Сущность человека



бет31/36
Дата28.04.2016
өлшемі8.15 Mb.
1   ...   28   29   30   31   32   33   34   35   36

*

приказу того самого государства, в котором он никто - и звать его никак? Почему такие ситуации, как революции 1917-18 гг., когда российские, германские и австрийские солдаты повернули штыки на своих начальников, случаются редко - и гораздо чаще солдаты героически идут на смерть по приказу своих начальников?

Очевидно, что патриотизм подчиненных укоренен в каких-то мощных иррациональных чувствах, способных легко побеждать элементарнейшую логику и

Конечно, патриотизм подчиненных можно легко объяснить в таких, например, случаях, когда на земледельческие народы нападают кочевники, которым не нужна пахотная земля и возделывающие ее люди, а нужны пустые пастбища - и которые поэтому ведут войну на тотальное уничтожение этих самых земледельческих народов (кстати, в чистом виде этот пример встречался не так уж часто -обычно кочевники все-таки не стремились уничтожить совсем уж всех своих противников и совсем уж полностью искоренить земледелие на покоренных территориях). Однако можно привести гораздо больше примеров противоположного рода - когда победа противника и замена господ-соотечественников господами-чужеземцами ровным счетом ничего не меняет в положении эксплуатируемых классов ни в лучшую, ни в худшую сторону (а иногда даже несколько улучшает жизнь эксплуатируемых работяг - как, например, это имело место при захвате Испании Наполеоном, постаравшимся облегчить жизнь испанских крестьян замечательными антифеодальными декретами). Тем не менее, и в этих случаях подчиненные героически сражаются за сохранение над ними власти господ-соотечественников (так, испанские крестьяне ответили на благодеяния Наполеона потрясающим по своему размаху партизанским движением - герилъей) [см. 388, с. 552-557, 569, 572-574].

361

здравый смысл. Что же это за чувства? - Концепция пяти непримиримо противоречащих друг другу влечений, заложенных в характере каждого цивилизованного человека, позволяет нам понять социально-психологические корни патриотизма подчиненных.



Само собой напрашивается отождествление патриотизма подчиненных с привычкой к подчинению, с любовью к своему подчиненному положению в обществе. Однако такое отождествление хотя и верно, но явно недостаточно. Дело в том, что патриотизм подчиненных по большей части проявляют именно очень гордые, сильные духом представители эксплуатируемых классов - то есть как раз те, в ком сильна воля к власти и воля к бунту. Те же, в ком воля к подчинению очевидно преобладает, проявляют чудеса героизма гораздо реже - они просто покорно идут, куда их послали, и без особого энтузиазма убивают и умирают, как было приказано. Очевидно, что в основе патриотизма подчиненных лежит не вообще всякая привычка к подчинению, но какой-то особый ее вид, способный овладеть не только покорными рабами, но и гордыми, смелыми и сильными представителями эксплуатируемых классов.

Этот особый вид привычки к подчинению основан на желании подчиняться любящим и заботливым папе и маме, передоверить им ответственность за принятие решений - желании, более или менее выраженном (хотя и обычно неосознанном) у каждого цивилизованного человека: как у того, которого вырастили более-менее любящие его родители, так и у того, который вырос на улице, в детдоме или у таких родителей, о которых лучше и не вспоминать.

У большинства цивилизованных детей их первыми в жизни начальниками оказываются такие родители (а также бабушки и дедушки и т. п. старшие родственники), которые обычно любят их настолько, насколько цивилизованный человек вообще способен любить - и насколько его "любовь" можно назвать любовью . Привязанность к единственным в твоей жизни начальникам, более-менее искренне любившим тебя и честно старавшимся принимать за тебя решения ради твоей же пользы (хотя и зачастую не понимавшим, в чем же действительно состоит твоя польза), на всю жизнь сохраняется в каком-то уголке души даже у самых сильных и самостоятельных взрослых цивилизованных людей. Она может быть более или менее сильной, более или менее осознанной - но она всегда есть.

Как это ни удивительно, но у тех цивилизованных людей, которые выросли без родителей или с не любящими их родителями, формируется такое же точно желание подчиняться любящим и заботливым папе и маме - и даже еще более сильное, чем у тех людей, у которых такие папа и мама были. Почему это так, понять на самом деле нетрудно: к тому благу (в данном случае - благу родительской любви и заботы), которого был всегда лишен (но знаешь, что другим оно таки досталось), стремишься сильнее, чем к тому, которым либо обладал в прошлом, либо, тем более, обладаешь и сейчас. Поэтому неудивительно, что даже у наиболее самостоятельных, закаленных в школе жизни, инициативных и не поддающихся авторитарной дисциплине людей из тех, что выросли без родительской любви и заботы, сплошь и

Благодаря этому, между прочим, облегчается привыкание большинства цивилизованных детей к отношениям авторитарных управления и собственности - и закрепляется стремление к подчинению, закладываемое в них этими отношениями, а воля к бунту (закладываемая теми же самыми авторитарными отношениями в той мере, в какой они неприемлемы для данного индивида) ослабевает: понятное дело, что, во-первых, подчиняться любящим начальникам легче, чем тем, которым ты нужен лишь как орудие - а во-вторых, что если любящие начальники уже приучили тебя к подчинению, то потом ты будешь уже привычно подчиняться и тем начальникам, которые относятся к тебе, как к вещи.

362


рядом обнаруживается то же стремление, что и у людей, воспитанных заботливыми родителями - найти себе такого лидера, в заботу которого о тебе можно было бы поверить, образ которого отождествился бы в твоем сознании с образом заботливого папы или/и заботливой мамы, которому можно было бы передоверить право принимать решения вместо тебя и манипулировать тобой.

То, что желание обрести по-родительски заботливого начальника (господина), которому можно было бы поверить, как богу, является типичным, практически всеобщим (разве что за редкими исключениями) для цивилизованных людей, доказывается, во-первых, тем, что наибольшей массовой популярности достигают именно те лидеры (политические, религиозные и т. д.), которым наилучшим образом удается воплотить в своем имидже черты "отца народа" (или "государыни-матушки", если лидер - женщина). Во-вторых, это доказывается тем, что в образах верховных божеств любой цивилизованной религии отчетливо выражены отцовские или материнские черты. В любой цивилизованной религии люди мыслятся как дети верховных божеств - и одновременно как их подчиненные, слуги, зачастую даже прямо называемые "рабами божьими".

Образ "родины" у людей классового общества - это всегда "отчизна", "родина-мать", то есть образ родины всегда ассоциируется не только с территорией, но и с родителями. Родина - это отец и мать: и тот, кому удастся отождествить себя с "родиной" в глазах масс, тем самым отождествит себя с образом отца и матери в сознании масс - и получит огромную (зачастую абсолютную, ничем не ограниченную) власть над этими массами. Множество смелых, сильных и вроде бы самостоятельных людей будут с радостью убивать и умирать по приказу того, кто сумеет отождествить себя с образом "отчизны", "родины-матери" в глазах этих людей.

А теперь посмотрим: кто же это старался и старается отождествить себя с образом "отчизны" и "родины-матери" на протяжении всего существования цивилизации? - Да не кто иной, как государство. Отождествляя себя с "родиной", государство перенаправляет на себя нашу любовь к родителям и тоску по родительской заботе, лежащие в основе патриотического чувства.

Государство как бы переодевается в образ "родины", а тем самым и в образ наших родителей - и в таком облике "влюбляет" в себя даже тех, кто никогда не полюбил бы его, увидев его в обнаженном виде. Ведь, строго говоря, что такое государство в своей основе, по своей сути? - Это организация армейских офицеров, судей и полицейских, состоящий из них аппарат управления (подробнее об этом мы уже говорили во второй главе нашего исследования). Кто из обычных штатских людей, не связанных родственными узами с армейскими офицерами, судьями и полицейскими, испытывает к ним (особенно к судьям и полицейским) чувство горячей любви? - Нелегко найти таких... А вот "родину" любят многие, очень многие - и если государство, накинув на себя одеяния "родины", отдаст приказ, то множество людей с готовностью пойдет по этому приказу на смерть.

Таким образом, формируемое семейными отношениями классового общества желание подчиняться добрым и заботливым папе и маме, лежащее в основе патриотизма подчиненных, перенаправляется на государство (посредством отождествления образа родителей с образом родины, а образа родины - с государством) - и тем самым оказывается одним из мощнейших идеологических орудий политической власти эксплуататорских классов. Вот почему пропаганда "семейных ценностей" теснейшим образом связана с пропагандой патриотизма в любом классовом обществе - и вот почему в любом классовом обществе пропаганда

363

"семейных ценностей" (так же, как и патриотическая пропаганда) может усиливаться, может ослабевать, но никогда не исчезает совсем.



Бывает так, что патриотическое чувство одушевляет то или иное повстанческое движение, борющееся против обладающих политической властью эксплуататоров, против принадлежащего им государственного аппарата. Собственно говоря, так бывало и бывает до сих пор с подавляющим большинством повстанческих движений {хотя из этого и не следует, что так будет всегда). Однако это означает только то, что эти движения либо уже руководятся какими-то эксплуататорами, которые еще не имеют политической власти, но рвутся к ней - либо еще не руководятся никакими эксплуататорами, но, свергнув старых эксплуататоров, обязательно сделают своих лидеров новыми эксплуататорами и посадят их себе на шею . А уж новые-то господа обязательно постараются укрепить и усилить перешедший в их руки государственный аппарат, несколько расшатанный восстанием, но так и не разрушенный им (в том числе и из-за патриотизма повстанцев, не позволяющего им полностью уничтожить эксплуататорское государство) до конца. Именно так все и происходило, к примеру, в ходе всех буржуазных и неоазиатских революций.

* * *

Из всех психологов, работы которых были использованы автором при проведении данного исследования (см. в библиографии), наиболее близко к пониманию психологии как социальной психологии, к пониманию определяющей роли отношений управления и собственности в формировании и развитии человеческой психики, наконец, к концепции лежащих в основе индивидуальной личности пяти непримиримо противоречащих друг другу влечений подошли два великих психоаналитика, прошедших хорошую марксистскую школу - Альфред Адлер и Эрих Фромм. Адлер в своей концепции неврозов и психозов настолько тесно увязал их происхождение и развитие с отношениями господства и подчинения, волей к власти и готовностью к подчинению (см., напр., его работы, изданные в русском переводе под заглавием "Практика и теория индивидуальной психологии" [10]), что автор этих строк считает его своим прямым предшественником. Что же касается Фромма, то если бы мне задали вопрос: "Какая книга по психологии оказала наибольшее влияние на формирование твоих воззрений в этой сфере?" - я бы ответил: "Анатомия человеческой деструктивности".



3. Эрих Фромм и воевода Дракула.

В "Анатомии человеческой деструктивности" Фромм, среди прочего, развил весьма глубокую по своему содержанию концепцию некрофилии и проиллюстрировал ее рядом клинических примеров, а также подробным анализом некрофильского характера Адольфа Гитлера [695, с. 280-372]. Вкратце суть концепции Фромма такова. Если человеку очень сильно не дает покоя воля к власти, то есть садизм (которого он, впрочем, может почти совершенно не осознавать), но при этом он очень сильно (хотя опять-таки зачастую неосознанно) боится отпора со стороны тех людей, которыми он хотел бы командовать (в результате чего у такого

Патриотизм повстанцев означает, что они ищут себе заботливых пап и мам, заботливых начальников

- вместо прежних, недостаточно заботливых. А кто ищет себе начальника, тот обязательно его найдет

- другое дело, что нет никакой гарантии того, что новый начальник будет по-родительски заботливым...

364

человека весьма усиливается стремление дистанцироваться от других людей), то у него развивается стремление превратить живых людей в неодушевленные вещи, которыми можно манипулировать, не боясь отпора с их стороны . Со временем обнаруживается, что такой человек проявляет больший интерес не к живым людям и животным, а к неодушевленным вещам. Иногда этот интерес направлен на трупы, экскременты, продукты разложения органической материи (это и есть "классическая" некрофилия) - а иногда на машины, здания и прочие неодушевленные орудия и продукты человеческой деятельности, которыми люди манипулируют, как хотят. Последнее, впрочем, не означает, что всякий, кто испытывает интерес к технике, является некрофилом: только тогда, когда этот интерес сочетается с понижением интереса к другим людям, к их чувствам и переживаниям, появляется повод заподозрить здесь некрофилию.



Как видим, фроммова концепция некрофилии очень органично вписывается в наше понимание индивидуальной личности как порождаемого и определяемого отношениями индивидуального и авторитарного управления (и, тем самым, отношениями индивидуальной и авторитарной собственности) клубка из пяти влечений (потребности в других людях, стремления дистанцироваться от других людей, воли к власти, воли к подчинению, воли к бунту), непримиримо борющихся друг с другом. Таким образом, доказательства истинности фроммовой концепции некрофилии в ее основных и существенных чертах есть в то же время доказательства истинности изложенных выше воззрений автора этих строк на природу цивилизованного человека .

Лучшим доказательством фроммовой концепции некрофилии была бы история болезни реально жившего некрофила, изложенная людьми, не имеющими никакого понятия о концепции Фромма и вообще о современной психологии - и в то же время подтверждающая эту концепцию во всех ее существенных деталях и внутренних взаимосвязях. И автору этих строк действительно посчастливилось разыскать такую историю болезни. Это "Повесть о мунтьянском воеводе Дракуле", созданная на Руси в последней четверти XV в. и дошедшая до наших дней в рукописном списке известного переписчика второй половины XV в., монаха Кирилло-Белозерского монастыря Ефросина [520].

Валашский господарь В лад IV Цепеш, правивший в 50-60-е гг. XV в. в Мунтении (Восточная Валахия, входящая в современную Румынию), уже при своей жизни приобрел всеевропейскую известность. Его биография имеет довольно мало общего с литературно-киношными страшилками о графе Дракуле, явившимися на свет более ста лет назад с легкой руки писателя Брэма Стокера и пользующимися с тех пор неизменной популярностью чуть ли не во всем мире. Реальный, всамделишный Влад Цепеш был гораздо более страшной и отвратительной личностью, чем выдуманный Стокером вампир - граф Дракула.

"Бысь в Мунтьянской земли греческыя веры христианин воевода именем Дракула влашеским языком, а нашим диавол. Толико зломудр, яко же по имени его, тако и житие его.

Приидоша к нему некогда от турьскаго поклисарие и, егда внидоша к нему и поклонишась по своему обычаю, а кап своих з глав не сняша, он же вопроси их: "Что ради тако учинисте, ко государю велику приидосте и такову срамоту ми

Именно такой комплекс лежит в основе очень многих случаев аутизма и шизофрении. При этом следует отметить, что опровержение каких-то мелких деталей концепции Фромма, не затрагивающее ее изложенные выше основы, не затрагивает и основы концепции автора этих строк. Поклисарие, апоклисаръ - посол (греч.). Шапок, головных уборов.

365

учинисте?" Они же отвещаша: "Таков обычай нашь, государь, и земля наша имеет". Он же глагола им: "И аз хощу вашего закона потвердити, да крепко стоите". И повеле им гвоздием малым железным ко главам прибити капы и отпусти их, рек им: "Шедше скажите государю вашему: он навык от вас ту срамоту терпети, мы же не навыкохом, да не посылает своего обычая ко иным государем, кои не хотят его имети, но у себе его да держит".



Царь же велми разсердити себе о том и поиде воинством на него и прииде на него со многими силами. Он же, собрав елико имеаше у себе войска, и удари на турков нощию, и множьство изби их. И не возможе противу великого войска малыми людьми и възратися. И кои с ним з бою того приидоша, и начат их сам смотрити; кой ранен спреди, тому честь велию подаваше и витязем его учиняше, коих же сзади, того на кол повеле всажати проходом, глаголя: "Ты еси не муж, но жена"".

Запомним это сочетание активно-гомосексуальных влечений и садизма, воли к власти. Нам еще придется вспомнить об этом сочетании, когда мы будем говорить о происхождении гомосексуальности.

"А тогда, коли поиде на туркы, тако глагола всему войску своему: "Кто хощет смерть помышляти, той не ходи со мною, остани зде". Царь же, слышав то, поиде прочь с великою срамотою, безчислено изгуби войска, не сме на него пойти.

Царь же поклисаря посла к нему, да ему дась дань. Дракула же велми почести поклисаря оного, и показа ему все свое имение, и рече ему: "Аз не токмо хощу дань давати царю, но со всем своим воинством и со всею казною хощу к нему ити на службу, да како ми повелит, тако ему служу. И ты возвести царю, как пойду к нему, да не велить царь по своей земли никоего зла учинити мне и моим людем, а яз скоро хощу по тебе ко царю ити, и дань принесу и сам к нему прииду". Царь же, услышав то от посла своего, что Дракула хощет прийти к нему на службу, и посла его почести и одари много. И велми рад бысь, бе бо тогда ратуяся со восточными. И посла скоро по всем градом и по земли, да когда Дракула пойдет, никоего ж зла никто дабы Дракуле не учинил, но еще и честь ему воздавали. Дракула же поиде, събрався с всем воиньством, и приставове царствии с ним и велию честь ему воздаваху. Он же преиде по земли его яко 5 дни, и внезапу вернуся, и начат пленити градове и села, и множьство много поплени и изсече, овых на колие сажаху турков, а иных на полы



*

пресекая и жжигая, и до ссущих младенець. Ничто ж остави, всю землю ту пусту учини, прочих же, иже суть християне, на свою землю прегна и насели. И множьство много користи взем, возвратись, приставов тех почтив, отпусти, рек: "Шедше повеете царю вашему, яко же видесте; сколко могох, толико еемь ему послужил. И будет ему угодна моя служба, и аз еще хощу ему тако служити, какова ми есть сила". Царь же ничто ж ему не може учинити, но срамом побежен бысь".

А вот теперь, уважаемые читатели, начинается, пожалуй, самое интересное.

"И толико ненавидя во своей земли зла, яко хто учинит кое зло, татбу, или разбой, или кую лжу, или неправду, той никако не будет жив. Аще ль велики болярин, иль священник, иль инок, или просты, аще и велико богатьство имел бы кто, не может искупитись от смерти, и толико грозен бысь. Источник его и кладязь на едином месте, и к тому кладязу и источнику пришли путие мнози от многых стран, и прихождаху людие мнозии, пияху от кладязя и источника воду, студена бо бе и сладка. Он же у того кладезя на пустом месте постави чару велию и дивну злату; и хто хотяще воду пити, да тою чарою пиет, на том месте да поставит, и елико оно время пребысь, никто ж смеаше ту чару взяти".

Сосущих, т. е. еще не отлученных от груди.

366


Перед нами - прототип всех "строгих, но справедливых государей", "настоящих хозяев своей земли", "отцов народа", "устанавливающих порядок железной рукой". В биографии воеводы Дракулы мы открываем разоблаченную психологическую тайну всех "любителей закона и порядка": за их любовью к авторитарным "порядку и законности" скрывается такой же самый садизм, как и у тех воров и разбойников, которых они хотят карать жесточайшими казнями. Именно таким любителем закона и порядка был и Гитлер (как о том свидетельствует его биография, проанализированная Фроммом).

Облекая свой садизм в форму любви к иерархическому порядку и дисциплине, всевозможные дракулы, гитлеры и прочие Сталины добиваются двоякой цели. Во-первых, они завоевывают себе почтение в сердцах обывателей, запуганных и обозленных разгулом бандитизма и коррупции - и тем самым достигают власти, а достигнув, укрепляют ее. А во-вторых, они заслоняют свой садизм от своего собственного сознания, представляя его себе в виде суровой, но необходимой заботы о законопослушных гражданах - и тем самым приукрашивая себя в собственных глазах. Точно такую же психодинамику мы можем наблюдать не только у политиков, боссов и директоров, армейских начальников и полицейских, но и у воровских "авторитетов", строго следящих за тем, чтобы подчиненные им преступники соблюдали воровской кодекс чести - делали все "по понятиям" (разумеется, лишь в той мере, в какой это не противоречит интересам самих "авторитетов") .

То, что за "суровой справедливостью" кровопийцы Дракулы скрывался именно садизм, хорошо видно по тому, как он "боролся с бедностью":

"Единою же пусти по всей земли свое веление, да кто стар, иль немощен, иль чим вреден, иль нищ, вси да приидут к нему. И собрашась бесчисленое множьство нищих и странных к нему, чающе от него великиа милости. Он же повеле собрати всех во едину храмину велику, на то устроену, и повеле дати им ясти и пити доволно; они ж ядше и возвеселишась. Он же сам приде к ним и глагола им: "Что еще требуете?" Они же вси отвещаша: "Ведает, государю, бог и твое величество, как тя бог вразумит". Он же глагола к ним: "Хощете ли, да сотворю вас беспечалны на сем свете, и ничим же нужни будете?" Они же чающе от него велико нечто и глаголаша вси: "Хощем, государю". Он же повеле заперети храм и зажещи огнем, и вси ту изгореша. И глаголаше к боляром своим: "Да весте, что учиних тако: первое, да не стужают людем и никто ж да не будет нищь в моей земли, но вси богатии; второе, свободих их, да не страждут никто ж от них на сем свете от нищеты иль от недуга"".

Примеры подобной "заботы о благосостоянии граждан" (не всегда столь вопиющие, но по сути дела - такие же; впрочем, прогресс очевиден - сегодня, когда "монетизируют льготы" пенсионерам, их не сжигают, а предоставляют каждому из

Вот весьма характерный пример. 19 декабря 2004 г. по телеканалу НТВ, в программе "Чистосердечное признание", был показан документальный фильм о дальневосточном воре в законе (ныне покойном) Васине, по кличке "Джем". Этот Васин был прелюбопытнейшей личностью: например, заслуживает удивления то, что ему, сыну и племяннику кадровых сотрудников НКВД, удалось стать вором в законе (кстати, родословная Васина наводит на разнообразнейшие размышления на тему о единстве и взаимопревращении борющихся друг с другом противоположностей - садистов-воров и садистов-полицейских, воспитывающих друг друга. Об обеих этих противоположностях и их взаимосвязи см., напр., в "Колымских рассказах" Варлама Шаламова [729]). Так вот, Васин славился среди воров своей "справедливостью". Однажды какие-то бандиты убили ребенка - свидетеля совершенного ими преступления; Васин разъяснил этим бандитам, как они будут наказаны за убийство ребенка, и те предпочли застрелиться сами. Однако когда хозяин одного кафе для детей отказался платить Васину дань, по приказу "справедливого" вора кафе подожгли - и в пламени погибло несколько детей.

367

них свободу самому погибать от голода и болезней) можно найти во всех цивилизациях, на протяжении всей истории классового общества...



"Единою ж приидоша к нему от Угорскыя земли два латинска мниха милостыни ради. Он же повеле их развести разно, и призва к себе единого от них, и показа ему округ двора множьство бесчисленое людей на колех и на колесех, и вопроси его: "Добро ли тако сътворих, и како ти суть, иже на колии?" Он же глагола: "Ни, государю, зло чиниши, без милости казниши; подобает государю милостиву быти. А ти же на кольи мученици суть". Призвав же и другаго и вопроси его тако же. Он же отвеща: "Ты, государь, от бога поставлен еси лихо творящих казнити, а добро творящих жаловати. А ти лихо творили, по своим делом въсприали". Он же призвав перваго и глагола к нему: "Да почто ты из монастыря и ис келий своея ходиши по великым государем, не зная ничто ж? А ныне сам еси глаголал, яко ти мученици суть. Аз и тебе хощу мученика учинити, да и ты с ними будеши мученик". И повеле его на кол посадити проходом, а другому повеле дати 50 дукат злата, глаголя: "Ты еси разумен муж". И повеле его на возе с почестием отвести и до Угорскыя земли.

Некогда ж прииде купець гость некы от Угорскыя земли в его град. И по его заповеди остави воз свой на улици града пред полатою и товар свой на возе, а сам спаше в полате. И пришед некто, украде с воза 160 дукат злата. Купец же иде к Дракуле, поведа ему изгубление злата. Дракула же глагола ему: "Пойди, в сию нощь обрящеши злато". И повеле по всему граду искати татя, глаголя: "Аще не обрящется тать, то весь град погублю". И повеле свое злато, нес, положити на возе в нощи и приложи един златой. Купец же въстав, и обрете злато, и прочет единою и дващи , обреташесь един лишний златой, и шед к Дракуле, глагола: "Государю, обретох злато, и се есть един златой не мой, лишний". Тогда же приведоша и татя оного и с златом. И глагола купцю: "Иди с миром; аще бы ми еси не поведал злато, готов бых и тебе с сим татем на кол посадити".

Аще жена кая от мужа прелюбы сътворит, он же веляше срам ей вырезати, и

кожю содрати, и привязати ея нагу, и кожю ту на столпе среди града и торга

повесити, и девицам, кои девьства не сохранят, и вдовам також, а иным сосца

** отрезаху, овым же кожу содравше со срама ея, и рожен железен разжегши, вонзаху

в срам ей, и усты исхожаше. И тако привязана стояше у столпа нага, дондеже плоть

и кости ей распадутся иль птицам в снедь будет.

Единою же яздящу ему путем и узре на некоем сиромахе срачицю издрану худу и въпроси его: "Имаши ли жену?" Он же отвеща: "Имам, государю". Он же глагола: "Веди мя в дом твой, да вижю". И узре жену его младу сущу и здраву и глагола мужу ея: "Неси ли лен сеял?" Он же отвеща: "Господи, много имам лну". И показа ему много лну. И глагола жене его: "Да почто ты леность имееши к мужу своему? Он должен есть сеяти и орати, тебе хранити, а ты должна еси на мужа своего одежю светлу и лепу чинити, а ты и срачици не хощеши ему учинити, а здрава сущи телом. Ты еси повинна, а не мужь твой: аще ль бы муж не сеял лну, то бы муж твой повинен был". И повеле ей руце отсещи и труп ея на кол всадити".

А сейчас мы увидим самые что ни на есть откровенные некрофильские проявления:

"Некогда ж обедоваше под трупием мертвых человек, иже на колие саженых, множьство бо округ стола его; он же среди их ядяше и тем услажашесь. Слуга ж его, иже пред ним ясти ставляше, смраду оного не моги терпети и заткну нос и на

Дважды.


Синоним слова "кол". Бедняке. *"* Сорочку, рубаху.

368


страну главу свою склони. Он же вопроси его: "Что ради тако чинишь?" Он же отвеща: "Государю, не могу смрада сего терпети". Дракула же ту и повеле его на кол всадити, глаголя: "Тамо ти есть высоко жити, смрад не можеть тебе дойти"".

Подобные примеры любви некрофилов не просто к трупам, но к разложению, гнили, вони, грязи (как к атрибутам неживой, разлагающейся органической материи, безропотно поддающейся манипулированию) приводят многие психотерапевты, в том числе и Фромм. Зачастую некрофил стыдится таких своих наклонностей, стремится забыть о них, вытеснить их из сознания преувеличенной чистоплотностью и аккуратностью. И тогда мы видим перед собой чрезмерно аккуратного, до болезненной брезгливости чистоплотного человека. Когда видишь подобного чиновника или политика, то и не угадаешь, что перед тобой - замаскированный Дракула. Именно таким был и Гитлер, согласно свидетельствам, проанализированным Фроммом.

"Иногда ж прииде от угорскаго короля Маттеашя апоклисарь до него, человек не мал болярин, в лясех родом. И повеле ему сести с собою на обеде среди трупия того. И пред ним лежаше один кол велми дебел и высок, весь позлащен, и вопроси апоклисаря Дракула: "Что ради учиних сей кол тако? Повеж ми". Посол же той велми убояся и глагола: "Государю, мнит ми ся тако: неки великий человек пред тобою согреши, и хощеши ему почтену смерть учинити паче иных". Дракула же глагола: "Право рекл еси; ты еси велика государя посол кралевьскы, тебе учиних сей кол". Он же отвеща: "Государю, аще достойное смерти соделал буду, твори еже хощеши. Праведный бо еси судия; не ты повинен моей смерти, но аз сам". Дракула ж расмияся и рече: "Аще бы ми еси не тако отвещал, воистину бы был еси на сем коле". И почти его велми и, одарив, отпусти, глаголя: "Ты в правду ходи на поклисарство от великых государей к великым государем, научен бо еси с государьми великыми говорити, прочий же да не дерзнуть, но первое учими будуть, как им с государьми великыми беседовати". Таков обычай имеаше Дракула: отколе к нему прихождаше посол от царя или от короля неизящен и не умеаше против кознем кто отвещати, то на кол его всажаше, глаголя: "Не аз повинен твоей смерти - иль государь твой, иль ты сам. На мене ничто же рци зла. Аще государь твой, ведая тебе малоумна и не научена, послал тя есть ко мне, к великоумну государю, то государь твой убил тя есть; аще ль сам дерзнул еси, не научився, то сам убил еси себя". Тако поклисарю учиняше кол высок и позлащен весь, и на него всаждаше, и государю его те речи отписоваше с прочими, да не шлет к великоумну государю малоумна и ненаучена мужа в посольство.

Учиниша же ему мастери бочкы железны; он же насыпа их злата, в реку положи. А мастеров тех посещи повеле, да никто ж увесть съделаннаго им окаанства, токмо тезоимениты ему диавол".

Удивительно: средневековые люди, не знакомые с достижениями сегодняшней психологии, прекрасно разглядели дьявола в "гаранте законности и порядка", суровом блюстителе справедливости Дракуле - а современные, просвещенные люди сплошь и рядом оказываются неспособны разглядеть дьявола в современных дракулах. И приводят их к власти с удручающей регулярностью...

"Некогда же поиде на него воинством король угорскы Маттеашь; он же поиде против ему, и сретеся с ним, и ударишась обои, и ухватиша Дракулу жива, от своих издан по крамоле. И приведен бысь Дракула ко кралю, и повеле его метнути в

Сторону.

Маттеаш - венгерский король Матвей Корвин (1458-1490). Из поляков.

369


темницю. И седе в Вышеграде на Дунай выше Будина 12 лет. А на Мунтьянской земли посади иного воеводу.

Умершу же тому воеводе, и краль пусти к нему в темницю, да аще восхощет быти воевода на Мунтианской земли, яко же и первие, то да латиньскую веру прииметь, аще ль же ни, то умрети в темници хощеть. Дракула же возлюби паче временнаго света сладость, нежели вечнаго и бесконечнаго, и отпаде православия, и отступи от истинны, и остави свет, и приа тму. Увы, не возможе темничныя временныя тяготы понести, и уготовася на бесконечное мучение, и остави православную нашу веру, и приат латыньскую прелесть".

Как видим, грозный Дракула оказался обыкновенным слабаком и трусом. Это подтверждает концепцию Фромма, согласно которой, как мы уже отметили выше, некрофилом становится тот, кто одновременно очень сильно хочет манипулировать людьми и очень боится их (не всегда осознанно). Становится понятным, почему Дракула изо всех сил доказывал себе свою "мужественность" (то есть способность быть властителем, в том числе и в области секса), сажая других мужчин на кол и тем самым уподобляя их женщинам: он был совсем не уверен в своей "мужественности" - и подсознательно всю жизнь боялся, что другие одержат над ним верх, подчинив его себе и тем самым уподобив его "жене". А когда это действительно произошло, то "сверхмужчина" Дракула вдруг и правда оказался покорным, как баба-мазохистка, готовым отречься от своей веры по приказу своего победителя.

"Крал же не токмо дасть ему воеводство на Мунтьянской земли, но и сестру свою родную дасть ему в жену, от нея же роди два сына. Пожив же мало яко 10 лет, и тако скончася в той прельсти.

Глаголют же о немь, яко, и в темници седя, не остася своего злаго обычая, но мыши ловя и птици на торгу покупая, и тако казняше их: ову на кол посажаше, а иной главу отсекаше, а со иныя перие ощипав, пускаше".

Ох, много потенциальных дракул появляется в каждом поколении среди детей цивилизованного общества...

"И научися шити и тем в темници кормляшесь.

Егда ж краль изведе его ис темници, и приведе его на Будин, и дасть ему дом в Пещи противу Будина , и еще у краля не был, случися некоему злодею уйти на его двор и съхранися. Гонящий же приидоша и начаша искати и найдоша его. Дракула же востав, взем мечь свой, и скочи с полаты, и отсече главу приставу оному, держащему злодея, а злодея отпусти; прочий же бежаша и приидоша к биреву и поведаша ему бывшее. Бирев же с всеми посадникы иде ко кралю, жалуяся на Дракулу. Корол же посла к нему, вопрашая: "Что ради таково зло учини?" Он же тако отвеща: "Зло никое ж учиних, но он сам себе убил; находя разбойническы на великаго государя дом, всяк так погибнеть. Аще ли то ко мне пришел бы явил, и аз во своем дому нашел бы того злодея, или бы выдал, или просил его от смерти". Кралю же поведаша. Корол же нача смеятися и дивитись его сердцю".

Очень типично для трусливых садистов: еще вчера пресмыкался под пятой своего покорителя, а как только тот выпустил его из-под пяты, вновь обрел всю свою прежнюю наглость. Но интересна реакция короля на садизм Дракулы: монарх смеялся... Дракула не был чем-то чужеродным среди себе подобных аристократов:

Вышеград - резиденция венгерских королей недалеко от Будапешта, на правом берегу Дуная, где находился королевский замок.



Пещь и Будин - Пешт и Буда, две части города Будапешта, расположенные на противоположных берегах Дуная.

Бирев - господарь, судебный пристав, староста.

370


он просто был наиболее ярким экземпляром в том скопище садистов, которое представлял собой класс феодалов.

"Конец же его сице: живяше на Мунтианской земли, и приидоша на землю его турци, начата пленити. Он же удари на них, и побегоша турци. Дракулино же войско без милости начата их сещи и гнаша их. Дракула же от радости възгнав на гору, да видить, како секуть турков, и отторгъся от войска; ближний его, мнящись яко турчин, и удари его един копием. Он же видев, яко от своих убиваем, и ту уби своих убийць мечем своим 5, его же мнозими копии сбодоша, и тако убиен бысь".

Собаке - собачья смерть. Тот, кто хочет манипулировать людьми, как оловянными солдатиками, не должен удивляться, если однажды обнаружит себя погибающим от рук своих же, живых - а потому способных на бунт - солдат.

"Корол же сестру свою взят, и со двема сынми, в Угорскую землю на Будин. Един при кралеве сыне живет, а другий был у Варадинского бископа и при нас умре, а третьяго сына, старейшаго Михаила, тут же на Будину видехом, от царя турскаго прибег ко кралю; еще не женився, прижил его Дракула с единою девкою. Стефан же молдовскый з кралевы воли посади на Мунтьянской земли некоего воеводскаго сына, Влада именем. Бысь бо той Влад от младенства инок, потом и священник и игумен в монастыри, потом ростригся и сел на воеводство и женился, понял воеводскую жену, иже после Дракулы мало побил и убил его Стефан волосьскы, того жену понял. И ныне воевода на Мунтьянской земли Влад, иже бывы чернець и игумен".

Как видим, Дракуле были не чужды как гомосексуальное, так и гетеросексуальное влечение. В дальнейшем, говоря о гомосексуальности, мы еще будем иметь возможность показать, что гомосексуальность и гетеросексуальность -это не биологически детерминированные постоянные состояния, но социально обусловленные роли, которые каждый отдельный индивид зачастую может менять, как перчатки, и даже играть обе роли практически одновременно.

"В лето 6994 февраля 13 прежь писал, та же в лето 6998 генваря 28 вдругье преписах, аз грешны Ефросин"

И правда, кто поручится, что солдаты Дракулы действительно приняли своего полководца за турка, а не придумали эту версию для следователей?

Стефан Великий - молдавский князь. Влад, или Влад Монах - валашский князь с 1481 г., сын Влада Цепеша (Дракулы).

Сравнив реальную биографию Влада Цепеша со сказками Брэма Стокера, мы можем видеть, насколько последний одновременно обеднил и приукрасил образ Дракулы. Современный киношный вампир выглядит, с одной стороны, гораздо более привлекательным, а с другой стороны, гораздо более плоским, картонным, чем реальный Дракула - достаточно сложная, многосторонняя (впрочем, не более сложная и многосторонняя, чем многие другие), но при этом омерзительная со всех своих сторон (и совсем не похожая на романтического литературного злодея, которому авторы придают демоническое очарование и шарм порока) личность.

Кстати говоря, в XVI в. враждебные Ивану Грозному бояре использовали повесть о Дракуле как памфлет против царя. Памфлет попадал точно в цель: Иван Грозный был точной копией Дракулы -такой же любящий закон и порядок садист и трус [см. 92, с. 326-330, 334-335, 343-349, 352-353, 392-394]. Проявления собственно некрофилии у Ивана Васильевича были не столь демонстративны, как у Влада Цепеша, любившего нюхать запах разлагающихся трупов во время трапезы - однако гипотеза о том, что русский царь тоже был некрофилом (может быть, в несколько меньшей степени, чем прославленный валашский господарь), заслуживает тщательной проверки (при этой проверке следует, в частности, учесть, что Иван Грозный заставлял своих опричников привязывать к седлам отрубленные собачьи головы: можно себе представить, как воняло опричное воинство - и как этот запах радовал сердца людей, подобных Дракуле, любившему трапезовать среди разлагающихся трупов). А вот по проявлениям своих гомосексуальных наклонностей Иван Грозный очевидно превзошел Влада Дракулу: если последний ограничивался (по крайней мере, насколько нам известно) сравнением посаженных им на кол мужиков с женщинами, то царь-батюшка Иван Васильевич был самым настоящим бисексуалом. Об одном из его любовников А. К. Толстой писал так:

371


Вот так на примере В лад а Дракулы мы можем подтвердить истинность концепций Эриха Фромма и Влада Бугеры.

* * *


В лице Дракулы мы имеем пример такого садиста, действия которого направлены на сохранение и укрепление классового общества - того самого общества, которое порождает и закрепляет в психике своих членов садизм, мазохизм и стремление дистанцироваться от других людей. Имя таким, как Дракула, - легион (хотя у большинства из них проявления садизма и некрофилии не столь выражены). Однако немало встречается и противоположных примеров - таких, когда социальная ситуация, с детства формирующая человека, формирует в нем не только волю к власти, но и стыд по поводу этой воли к власти. Такие люди, стыдящиеся своего садизма, не могут искоренить его в себе - это, пожалуй, вообще невозможно, что бы там ни рассказывали нам жрецы разных религий про святых, которым это якобы удавалось, - но могут перенаправить его либо на себя самих (и тогда их садизм оборачивается мазохизмом), либо (если в них сильна еще и воля к бунту) обратить его против той общественной системы, которая и породила в них садизм, против господствующих при этой системе и охраняющих ее господ, начальников, служащих им полицейских и т. п. В первом случае из людей, стыдящихся своего садизма, получаются монахи, аскеты, самобичеватели; во втором - лучшие, наиболее честные и последовательные из бунтарей, повстанцев и революционеров, такие, как Олекса Довбуш, Марат, Робеспьер, Маркс и Энгельс, Бакунин, Нечаев, Ткачев, Ленин, Махно, Троцкий. Именно последние всегда, во все периоды истории классового общества, выполняли грязную, но такую необходимую работу по расчистке завалов на пути движения общества вперед, от простого к сложному, от однообразного к многообразному, от более бедных форм социальной жизни к более богатым жизнью социальным формам - одним словом, на пути прогресса.

Что выбирает человек, мучимый волей к власти, из трех вариантов жизненного пути - путь господина, путь монаха или путь революционера, - непосредственно определяется, понятное дело, его свободной волей. То, что его воля более или менее свободна - то есть более или менее способна делать выбор в данный момент в данной ситуации, - ничуть не отменяется тем фактом, что она социально детерминирована (прежде всего детерминирована той конкретной социальной микроситуацией, в которую данный член классового общества был погружен еще в раннем детстве и которая задала определенную комбинацию из пяти борющихся друг с другом влечений, составившую основу его характера) и что, тем самым, социально детерминирован ее выбор. Единство свободы воли и ее детерминированности, причинной обусловленности ее выбора прекрасно понимают не только приверженцы исторического материализма, но и такие мыслители, вполне чуждые марксистской традиции, как, скажем, Рудольф Карнап:

"Позиция, которую я отвергаю - этой позиции придерживаются Рейхенбах и другие, - может быть резюмирована следующим образом. Если Лаплас прав - то есть если все прошлое и будущее мира определяется посредством любого заданного временного сечения, - тогда "выбор" лишается смысла. Свобода воли будет

"И тут же, гордяся своею красой,

С девичьей улыбкой, с змеиной душой,

Любимец звонит Иоаннов,

Отверженный богом Басманов" [644, с. 185].

372


иллюзией. Мы считаем, что мы делаем выбор, что мы на что-то решились. Фактически же каждое событие предопределено тем, что произошло раньше, даже прежде, чем мы родились. Следовательно, чтобы сохранить значение "выбора", необходимо обратиться к индетерминизму новой физики.

Я возражаю против этого рассуждения, потому что считаю, что оно приводит к путанице между детерминизмом в теоретическом смысле и принуждением. Детерминизм предполагает, что всякое событие определяется предшествующим событием согласно некоторым законам (что означает не больше, чем предсказуемость на основе наблюдения определенной регулярности). Забудем на минуту, что в современной физике детерминизм в сильном смысле слова не осуществляется. Будем думать исключительно о точке зрения девятнадцатого века. Общепринятый в физике того времени взгляд был выражен Лапласом. Если известно состояние Вселенной в данный момент времени, то человек, обладающий полным описанием этого состояния, вместе с соответствующими законами (конечно, такого человека нет, но его существование предполагается) смог бы вычислить любое событие прошлого или будущего. Даже если придерживаться такого сильного детерминистического взгляда, из него не следует, что законы принуждают кого-либо действовать так, как он действует. Предсказание и принуждение являются двумя совершенно разными вещами.

Чтобы объяснить это, рассмотрим узника в тюремной камере. Ему хотелось бы бежать из тюрьмы, но он окружен толстыми стенами, а двери закрыты. Это действительное принуждение, которое можно назвать отрицательным принуждением, потому что оно удерживает узника от того, что он хочет сделать. Существует также положительное принуждение. Я сильнее вас, но у вас в руках пистолет. Вы не хотите воспользоваться им, но, если я схвачу вашу руку, направив пистолет на кого-нибудь, и сильно надавлю на ваш палец, пока он не нажмет на спусковой крючок, тогда я заставлю вас выстрелить, сделать то, что вы не хотели. По закону я, а не вы, буду нести ответственность за стрельбу. Это положительное принуждение в узком физическом смысле. В более широком смысле одно лицо может принудить другое посредством всех видов нефизических средств, таких, как угрозы ужасными последствиями.

Теперь сравним принуждение в этих различных формах с детерминацией в смысле регулярностей, встречающихся в природе. Известно, что человеческие существа обладают некоторыми характерными чертами, которые обусловливают регулярность их поведения. У меня есть друг, который очень любит некоторые музыкальные произведения Баха, редко исполняющиеся. Я узнаю, что группа блестящих музыкантов выступит на частном концерте с исполнением музыки Баха, в том числе и произведений, которые нравятся моему другу. Меня пригласили на концерт, и я сказал, что приведу с собой друга. Я приглашаю его, но, прежде чем это сделать, я почти уверен, что он захочет пойти на концерт. На каком основании я делаю такое предсказание? Я делаю такое предсказание, конечно, потому, что знаю его характер и некоторые законы психологии. Предположим, что он действительно приходит со мной, как я и ожидал. Кто принуждает его пойти? Никто. Он идет по своей воле. Фактически он никогда не был свободнее, чем когда делал выбор такого рода.

Кто-то может спросить его: "Вас заставили пойти на этот концерт? Не оказал ли кто-либо морального давления на вас, сообщив, что хозяин или музыканты обидятся, если вы не придете?"

373


"Ничего подобного, - ответит он, - никто не оказывал на меня ни малейшего давления. Я очень люблю Баха. Я очень хотел пойти. Вот причина, почему я пошел на концерт".

Свободный выбор этого человека, очевидно, согласуется с точкой зрения Лапласа. Даже если полная информация о мире до принятия решения этим человеком позволила бы предсказать, что он посетит концерт, все же нельзя было бы сказать, что он пошел туда по принуждению. Принуждение существовало бы только тогда, когда посторонние лица заставили бы его сделать нечто такое, что противоречило бы его желанию. Но если действие вытекает из его собственного характера в соответствии с законами психологии, тогда мы говорим, что он действовал свободно. Конечно, характер человека формируется его воспитанием, всем его жизненным опытом, но это не запрещает нам говорить о свободном выборе, если он вытекает из его характера. Возможно, что человек, любящий музыку Баха, любит также совершать вечерние прогулки. Но в этот вечер он с большим удовольствием послушал бы Баха, чем пошел бы на прогулку. Он действует согласно своей системе предпочтений и делает свободный выбор. Это - негативная сторона вопроса, отрицание мнения, что классический детерминизм делает будто бы невозможным осмысленно говорить о свободе человеческого выбора.

В одинаковой степени важна и позитивная сторона вопроса. Если бы не существовало причинной регулярности, которая не обязана быть детерминистической в сильном смысле, а может быть более слабого типа, если бы не существовало какой-либо причинной регулярности, тогда свободный выбор был бы невозможен вообще. Выбор предполагает обдуманное предпочтение одного способа действий другому. Как можно делать свободный выбор, если нельзя предвидеть последствия различных способов действия? Даже простейшие случаи выбора зависят от знания возможных последствий. Воду пьют потому, что, согласно некоторым законам физиологии, известно, что она утоляет жажду. Следствия известны, конечно, только с различной степенью вероятности. Даже если бы Вселенная была бы детерминистической в классическом смысле, все это оставалось бы верным, потому что никогда мы не будем располагать достаточной информацией, чтобы с достоверностью предсказывать события. Воображаемый человек в лапласовском представлении может делать совершенные предсказания, но никакого такого человека в действительности не существует. Практически положение таково, что знание будущего является вероятностным независимо от того, имеет ли место детерминизм в сильном смысле. Но чтобы сделать свободный выбор какого-либо рода, следует допустить возможность взвешивания вероятных результатов различных способов действия. Этого нельзя было бы сделать, если бы не существовало достаточной регулярности в причинной структуре мира. Без таких регулярностей не могло бы быть ни моральной, ни правовой ответственности. Лицо, которое не в состоянии предвидеть последствия действия, конечно, не несет ответственности за действие. Родитель, учитель, судья считают ребенка ответственным только в тех положениях, когда ребенок мог предвидеть последствия своего действия. Без причинности в мире не было бы смысла в воспитании людей, в каком-либо моральном или политическом принуждении. Такая деятельность приобретает смысл только в том случае, если предполагается, что в мире существует определенная причинная закономерность.

Эти взгляды могут быть резюмированы следующим образом. Мир имеет причинную структуру. Неизвестно, однако, является ли эта структура детерминистической в классическом смысле или же в более слабой форме. В любом случае существует высокая степень регулярности. Эта регулярность существенна



374

для того, что называют выбором. Когда лицо делает выбор, то его выбор составляет часть одной из мировых причинных цепей. Если не существует никакого принуждения, что означает, что выбор основывается на его собственном предпочтении, возникающем из его собственного характера, то нет никакого основания для того, чтобы не говорить о свободном выборе. Верно, что характер человека заставляет его выбирать так, как он сделал, а это в свою очередь обусловлено предшествующими причинами. Но не имеется никакого основания говорить, что его характер принуждает его выбрать именно то, что он сделал, потому что слово "принуждение" определяется в терминах внешних причинных факторов. Конечно, это возможно для психически ненормальных людей, находящихся в крайне неуравновешенном душевном состоянии. Можно будет сказать, что они совершили преступление потому, что их характер принудил их сделать это. Но термин "принуждение" здесь употребляется потому, что осознается, что ненормальность помешала им ясно предвидеть последствия различных способов действия. Именно ненормальность сделала их неспособными разумно размышлять и действовать. Здесь имеется серьезная проблема, где провести границу между преднамеренным, волевым поведением и действиями, вызванными ненормальным душевным состоянием. Однако в общем свободный выбор представляет собой решение, сделанное кем-то, способным предвидеть последствия различных способов действия и выбрать наиболее предпочтительный. С моей точки зрения, не существует никакого противоречия между свободным выбором, понимаемым таким образом, и детерминизмом даже строгого классического типа" [263, с. 291-295].

Но очень многие люди даже после того, как прочтут столь ясные рассуждения Карнапа или не менее понятную (и еще более толковую) статью Плеханова "К вопросу о роли личности в истории" [517, с. 273-306], все равно продолжают талдычить, как испорченные пластинки: "Если результат нашего выбора предопределен, то как же можно говорить о свободе воли?" Дело в том, что у них в голове гвоздем засело убеждение (обычно даже неосознанное), ощущаемое ими, как сама собою разумеющаяся аксиома (которую они и кладут в основу всех своих рассуждений о свободе воли); согласно этому убеждению, индивидуальная личность есть нечто самодостаточное, все причины ее переживаний и волевых актов кроются только внутри нее, а если чувства и желания этой личности обусловлены чем-то внешним, то это не личность, а марионетка. Когда им толкуешь о том, что наши чувства и желания, являющиеся сегодня внутренними для нас, корнями своими уходят в наше детство - и вот тогда-то, в детстве, эти корни и были вживлены в нас (маленьких зверьков, еще только становящихся разумными существами и индивидуальными личностями) извне, впечатаны в нас окружающими нас общественными отношениями, - такие люди либо просто не понимают, какое отношение это имеет к предмету разговора (зачастую их просто не интересует история их личности, последняя занимает их лишь в том виде, какова она здесь и теперь), либо начинают фантазировать на тему биологической обусловленности человеческих влечений и переживаний. Они воспринимают всякое воздействие общества на их любимое "Я" исключительно как ограничитель; говоря о личности и обществе, они всегда противопоставляют (обычно даже не осознавая этого) их друг другу как два самостоятельных, независимых друг от друга начала, два особых фактора, возникающих порознь друг от друга и лишь внешним образом сталкивающихся друг с другом. Разумеется, такие люди считают индивидуальную личность чем-то существующим от начала времен и во веки веков; представления о ее отношениях с обществом обычно сводятся у них к подавлению личности обществом и борьбе личности против ее подавления обществом. Что же касается

375


представления о коллективной личности, когда единой личностью является все общество, а отдельные индивиды - равноправными и органическими частями этой личности, то такой образ просто не укладывается у них в голове: они сразу же начинают подозревать, что здесь на самом деле идет речь о тоталитарном государстве, в котором большинство - это винтики, роботы, управляемые меньшинством. Пытаясь представить себе свободу, такие люди всегда пытаются мыслить ее как свободу индивидуальной личности - и не понимают, что индивидуальная личность в принципе не может достичь устойчивой свободы, потому что она, в силу своей отдельности от других личностей, то и дело будет либо оказываться заинтересованной в эксплуатации и угнетении других личностей, либо в свою очередь представлять для них интерес как объект эксплуатации и манипулирования.

Понятное дело, что сознание таких людей, противопоставляющих исторический детерминизм свободе воли, само очень несвободно: оно целиком и полностью находится в плену классового общества, обнаруживая неспособность выйти за рамки порождаемых этим обществом штампованных стереотипов и примитивнейших предрассудков. Такую определенность - в прямом значении этого слова, то есть ограниченность - сознания кругом представлений, присущих самому примитивному уровню обывательского здравого смысла, обнаруживают не только либералы и фашисты, но и свободолюбивые анархисты и всякие-разные "новые левые", стремящиеся, вслед за Маркузе , освободить здоровую биологическую природу человека от вторгающихся в нее извне чужеродных влияний общества. Людей, противопоставляющих исторический детерминизм свободе воли , не только сегодня, но и на всем протяжении истории классового общества было гораздо больше, чем тех, кто осознавал органическое единство того и другого. В зависимости от того, какой из двух "факторов" - общество или личность - они считают преобладающим в определении результатов человеческих поступков, такие люди делятся на фаталистов и волюнтаристов.

Фатализм - это философская концепция, согласно которой воля человека не является причиной его поступка. Эту концепцию замечательно иллюстрирует лермонтовская новелла "Фаталист" из цикла "Герой нашего времени": ее герой, поручик Вулич, пытается выстрелить в себя, рассуждая следующим образом - если я могу располагать своей жизнью по своей воле, то погибну, если же выживу, то это значит, что мой смертный час предопределен помимо моей воли и что если я захочу умереть раньше или позже этого часа (при этом неважно, известен ли он мне или нет), то не смогу этого сделать. Мы видим, что согласно фатализму воля человека не включена в цепочку причин и следствий, звеном которой является тот или иной результат его поступков, и в силу этого сознание человека также не принадлежит к числу причин, порождающих результаты его поступков. Следовательно, и сами

И не только Маркузе: к сожалению, от идей о биологической обусловленности основных свойств человека и об извечности индивидуальной личности не вполне освободился даже Фромм (вообще-то очень много сделавший для такого освобождения), не говоря уже о Райхе.

Джон Дьюи, критикуя статью Троцкого "Их мораль и наша" [см. 648], написал следующие примечательные слова:

"Ортодоксальный марксизм наряду с ортодоксальной религией и традиционным идеализмом разделяет веру в то, что человеческие цели вплетены в саму ткань и структуру бытия в соответствии с концепцией, унаследованной, вероятно, от Гегеля" [190, с. 249-250].

Тем самым Дьюи замечательно изложил содержание той аксиомы, в которую верят метафизики вроде него самого и многих, слишком многих прочих: человеческие цели не вплетены в ткань и структуру бытия, существуют как бы параллельно ей... На самом же деле человеческие цели (как и весь человек целиком, без остатка) несомненно вплетены в ткань и структуру бытия - и прежде всего социального бытия (а через него - и в ткань и структуру всякого прочего бытия).

376


поступки являются причиной своих результатов лишь в той мере, в какой они не совершаются данным человеком, а происходят с ним. Из этого, в свою очередь, следует, что сознание и воля хотя и обусловлены чем-то, но ничего не обусловливают; будучи порождаемыми причинно-следственной тканью, составляющей наш реальный мир , они, ничего не обусловливая в этом мире, выходят за ее пределы... Логическая ошибка, лежащая в основе фаталистической концепции, очевидна: она заключается в том, что если план, составленный человеком перед тем, как он совершил поступок, не соответствует результату поступка, то сам этот план, а следовательно, и сознание и волю того человека отказываются рассматривать как одни из причин, породивших результат . Фаталисты оказываются жертвой поверхностной аналогии, когда предполагается, что для того, чтобы принадлежать к числу причин результата поступка, план обязательно должен быть похож на результат; на самом же деле и несбывшийся план принадлежит к числу причин, обусловивших результат поступка.

Что же касается волюнтаризма, то согласно этой философской концепции сознание и воля (или только воля - в разных вариантах волюнтаристской философии по-разному) человека хотя и принадлежат к числу причин, обусловливающих результаты поступков этого человека, но сами, в свою очередь, не обусловлены ничем, кроме себя самих. Волюнтаристы (а именно к их числу относятся, среди прочих, и последователи Сартра и Маркузе) понимают свободу воли как отсутствие каких-либо внешних причин, определяющих ее характер, направленность и силу; они обвиняют в фатализме всех тех, кто тычет их носом в реальные факты жизни, доказывающие, что сознание и воля всецело детерминированы причинами, внешними по отношению к последним. Таким образом, согласно волюнтаризму сознание и воля людей привходят в причинно-следственную ткань, в которую включены людские поступки и их результаты, откуда-то со стороны. Получается, что и фаталисты, и волюнтаристы едины в том, что помещают сознание и волю людей за пределами всеобщей каузальной связи, охватывающей реальный мир, - а значит, за пределами этого мира.

В этом им противоположен исторический материализм со своей диалектикой, утверждающий ту простую истину, что сознание и воля людей целиком вплетены в причинно-следственную ткань реального мира. Согласно историко-материалистической концепции, сознание и воля людей не являются ни только причиной, ни только следствием, но всегда и следствием, и вместе с тем причиной. А из этого, в свою очередь, следует, что хотя история и складывается из деятельности людей (а люди, как известно, совершают поступки не иначе, как предварительно сделав выбор из нескольких мыслимых вариантов действия), но тем не менее мы можем делать менее или более истинные однозначные прогнозы хода

Верующие люди считают, что эту ткань ткет бог, принадлежащий к реальному миру как первопричина всех причин и следствий. Фаталисты могут быть как верующими, так и атеистами; если они верующие, то по их философии неизбежно получается, что бог более реален, чем сознание и воля реальных людей: бог реализуется, а людские сознание и воля по мере того, как они возникают и развиваются, выталкиваются из реальности.

Начиная с этой ошибки, люди, пришедшие в конце концов к фатализму, делали следующий шаг в сторону от правильного понимания детерминизма людских поступков: они заключали, что раз не у всех людей желания и планы совпадают с результатами действий, то можно с уверенностью утверждать, что планы и желания вообще совпадают с результатами лишь случайно, что между ними не может быть каузальной связи. Из этого видно, как именно слабость перед стихиями природы и стихийность общественного развития способствуют популярности фатализма: чем чаще желания и планы людей не совпадают с результатами их действий и чем сильнее это несовпадение, тем труднее избежать иллюзии, что "человек предполагает, а бог (рок, судьба) располагает".

377


истории - благодаря тому, что можем познавать причины, обусловливающие выбор, который делают те или иные люди (в том числе и мы сами) . И тот факт, что мы будем знать, как неизбежно пойдет история нашего общества, сам по себе вовсе не будет достаточным основанием для того, чтобы мы сели и сложили руки. Плеханов исчерпывающе высказался об этом в своей статье "К вопросу о роли личности в истории". Не откажу себе в удовольствии привести соответствующую цитату целиком:

"... сознание безусловной необходимости данного явления может только усилить энергию человека, сочувствующего ему и считающего себя одной из сил, вызывающих это явление. Если бы такой человек сложил руки, сознав его необходимость, он показал бы этим, что плохо знает арифметику. В самом деле, положим, что явление А необходимо должно наступить, если окажется налицо данная сумма условий. Вы доказали мне, что эта сумма частью уже есть в наличности, а частью будет в данное время Т. Убедившись в этом, я, - человек, сочувствующий явлению А, - восклицаю: "как это хорошо", и заваливаюсь спать вплоть до радостного дня предсказанного вами события. Что же выйдет из этого? Вот что. В вашем расчете в сумму, необходимую для того, чтобы совершилось явление А, входила также и моя деятельность, равная, положим, а. Так как я погрузился в спячку, то в момент Т сумма условий, благоприятных наступлению данного явления, будет уже не S , но S-a, что изменяет состояние дела. Может быть, мое место займет другой человек, который тоже был близок к бездействию, но на которого спасительно повлиял пример моей апатии, показавшейся ему крайне возмутительной. В таком случае, сила а будет замещена силой Ь, и если а равно b (a=b), то сумма условий, способствующих наступлению А, останется равной S, и явление А все-таки совершится в тот же самый момент Т.

Но если мою силу нельзя признать равной нулю, если я ловкий и способный работник и если меня никто не заменил, то у нас уже не будет полной суммы S, и явление А совершится позже, чем мы предполагаем, или не в той полноте, какой мы ожидали, или даже совсем не совершится. Это ясно, как день, и если я не понимаю этого, если я думаю, что S останется S и после моей замены, то единственно потому, что не умею считать. Да и один ли я не умею считать? Вы, предсказавший мне, что сумма S непременно будет налицо в момент Т, не предвидели, что я лягу спать сейчас же после моей беседы с вами; вы были уверены, что я до конца останусь хорошим работником; вы приняли менее надежную силу за более надежную. Следовательно, вы тоже плохо сосчитали. Но предположим, что вы ни в чем не ошиблись, что вы все приняли в соображение. Тогда наш расчет примет такой вид: вы говорите, что в момент Т сумма S будет налицо. В эту сумму условий войдет, как отрицательная величина, моя замена; сюда же войдет, как величина положительная, и то ободряющее действие, которое производит на людей, сильных духом, уверенность в том, что их стремления и идеалы являются субъективным выражением объективной необходимости. В таком случае сумма действительно окажется налицо в означенное вами время, и явление А совершится. Кажется, что

При этом ход истории, складывающийся из действий огромных человеческих масс, гораздо легче прогнозировать, чем жизнь отдельного человека. Дело в том, что жизнь каждого человека существеннейшим образом зависит от других людей; поэтому для того, чтобы предсказать его судьбу, начиная с какого-то момента его жизни, надо подробно и внимательно исследовать не только его личную биографию, но и биографию общества, в котором он живет. А для того, чтобы прогнозировать будущую историю общества, достаточно изучить лишь предшествующую биографию его как целого, не заостряясь на биографиях составляющих его отдельных людей.

378

это ясно. Но если ясно, то почему же, собственно, меня смутила мысль о неизбежности явления А? Почему мне показалось, что она осуждает меня на бездействие? Почему, рассуждая о ней, я позабыл самые простые правила арифметики? Вероятно потому, что по обстоятельствам моего воспитания у меня уже было сильнейшее стремление к бездействию, и мой разговор с вами явился каплей, переполнившей чашу этого похвального стремления. Вот только и всего. Только в этом смысле - в смысле повода для обнаруживания моей нравственной дряблости и негодности, - фигурировало здесь сознание необходимости. Причиной же этой дряблости его считать никак невозможно: причина не в нем, а в условиях моего воспитания" [517, с. 279-281].



На каждой своей стадии история человечества предлагает каждому человеку некоторый конечный, более или менее разнообразный набор ролей, за пределы которого данный человек в данный момент времени выйти не может: не одну, так другую роль из этого набора он обязательно сыграет. Каждый человек способен в большей или меньшей степени осознать, какие роли ему предлагаются, более или менее сознательно выбрать ту или иную роль и стремиться сыграть именно ее, причем как можно лучше. Чем лучше человек понял окружающие его обстоятельства и самого себя; чем лучше он разобрался в наборе предлагаемых ему ролей и понял, какая из них наиболее соответствует его желаниям и склонностям; чем более трудную роль он выбрал; чем точнее он при этом рассчитал свои силы, и прежде всего - силы ума и воли; чем надежнее он задавил в себе те свои желания и склонности, которые не соответствуют избранной им роли ; чем лучше он вжился

То есть освобождение - это освобождение не только от внешних ограничителей, но и от своих собственных внутренних антагонизмов, непримиримых психологических противоречий. Для индивидуальной личности, как мы уже неоднократно отмечали выше, полное внутреннее освобождение достижимо лишь одним способом: через ее полное уничтожение посредством растворения в коллективе - в том едином субъекте, которым станет все человечество, когда перестанет делиться на начальников и подчиненных, на классы и этносы. Что же касается той частичной внутренней свободы, которой все-таки способна достигнуть индивидуальная личность, то она тем больше, чем больше индивид способен отождествить свои желания, стремления, волевые усилия и поступки с действием законов истории. Вытряхивая из себя привитые с детства убеждения и предпочтения, верования и предрассудки - и заполняя образовавшуюся внутреннюю пустоту не какой-нибудь убогой волей к потреблению вещей и унижению других личностей, но хорошо теоретически продуманной логикой истории; превращая себя в гордое своей миссией орудие законов истории, Gladius Dei Historii super terram (меч бога истории над землей); превращая каждый свой поступок и даже все свои самые заветные желания в исполнение этой миссии - индивидуальная личность в той или иной мере перестает быть частичным человеком, ограниченным узкими рамками сиюминутной повседневности, мелких индивидуальных или групповых интересов и переживаний, и становится самой историей. (Например, Карлу Марксу и В. И. Ленину в огромной степени удалось стать историей XX века.)

Одним из тех немногих, кто не просто глубоко продумал, но глубоко пережил такое понимание личной свободы и последовательно руководствовался им вплоть до своего последнего вздоха, был великий революционер и философ Лев Давидович Троцкий. В своей статье "Их мораль и наша" он с лаконичной ясностью и предельной полнотой выразил сущность этой высшей внутренней свободы, какая только может быть доступна индивидуальной личности:

"На этих больших событиях "троцкисты" учились по ритму истории, то есть диалектике борьбы классов. Они учились и, кажется, до некоторой степени научились подчинять этому объективному ритму свои субъективные планы и программы. Они научились не приходить в отчаяние от того, что законы истории не зависят от наших индивидуальных вкусов или не подчиняются нашим моральным критериям. Они научились свои индивидуальные вкусы подчинять законам истории. Они научились не страшиться самых могущественных врагов, если их могущество находится в противоречии с потребностями исторического развития. Они умеют плыть против течения в глубокой уверенности, что новый исторический поток могущественной силы вынесет их на тот берег. Не все доплывут,

379

в эту роль, сделав ее своей подлинной сущностью ; чем больше те силы, которыми этот человек обладает; чем шире и глубже соответствующие его планам изменения действительности, которые он осуществил, играя избранную им роль; чем больше эти изменения способствуют дальнейшему выживанию и усложнению, возрастанию внутреннего разнообразия человечества, а также все более широкому и глубокому освоению человечеством Вселенной, - тем свободнее этот человек . При этом сознание и воля как менее, так и более свободного человека всецело определены причинами, в конечном счете внешними по отношению к сознанию и воле. Само по себе сознание этого факта, как правильно отмечал Плеханов, ничуть не ограничивает нашу свободу. Напротив: из двух человек, в распоряжении которых находятся одинаковые материальные силы и перед которыми стоят одинаково трудные препятствия, у которых сильная воля, причем одинаково сильная - из них двоих свободнее тот, кто лучше познал действительность (а значит, и себя как ее часть), а следовательно, точнее и однозначнее знает, какие ситуации ему предстоит пережить и как он в них будет действовать. Лишь в том случае, если мы слабы и в глубине души не хотим преодолевать свою слабость, осознание неотвратимости будущего укрепляет нас в нашем отказе от действия.



Что же касается самого стремления ограничиваться в объяснении того или иного явления действительности (в нашем случае - социальной, человеческой действительности) перечислением ряда якобы самостоятельных по отношению друг к другу причин ("факторов"), породивших это явление (в нашем случае -"внутренних личностных факторов" и "внешних социальных факторов") - и не идти дальше, к общей основе, из которой в действительности вырастают все эти причины, то будет вполне достаточно предоставить слово Плеханову и Троцкому, давным-давно исчерпывающе разъяснившим недостаточность такого подхода для научного познания:

"...покойный Каблиц написал статью: "Ум и чувство, как факторы прогресса", -в которой, ссылаясь на Спенсера, доказывал, что в поступательном движении человечества главная роль принадлежит чувству, а ум играет второстепенную и к тому же совершенно подчиненную роль. Каблицу возражал один "почтенный социолог", выразивший насмешливое удивление по поводу теории, ставившей ум "на запятки". "Почтенный социолог" был, разумеется, прав, защищая ум. Однако он был бы гораздо более прав, если бы, не касаясь сущности поднятого Каблицем вопроса, показал, до какой степени невозможна и непозволительна была самая его

многие утонут. Но участвовать в этом движении с открытыми глазами и с напряженной волей -только это и может дать высшее моральное удовлетворение мыслящему существу!" [648, с. 242].

Подлинное достоинство индивидуальной личности - не в том, чтобы, живя, не играть вообще никакой роли (мнение Шекспира о том, что весь мир - театр, а люди в нем - актеры, совершенно справедливо и будет оставаться таковым до тех пор, пока существуют индивидуальные личности; пытаться опровергнуть это мнение своей жизнью и вместе с тем оставаться индивидуальной личностью - столь же бесполезное занятие, как и пытаться поднять себя самого за волосы), а в том, чтобы выбрать достойную роль (достойную - значит, такую, прожив которую, вы превзойдете себя нынешнего) и наполнить ею свою жизнь без остатка, сделать эту роль своей подлинной жизнью. И хотя выбор этой роли, разумеется, будет обусловлен теми причинами, которые сформировали ваш характер со всеми его противоречиями, - тем не менее, именно в этом выборе и реализуется свобода, возможная лично для вас. Реализуется та свобода, которую вы будете способны вынести - обнаружив при этом, что вынесли нечто более тяжкое, чем то, на что были способны в начале своего пути, когда еще только что сделали свой выбор.

Сказанное здесь Н. Г. Чернышевский в свое время выразил гораздо более коротко и емко:

"Действуя сообразно с законами природы и души и при помощи их, человек может постепенно видоизменять те явления действительности, которые несообразны с его стремлениями, и таким образом постепенно достигать очень значительных успехов в деле улучшения своей жизни и исполнения своих желаний" [цит. по: 468, с. 62].

380

постановка. В самом деле, теория "факторов" неосновательна уже сама по себе, так как она произвольно выделяет различные стороны общественной жизни и ипостазирует их, превращая их в особого рода силы, с разных сторон и с неодинаковым успехом влекущие общественного человека по пути прогресса. Но еще более неосновательна эта теория в том виде, какой она получила у Каблица, превращавшего в особые социологические ипостаси уже не те или другие стороны деятельности общественного человека, а различные области индивидуального сознания. Это поистине Геркулесовы столбы абстракции; дальше итти некуда, потому что дальше начинается комическое царство вполне уже очевидного абсурда. Вот на это-то и следовало "почтенному социологу" обратить внимание Каблица и его читателей. Обнаружив, в какие дебри абстракции завело Каблица стремление найти господствующий "фактор" в истории, "почтенный социолог", может быть, невзначай сделал бы кое-что и для критики самой теории факторов. Это было бы очень полезно всем нам в то время. Но он оказался не на высоте призвания. Он сам стоял на точке зрения той же теории, отличаясь от Каблица лишь склонностью к эклектизму, благодаря которому все "факторы" казались ему одинаково важными. Эклектические свойства его ума особенно ярко выразились впоследствии в нападках его на диалектический материализм, в котором он увидел учение, жертвующее экономическому "фактору" всеми другими, и сводящее к нулю роль личности в истории. "Почтенному социологу" и в голову не приходило, что диалектический материализм чужд точки зрения "факторов" и что только при полной неспособности к логическому мышлению можно видеть в нем оправдание так называемого квиетизма. Надо заметить, впрочем, что в этом промахе "почтенного социолога" нет ничего оригинального: его делали, делают и, вероятно, долго еще будут делать многие и многие другие ..." [517, с. 273-274].



"Разные стороны своей общественной деятельности люди называют факторами, придают этому понятию сверхобщественный характер и свою собственную общественную деятельность суеверно объясняют затем как продукт взаимодействия этих самостоятельных сил. Откуда взялись факторы... на этом официальная эклектика едва останавливается" [651, с. 126-127].

"Для материалиста и религия, и право, и мораль, и искусство представляют собою отдельные стороны единого, в основах своих, процесса общественного развития. Отчленяясь от своей производственной основы, усложняясь, закрепляя и детализируя свои особенности, политика, религия, право, этика, эстетика остаются функциями социально-связанного человека и подчиняются законам его общественной организации. Идеалист же видит не единый процесс исторического развития, выдвигающий из себя необходимые органы и функции, а пересечение, сочетание или взаимодействие неких самодовлеющих начал - религиозных, политических, юридических, эстетических и этических субстанций, которые в

Например, Симона де Бовуар, пытавшаяся критиковать "экономический монизм" Энгельса в женском вопросе [795, р. 59-67].

Плеханов оказался пророком: сегодня и "теория факторов" правит бал в науке в гораздо большей степени, чем в его время, и исторический (он же диалектический) материализм постоянно упрекают в "сведении всего многообразия человеческого существования к экономическому фактору", не замечая того, что диалектический материализм вообще отрицает объективное существование "факторов", видя в представлении о независимых друг от друга причинах любого данного явления лишь промежуточную ступень на пути к отысканию общего корня, всегда существующего у всех необходимых и существенных причин любого явления действительности. Почему дело обстоит таким печальным образом? - Да потому, что для отыскания общего корня разнообразнейших причин необходим вечно беспокойный и безгранично дерзкий прометеевский дух; а по причинам, о которых мы уже говорили в четвертой главе нашего исследования, прометеи в наше время почти совсем перевелись - и все вокруг заполонили ученые гномы...

381

собственном наименовании находят уже свое происхождение и объяснение. Гегелевский идеализм (диалектический) низлагает по-своему эти субстанции (они же вечные категории), сводя их к генетическому единству. Несмотря на то, что это единство у Гегеля - абсолютный дух, прорастающий в процессе своего диалектического проявления разными «факторами», гегелевская система - не потому, что она идеалистична, а потому, что она диалектична, - дает не худшее в своем роде представление об исторической действительности, чем вывернутая наизнанку перчатка о руке человека. Что же касается формалистов (гениальнейший из них Кант), то они берут не динамику развития, а его поперечный разрез в день и час их собственного философского откровения. На разрезе они обнаруживают сложность и множественность своего объекта (не процесса, ибо они не мыслят процессами). Сложность они расчленяют и классифицируют. Элементам они дают названия, которые сейчас же превращаются в сущности, в под-абсолюты без роду, без племени: религия, политика, мораль, право, искусство... Тут уже не вывернутая наизнанку перчатка истории, а содранная с отдельных пальцев кожа, просушенная до степени полной абстракции, причем рука истории оказывается продуктом «взаимодействия» большого, указательного, среднего и прочих «факторов»" [650, с. 144-145].



Как видим, с "теорией факторов" все настолько ясно, что, казалось бы, дальше некуда. Тем не менее, давным-давно опровергнутый "факторный подход" сегодня в высшей степени популярен - в силу того, что социальные причины, предрасполагающие мозги ученой публики к этому подходу, действуют в наше время с огромной силой. Таким образом, как это ни удивительно, непопулярность диалектического (он же исторический) материализма и популярность "теории факторов" в наше время доказывают правоту исторического материализма, подтверждая, что образ мыслей масс в целом и каждого отдельного индивида в частности, взятый во всей своей конкретности, многообразии и изменчивости, определяется развитием производительных сил и производственных отношений.


Каталог: book -> philosophy
philosophy -> Петр Алексеевич Кропоткин Взаимопомощь как фактор эволюции
philosophy -> Нет, речь идет о тех новых смыслах, которые старые понятия обретают здесь и сейчас. В книге даны все современные понятия, отражены все значимые для судьбы мира и России личности и события
philosophy -> Пьер Абеляр Диалог между философом, иудеем и христианином Предисловие к публикации
philosophy -> Е. В. Золотухина-Аболина Повседневность: философские загадки Москва 2005
philosophy -> Славой Жижек Хрупкий абсолют, или Почему стоит бороться за христианское наследие
philosophy -> Е. С. Решетняк Давидович В. Е. Д34 в зеркале философии. Ростов-на-Дону: изд-во "Феникс", 1997. 448 с. Эта книга
philosophy -> Эллинистически-римская эстетика I-II веков
philosophy -> Книга небес и ада ocr busya «Хорхе Луис Борхес, Адольфо Биой Касарес «Книга небес и ада»
philosophy -> Роберт л. Хаилбронер


Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   28   29   30   31   32   33   34   35   36


©netref.ru 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет