несправедливо сваливаешь вину на меня, поскольку именно ты стремишься разрушить наш брак!" – закричала она. Леннон почувствовал, что не в силах продолжать и коротко ответил: "Давай предоставим нашим адвокатам решить это дело". Затем Джон предложил Синтии переехать вместе с Джулианом и матерью в Кенвуд и оставить ему дом на Монтегю-сквер. Когда Лилиан Пауэлл вмешалась и стала настаивать на том, что он не может так просто бросить ее дочь, Леннон закричал: "Это мой дом! Убирайтесь отсюда!" В следующий раз Джон и Синтия встретились уже в присутствии адвокатов, чтобы обсудить финансовую сторону развода. Когда встреча закончилась, Пит Шоттон, продолжавший жить в Кенвуде, поинтересовался у Джона, как все прошло. "Да просто хренотень какая-то! – в отчаянии воскликнул Леннон. – Всякий раз, когда я пытался что-нибудь сказать Син, ее адвокат прерывал меня и говорил, что я не имею права обращаться к ней, а должен делать это через своего адвоката. В конце концов мне все это надоело, и я сказал ей: "Слушай, Син, забирай к чертовой матери все, что захочешь. Вы тут все это решите, потом скажете мне, и я вам все на хрен отдам". Как обычно, Синтия сдалась и позволила Джону обвинить ее в супружеской измене. Пойдя на такую мучительную уступку, она по идее должна была бы потребовать от него щедрой материальной компенсации. Вместо этого, вопреки собственным интересам, она позвонила Джону и предложила договориться между собой, поскольку ее адвокаты собирались "расколоть его на несколько сотен тысяч фунтов". Когда до Джона, наконец, дошло, во что ему обойдется развод, он начал торговаться и закричал: "Больше 75 тысяч ты у меня не получишь! Да на что тебе такие деньги? Для тебя это все равно что выиграть в лотерею!" Несмотря ни на что, развод мог пройти безо всякого шума, если бы в сентябре Йоко не забеременела. При таких обстоятельствах обвинение в супружеской измене, выдвинутое против Синтии, становилось смешным. Так что супруги поменялись ролями, и теперь Синтия потребовала у Джона развода. Тем не менее Леннон в результате отделался всего лишь легким испугом. Ему предстояло выплатить 100 тысяч фунтов плюс еще 2 400 фунтов ежегодно в качестве алиментов на Джулиана. Трастовый фонд в пользу Джулиана также не отличался особой щедростью. В двадцать пять лет сын должен был получить 100 тысяч фунтов при условии, что у Джона не будет других детей, в противном случае эта сумма сокращалась наполовину. Все права по опеке сына переходили к Синтии, и эту жертву Джон принял с явным облегчением. 8 ноября 1968 года, через две недели после того как Леннон официально объявил о беременности Йоко, Синтия получила развод. "Синтия сразу оказалась отрезанной от "Битлз", – писал Питер Браун. – Очень немногие из служащих или друзей осмелились оказать ей поддержку или что-то сказать против Йоко. Все боялись разгневать Джона". Единственным, кто поддержал Синтию и выразил ей свою симпатию, оказался Пол. "Я была очень удивлена, когда однажды солнечным утром Пол заявился ко мне собственной персоной, – вспоминает Синтия. – Я была тронута его искренней заботой о нашем благосостоянии, но больше всего меня взволновала одинокая алая роза, которую он преподнес мне, сопроводив свой жест шутливым предложением: "Ну так как, Син? Может, давай теперь поженимся?" Настоящими жертвами развода стали Джулиан Леннон и Киоко Кокс. Джон будет очень редко встречаться с сыном, а Йоко не станет прилагать особых усилий (за исключением эпизода с похищением, о чем речь пойдет ниже), чтобы повидаться с Киоко. Первое время девочка проводила много времени в доме у подруги семьи Мэгги Постлуэйт, которой Джон дал номер своего телефона для экстренных случаев. Один раз Мэгги воспользовалась этим номером, но ничего не добилась. Специальный служащий принял ее сообщение, но отказался подозвать кого-либо из Леннонов. Ни Джон, ни Йоко не перезвонили. Киоко была потрясена, когда поняла, что не может поговорить с мамой даже по телефону. Тогда Мэгги пришлось позвонить Тони, который приехал и забрал дочь. Развод Йоко обошелся Джону значительно дороже, чем его собственный. Он согласился оплатить долги Кокса, общая сумма которых составила порядка 100 тысяч фунтов?' Никто не знает; сколько в точности получил Тони, но, по словам его брата Ларри, он уехал из Англии "с набитыми карманами". Из-за налоговых сложностей эти деньги были проведены через бухгалтерию компании "Эппл филмз" как платеж за приобретение кинокамер и за аренду судна для съемок фильма в районе Виргинских островов. Свидетельство о разводе, датированное 30 января 1969 года, положило конец этой запутанной истории, за исключением одного: опеки над Киоко. В акте было записано, что решение по этому вопросу должно быть принято позднее "компетентными судебными инстанциями". Почему столь важный вопрос остался нерешенным? По свидетельству Аллена Кляйна, Джон Леннон, отказавшись от опеки над собственным ребенком, требовал, чтобы Йоко поступила так же. Однако Йоко захотела оставить лазейку, которая позволила бы ей позднее заявить на Киоко свои права.

 




Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   21


©netref.ru 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет