Становление европейской науки



бет4/47
Дата03.04.2016
өлшемі7.15 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   47


53 Он, между прочим, обогатил латынь 982 новообразованными словами, среди них 509 существительными, 284 прилагательными, 28 наречиями и 161 глаголом. См.: H. Hoppe, Beiträge zur Sprache und Kritik Tertullians, Lund, 1932, S. 132–149.

54 По свидетельству Августина, в конце концов он порвал и с монтанистами, основав какую-то собственную секту. См. G. Haendler, op. cit., S. 22.

56

предмета как такового 55. Когда Кеплер, подчеркивая разницу между Аристотелем и аристотелианской традицией, прибегнет к сравнению с гипсом, способным во влажном состоянии принять любую форму и застывающим по мере отвердения в одной форме,56 это будет не просто стремлением мысли пробиться к подлинному Аристотелю, но и меткой характеристикой обоих языков и, стало быть, типов мышления и, стало быть, истории европейской духовности, демонстрирующей последовательные вехи вытравливания из мысли всего сверхчувственного и насильственного сведения её к «общеобязательным» рассудочным формам. Современные теории познания, логически обосновывающие эту «общеобязательность» как норму научной объективности и распространяющие её значимость «на все времена», страдают наследственным грехом короткой памяти; им и не мерещится, в какой степени их научная респектабельность обусловлена теологическими «прями» первых веков христианства и насколько иллюзорны их «чисто» теоретические притязания на объективность; эта хваленая объективность начиналась не с чистой мысли, а с циркуляров административного порядка. Старый спор стоиков, познаются ли вещи «по природе» (physei) или «по установлению» (thesei), нашел неожиданное решение, совпавшее с самим моментом зарождения европейской культуры и задавшее ей вполне небывалый тон, если и не «на все времена», то, по крайней мере, до «вот этих вот»: вещам отныне назначалось быть познаваемыми «по постановлению».



Первый смертоносный удар пришелся по гнозису. Чтобы обеспечить христианству

55 Ср. тончайшее противопоставление греческого и латинского языков в «Материалах для истории учения о цвете» Гёте. Goethes Naturwissenschaftliche Schriften, hrsg. von R. Steiner, Dornach, 1982, Bd. 4, S. 148–49.

56 Ср. E. Cassirer, Die Antike und die Entstehung der exakten Wissenschaften. Kleine Schriften, Frankfurt/Main, 1969, S. 15

57

комфортабельно-обывательскую будущность воскресной религии, надо было прежде всего искоренить его космический характер. Гнозис вносил в христианство требования оккультного знания и уже по одному этому оставлял впечатление крайней административной неблагонадежности; достаточно обратить внимание на систему Валентина,57 чтобы понять, как могли бы сложиться дальнейшие судьбы культуры, не будь этот тип ментальности подрублен в корне новоявленными законниками духа. Выкорчевывался не только гнозис, но и одна (по Шеллингу, главная) из предпосылок христианства: язычество вообще. Геноцид эллинизма был осуществлен в грандиозных масштабах при полном нарушении статуса неприкосновенности рукописей, ибо рукописи как раз горели, застилая копотью некогда халкионическое небо; с 700 тысячами свитков, сожженных в 391 году по постановлению александрийского архиепископа Теофила, пути Европы были непоправимо смещены; Иерусалим победил Афины, и участь культуры, столь недавно еще вершимая «друзьями идей», оказалась в распоряжении правоведов и риторов, решающих отныне не магистратские задачи, а проблемы «спасения души». Парадокс, вполне достойный энергичного пера Тертуллиана: величайший «христианин» эпохи, отстаивающий Гелиос против смрада подземных инстинктов, император Юлиан, есть одновременно «отступник» и злейший враг христианской религии. Этот трагический образ Павла, вынужденного стать Савлом, чтобы спасти внутренний «Дамаск», в веках остался западному сознанию, привыкшему искать истину в «документах» и недоверчивому к свидетельствам души, мучительной загадкой неадекватности; когда спустя полуторатысячелетие канцлер фон Мюллер запишет следующее признание престарелого Гёте: «Кто нынче христианин, каким его



57 «Одного из гениальнейших мыслителей всех времен», как характеризует его Владимир Соловьев, оставивший непревзойденный очерк его воззрений. В. С. Соловьев, Собр. соч., 2-е изд., СПб., б. г., т. 10, с. 285.

58

хотел видеть Христос? Пожалуй, я один, хотя вы и считаете меня язычником»,58 это прозвучит уже и вовсе непонятным разъяснением не только собственной жизни, но и тайны Юлиановой души.



Ампутация эллинства не могла быть не чем иным, как самоизувечением. Последствия отказа от гнозиса и философии в полной мере сказались на Священном Писании; массированное искажение Библии шло двумя фронтами: филологическим и теологическим. Классическая латынь Цицерона, отягощенная непривычным говором африканских полукровок, трещала по швам, выдерживая натиск космических смыслов; языку краснобаев и нотариусов предстояло вместить в себя решительно «всё», но вместил он, как и следовало ожидать, ровно столько, сколько вмещалось; невмещаемое, как опять же следовало ожидать, оказывалось попросту неуместным. Неуместным стал прежде всего тот самый духовный смысл Библии, исключительность которого столь энергично подчеркивал Ориген; оставшиеся оба смысла – буквальный и аллегорический – прокидывали прямые мосты к будущим растерзателям текстов, и барону Гольбаху в XVIII веке не оставалось ничего другого, как заколачивать крышку гроба, выструганного в IV веке «блаженным» Иеронимом. Атеизм был консеквенцией, а не внешним нападением; он вытекал из самого существа текстов, сведенных к буквальным нелепостям и рассчитанных на «credo, quia absurdum»; Священное Писание, прочитанное глазами Оригена, исключало саму возможность будущего просветительского остроумия; отнятое у Оригена (он – мы увидим – будет осужден), лишенное единственно сообразного ему духовного содержания (сам «дух» – мы увидим и это – будет упразднен), оно стало собранием торжественно оглашаемых «чудес», колеблющих твердыни лучших традиций материализма и время от времени

58 Goethe, Unterhaltungen mit dem Kanzler von Müller, München, 1950, S. 71.

59

смягчаемых разогрето «душевными» аллегориями вроде заповеди о «птицах небесных и лилиях полевых». Таким оно и пребыло в веках, первым памятником цензуры и редакторского мастерства, и только в нашем веке усилиями Эмиля Бока, вновь переведшего Новый Завет и частично Ветхий, был открыт путь к исконно пневматическому его содержанию 59.



Было бы непростительной ошибкой ограничить этот «метод» только богословско-эксегетической значимостью. Гнозис Оригена – ключ к духовной культуре как таковой, где речь идет не просто об интерпретации библейских текстов, а об «интерпретации» вообще. Разучившись понимать одно, тщетно рассчитывать на понимание другого; Яков Бёме в XVII веке сравнит Природу со Священным Писанием и даже поставит её

59 Вот в каких словах формулирует Э. Бок стоявшую перед ним задачу: «1. Вызвучить в стихии современного языка духовность, присущую греческой речи – со свойственной ей космической осиянностью. 2. Возвратить обратно к сверхличному и горнему текст Нового Завета, которому Иероним и Лютер придали человечески-личный характер». E. Bock, Das Evangelium. Übersetzungen und Betrachtungen, Bd. 1, Stuttgart, 1974, Einleitung. Особенность этого перевода заключается в том, что он предполагает не только филологическую и теологическую выучку, но и, в первую очередь, внутренний слух, открытый духовной инспирации, благодаря чему слово переводится с одного языка на другой не путем механического калькирования, а из инспиративной стихии самого языка. Один пример из многих: греческое слово «макариос» девять раз звучащее в начале Нагорной проповеди и переведенное на прочие языки (в том числе и русский) словарной калькой «блаженный». Глубочайший смысл слова-подлинника был отмечен в свое время Шеллингом (в 20-й лекции «Введения в философию мифологии»; см. Schelling, Einleitung in die Philosophie der Mythologie. Sämtliche Werke, 2. Abt., Bd. 1, S. 469-77); «блаженство» фиксирует лишь один аспект его, да и то в крайне расплывчатом, отвлеченно-«душевном» плане. В эксегезе Бока «макариос»«родственный небесным светилам»: на этот раз не фигурально, а буквально. Любопытно отметить, что именно этот буквальный смысл подчеркнут Гёте в «Годах странствия Вильгельма Мейстера» в загадочном образе Макарии.

60

выше,60 и проблема понимания природы, заостренная вплоть до наших дней в стольких «методологиях», обнаружит в ином облачении все без исключения язвы былых теологических недоразумений. Понимание, переставшее однажды быть пониманием, с невероятной силой выкажет свое бессилие именно здесь, где современная наука, скажем, космология будет «не только не в состоянии дать ответы, но даже неспособна четко сформулировать самые важные для себя вопросы»;61 неспособна, добавим мы, постичь причину собственной немощи как расплаты за первородный грех отказа от понимания. Подведомственная таксономия под благовидной миссией наведения-де «порядка» запутает все нити; в роли консультантов окажутся Декарт, Кант и «методологи», ибо, во-первых, где же искать корни «методологической» проблематики, как не у самих «методологов», и, во-вторых (третьего не будет), что же искать у самих «методологов», как не корни «методологической» проблематики? На это следовало бы ответить: «методологическая» проблематика коренится отнюдь не в сочинениях «методологов», которые сами суть достаточно проблематичные всходы некоего неведомого «корня». «Рассуждение о методе» и «Критика чистого разума» характеризуются как наиболее зрелые манифестации одной культурно-исторической эпистемы. Пусть так; но каков генезис самой этой эпистемы? Говоря конкретнее и строже: Ньютон интерпретировал природу, Кант интерпретировал Ньютона. Ласк интерпретировал Канта. Иными словами: Ньютона интересовала «возможность» природы, Канта – «возможность»Ньютона, Ласка – «возможность» Канта 62. Таков классический



60J. Boehme, Die drei Prinzipien göttlichen Wesens. Schriften, hrsg. von U. W. Schiebler, 2. Aufl., 1861ff., Kap. 8, S. 12.]

61 Г. Бонди, Гипотезы и мифы в физической теории, М., 1972, с. 78.

62 См. его работу: «Die Logik der Philosophie und die Kategorienlehre». Tübingen, 1911, 2. Aufl., 1993, где Кант подвергается той же процедуре анализа, какой у него самого был подвергнут Ньютон.

61

треугольник формально-систематической интерпретации. Требование симптоматолога формулируется иначе: его интересует «возможность» самого треугольника – первоистоки, основания, «архе» самой эпистемы. Оставим в покое Декарта с его «картезианской парадигмой»; порождающие симптомы этой парадигмы придется искать в масштабах более чем тысячелетнего прошлого.



Симптомы: внедрение духа юристики в атмосферу гнозиса; победа латинской ratio над греческим логосом; осуждение Оригена в 543 году специальным эдиктом Юстиниана и местным Константинопольским собором; закрытие Афинской школы философов Юстинианом в 529 году и изгнание в Персию последних неоплатоников; замена трихотомии «дух-душа-тело» дихотомией «душа-тело» на Восьмом Вселенском Соборе в Константинополе в 869 году. Отмеченные симптомы суть первофеномены европейской истории, без которых оказались бы «невозможными» не только Ньютон–Кант–Ласк, но и любое ad libitum событие культурного ранга. Радиация этих точек простирается до наших дней, образуя горизонт западной ментальности со вписанными в него различными «эпистемами» и «парадигмами».

Методология Оригена – развитие чисто павлианского гнозиса. Трихотомическому составу человека соответствует троякий метод понимания. Прежде всего: текст Священного Писания не есть догма, на которую можно было бы ссылаться как на некий кодекс истин. Интерпретация зависит от свободного выбора и фантазии, при условии что первый не впадает в произвол, а вторая оказывается точной. Наивернейшей гарантией адекватного понимания служит как раз раскрепощенность разума и 63. Писание имеет троякий смысл – телесный, или буквальный, душевный,



63 Ориген, О началах. Изд. Казанской Духовной Академии. Казань, 1899, кн. III, гл. 2, с. 11.

62

или моральный, и духовный, или мистериальный. Точность понимания – результат соответствующего прочтения. Догматизация одного из смыслов неизбежно влечет за собою аберрации и заблуждения. таковы, в частности, иудейская тенденция буквального понимания и частично гностическое злоупотребление только духовным прочтением. Между тем целый ряд описанных событий, буквально воспринятых, моментально оказывается в зоне абсурда. Ориген приводит множество примеров. Что может быть бессмысленнее, чем наставление Спасителя апостолам: «Не приветствуйте никого в пути»? Абсурдно в буквальном смысле и наставление тому, кого ударят по правой щеке; ведь наносящий удар делает это обычно правой рукой, и, стало быть, удар приходится по левой щеке. Такова же и заповедь вырвать себе правый глаз, если он соблазняет; можно ли возлагать вину за соблазн только на правый глаз, если мы смотрим и видим обоими глазами? (IV, 2, 11). Всё это суть символы, передающие некий тайный смысл через видимо телесные, но в действительности сверхчувственные события. Застрять в телесной оболочке символа, значит читать его не духовными, а физическими глазами. Итог такого прочтения – абсурд. Сознанию предстоял выбор между грамотностью разумного понимания и безграмотной верой, предпочитающей абсурд разумности и даже считающей это «подвигом». Первый путь требовал духовности как исключительно индивидуального праксиса; модель второго пути выглядела куда более скромной и комфортабельной: стадо, ведомое пастырем. Запомним эту модель; она и станет самозванцем культуры Европы вплоть до наших дней. Меняться будут внешние образы «пастыря»: «отцы церкви» и «первосвященники» со временем преобразятся в «ведущих научных сотрудников». Стадо на все времена пребудет стадом.



Еще раз: запомним эту модель; она объяснит нам не одну эпистему европейских культурных свершений. Нужно будет лишь научиться распознавать за внешним

63

антагонизмом ее форм единый и тождественный смысл. Истинное есть общезначимое и общеобязательное; заклинательная магия преамбулы – «сказано…», «написано…» (в рамках современной эпистемы: «доказано…»), будет срабатывать безошибочно: «сказано», что мир сотворен в шесть дней; «доказано», что человек произошел от обезьяны.



Ориген – изгой; память его была предана анафеме, а сочинения подлежали истреблению 64. Характерно, что наиболее рьяные его гонители – на Востоке Теофил Александрийский, на Западе Иероним; первый прославлен сожжением библиотеки, второй – латинским переводом Библии, или мощным прогоном асфальтного катка по плодоносной ниве. Отныне участь свободной мысли, опирающейся на тезис, сформулированный Штейнером в конце прошлого века: «Истинное есть всегда индивидуально-истинное значительных личностей»,65 есть участь травы, пробивающейся сквозь асфальт (как в самом начале толстовского «Воскресения»); Ориген и вместе с ним дух гнозиса прорастает в веках: в изумительных всходах ареопагитик, у Максима Исповедника, в трезво критических мыслях Скота Эриугены и Абеляра, в бесстрашной мистике Экхарта и Кузанца, в Вольфганге Гёте и уже в наших днях.

Таков «ракурс ракурсов» культуры Европы: он – борьба зе овладение мыслью в праксисе её индивидуального становления, где индивидуально-истинному духовно пережитого опыта противопоставлено общеобязательно-истинное отчужденно априорного понятия. Возвращаясь к кеплеровскому сравнению: полиморфизм



64 «Одним из самых роковых свершений в истории догм» называет это событие Вальтер Нигг: «После осуждения оригенизма в церкви все было обречено на узость, односторонность, догматичность и несговорчивость, исчезали оптимизм и космическая широта». W. Nigg, Das Buch der Ketzer, Zürich, 1949, S. 60.

65 Из примечания к гётевскому тексту. См. Goethes Naturwissenschaftliche Schriften, op. cit., Bd. 5, S. 400.

64

влажного гипса и застывшая посмертная маска. Мысль, как интонирование, и мысль, как буква. Характерный симптом: греческое слово «номос» означало одновременно закон и мелодию;66 музыкальность закона предполагала поверх его фиксированности уникальное качество гибкости и подвижности («Топика» Аристотеля – классический пример тому). Большей значимостью, чем писаный закон, обладал закон неписаный:67 способность гипса принимать различные формы. Крайнюю противоположность встречаем мы в римском понятии закона как ratio scripta. Истина68 мыслится здесь как письменно зафиксированное свидетельство, документ. Этот программный вирус и предопределил генетический код будущей европейской культуры, помешанной на всякого рода документальных данных и вдвойне помешанной на тяжбах о подлинности или подложности этих данных (классический пример – Константинов дар, в фальшивости которого не сомневался ни один здравомыслящий человек на протяжении тысячелетия и фальшивость которого тем не менее пришлось «доказывать», чтобы это стало «истиной»). Фокус оказался на редкость ловким: сначала свели истину к документам, а потом стали уничтожать документы; в итоге: «этого не было, так как это не закреплено в письменной форме».



Благополучие фокуса омрачалось наличием «духа». Дух – конкретнейшая сущность, обеспечивающая душе выход из рамок «субъективности» в «мир», – досаждал и

66 Факт, потрясший Веберна, См. А. Веберн, Лекции о музыке. Письма, М., 1975, с. 118, 120.

67 Ср. U. von Wilamowitz-Moellendorff, Staat und Gesellschaft der Griechen. «Die Kultur der Gegenwart», T. 2, Abt., IV, Berlin und Leipzig, 1910, S. 58–59.

68 Латинская veritas юридична не только по происхождению, но и по употреблению. Veritas равносильна depositio testis (отвод свидетеля) и inquisitio judiciaria (судебное расследование). См. тонкие замечания на этот счет в кн.: П. А. Флоренский, Столп и утверждение истины, М., 1914, с. 19–21.

65

путал карты; уже одно его присутствие делало невозможной желанную «общеобязательность». В духе утверждались: индивидуум против стадности, внутренняя достоверность против документа, музыкальность против глухоты, личное понимание против авторитета, моральная фантазия против вымуштрованного долга, богоподобность против случайностей генотипа. Надо было справиться с этим препятствием; индивидуальная духовность должна была быть устранена, а «дух» как таковой вполне умещался в «агностицизме» Третьей Ипостаси с правом слыть первоисточником всех истин,69 при условии что последние оказывались не индивидуально значимыми, а общезначимыми. Решением Восьмого Вселенского Собора в Константинополе в 869 году дух как автономный элемент трихотомии человеческого существа был упразднен путем сведения к душе – к высокоорганизованному, так сказать, свойству души 70. Последствия этого решения трудно



69 Формула св. Амвросия, цитируемая св.Фомой: «Omne verum, a quocumque dicatur, a Spiritu sancto est». См. P. Rousselot, L’intellectualisme de saint Thomas d’Aquin, Paris, 1924, p. 228.

70 Решение сформулировано с большим дипломатическим тактом, совсем по рекомендации Авзония: «Possem absolute dicere sed dulcius circumloquar» (Можно сказать напрямик, но слаще выразиться описательно). Текст на греческом и латинском языках у Hefele, Konziliengeschichte, Bd. 4, S. 404. Прекрасное изложение истории собора в книге: R. Riemeck. Glaube. Dogma. Macht. Geschichte der Konzilien, Stuttgart, 1985, S. 86-103. Ср. Der Kampf um das Menschenbild. Das achte ökumenische Konzil von 869 und seine Folgen, hrsg. von H. H. Schöffler, Dornach, 1986. A. Müller, A. Suckau, Werdestufen des christlichen Bekenntnisses, Stuttgart, 1974, S. 92. O. Willmann, Geschichte des Idealismus, Bd. 2, Braunschweig, 1894, S. 111, также многочисленные ссылки на это событие в различных курсах лекций Рудольфа Штейнера, впервые со всей силой подчеркнувшего его универсально-историческую значимость. Решение было принято в связи с осуждением учения Фотия о двух душах, свойственных человеку: низшей, греховной и высшей, разумной. Циркуляр гласил: человек состоит не из тела и двух душ, а из тела и одной души; вопрос о духе в этом описательном маневре отпадал сам собой. Нелишне напомнить, что это произошло в Соборе св.Софии, т. е. именно в Соборе св. Духа, вполне подготовленном таким образом к тому, чтобы спустя 584 года стать оплотом веры в Аллаха.

66

переоценить; говоря со всей определенностью, они необозримы. Чего сто́ит один кошмар всех будущих психофизиологий, тщетно бьющихся над проблемой совмещения души и тела, которые в силу «исключенного третьего» оказались на редкость неуживчивыми и даже альтернативными! Можно ли было сомневаться в том, что тяжба решится в пользу «тела»? Душа – «диковинное созданьице» (Лютер: «das wunderliche Kreatürchen») – сыграла в этой драме душещипательно метерлинковскую роль трясущихся от иному телу», открытому всем превратностям генной инженерии.



«Телесное» прочтение евангельских текстов, заверенное синодальными постановлениями, вырождалось в грубейший, нелепейший материализм; душа, потерявшая духовную опору, вынуждена была опираться на тело, а в теле видели «источник скверны». Впрочем, ситуация отчасти уравновешивалась привилегированными телами в виде так называемых «мощей», или вещественных доказательств святости. В начале XI века горцы Омбрии хотели даже убить св. отшельника Ромуальда, чтобы не потерять его мощи, а монахи Фоссануовы, где покоился прах св. Фомы, решились-таки расчленить останки и буквально замариновать их 71. Перед таким материализмом сущими детскими забавами показались бы теоретические вульгарности будущих механицистов. Но будем помнить: матрицы этих

71 См. J. Huizinga, L’automne du Moyen Age, op. cit., p. 173.

67

вульгарностей готовились именно здесь и таким образом; азбучные трафареты современной ментальности, заучиваемые как нечто вполне естественное со школьной скамьи, выстраданы веками самых невероятных страстей и мучений. История мысли – мартиролог мысли, и изучать мысль с точки зрения какой-то формально отвлеченной («научной») объективности, значит изучать не её самое, а ее замаринованные мощи. Треугольник Ньютон-Кант-Ласк, весь активный инвентарь парадигм и эпистем современного мышления, будь это кабинетная дедукция или уличная прокламация, вынашивались в атмосфере аскетических проклятий. Надо представить себе аскетизм, перенесенный в область мышления, чтобы разгадать сокровеннейший пафос естественнонаучной картины мира последних четырех столетий. Что есть аскетизм в первоначальном религиозном выявлении? Незнание духа, неуверенность в душе и абсолютное утверждение тела через действенные проклятия в его адрес; телу, лишенному духа и озабоченному проблемами души, не оставалось ничего другого, как осыпать себя проклятиями, что и было единственным, пожалуй, выходом в случае «христианского» тела. Надо было отказаться от духа, лишить тем самым всякой реальной опоры душу и остаться только с телом, чтобы, вспомнив потом его греховность, отомстить ему техникой изощренных самоистязаний. На заре Нового времени эта своеобразная патология окажется полностью абсорбированной мышлением; аскетизм, изгнанный из монастырей и социально неуместный, опишет круг и в поисках приюта наткнется на гостеприимнейшую зону успевшего к тому времени уже забыть свое первородство мышления; здесь он и станет вполне уместным, можно сказать даже, единственно уместным, почти беспрепятственно утверждая себя в качестве нормы ментальности вообще 72.


Каталог: modules -> Books -> files
files -> Книга первая глава 1 о том, что знание есть незнание глава 2 предварительный обзор нижеследующего глава 3
files -> Bdn-steiner ru Августин Блаженный
files -> Руководство для постановки личных целей >10. Некоторые вопросы для работы с собственной биографией
files -> Е. И. Дмитриева Переписка с М. А. Волошиным 1908-1910 годы 1
files -> Книга первая содержит натуральную магию глава первая
files -> Вторжение сатанинского
files -> Бернд Фон Виттенбург Шах Планете Земля
files -> Дискуссионные вопросы об истине Вопрос первый Глава четвертая
files -> Тихоплав В. Ю., Тихоплав Т. С великий переход


Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   47


©netref.ru 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет